lybs.ru
И прописные истины требуют, чтобы их время напоминали. / Максим Рыльский


Книга: Плутарх Агид и Клеомен Перевод И. Кобова


Плутарх Агид и Клеомен Перевод И. Кобова

© Plutarch

© Й.Кобів (перевод), 1991

Источник: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. К.: Днепр, 1991. 448 с. С.: 239-382.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

Агид

Клеомен

Примечания

АГИД

1. Не без оснований и просто-таки вполне справедливо некоторые считают, что миф о Іксіона (1) придуман в отношении людей, яг гоняются за славой. Потому как Іксіон вместо Геры в объятиях держал похожую на нее облако и оттуда появились на свет кентавры, так и честолюбці, пропадая за славой, которая есть только нужденною призраком добродетели, не творят ничего благородного и ценного, а осуществляют немало неправильных поступков или таких, которые являются смесью добра и зла. Они, заполоненные каждый раз другим порывом, становятся жертвой зависти и других человеческих страстей, так что к ним можно отнести слова поэта Софокла, в одном из его произведений говорят пастухи свои стада:

Мы их власть имущие, и их слуги мы,

Хотя они молчат, их слушать надо нам (2).

Действительно, государственные деятели, в угоду страстям и капризам толпы, по сути, становятся ее слугами, чтобы только заслужить название «вождей народа» и «правителей». Сравнить их можно с начальниками носовой части корабля (3), которые, хоть море перед кораблем видят лучше и раньше, чем стерничі, однако постоянно оглядываются на них и выполняют их распоряжения. Так же государственные деятели, которые видят перед собой только собственную славу, на самом деле, являются слугами толпы и только на словах ее руководителями.

2. Человеку действительно совершенной и благородной в полном смысле этого слова слава вообще не нужна, разве та, которая открывает ей дорогу к общественной деятельности и завоевание доверия среди граждан. Только людям молодым, честолюбивым допустим в меру гордиться славными и хорошими поступками. Ибо добродетели, которые у людей в этом возрасте только начинают зарождаться и пароститися, сначала, как говорит Теофраст (4), вступают в силу от похвал, а впоследствии развиваются уже, имея подпора в благородном образе мышления. Любая чрезмерность опасна во всех отношениях, а чрезмерное тщеславие на государственной ниве просто-таки губительно. Потому что людей, достигших большой власти, оно доводит до безумия и явного безумия, когда они перестают считать достойными славы добрые поступки, а, наоборот, наибольшим считают добром то, что приносит славу.

Однажды Фокіон (5) сказал Антипатру (6), который требовал от него сделать что-то, что противоречило добропорядочности: «Я не могу быть для тебя другом и ласковым догідником в одном лице». Государственный деятель должен обратиться с такими или подобными словами к народу: «Не можете, граждане, иметь во мне одновременно и правителя и прислужника». Иначе все получится точь-в-точь, как со змеей в басне: ее хвост взбунтовался против председателя, требуя, чтобы и он по очереди показывал дорогу, а не всегда только сзади плелся. А когда хвост занял место впереди, то мимо бездумно, так что и себя погубил позорно и голову разбил на скопление, потому что она вопреки природе вынуждена была идти за слепой и глухой частью тела как за поводырем (7). Известно, что такая судьба достается многим государственным деятелям, которые все делают в угоду народу. Попав в зависимость от толпы, которая наугад гонит вперед в мимолетном порыве, они потом могут уже ни остановиться сами, ни противодействовать смуте.

Такие мысли о том, к чему приводит погоня за славой среди толпы, пришли мне в голову, когда я размышлял над судьбой братьев Тиберия и Гая Гракхов: их, прекрасных от природы людей, прекрасно воспитанных, которые руководствовались в общественной деятельности благороднейшими побуждениями, погубила не столько безграничная жажда славы, сколько - страх перед безславністю, страх, который имел вполне благородные основания. Потому, получив среди сограждан большую любовь и поддержку, они стеснялись остаться у них в долгу и, постоянно стараясь полезными для народа мерами превзойти обнаруженные им почести и получая за это еще большие доказательства благодарности и доверия, вступили в своего рода честолюбне соревнования с народом и вообще не заметили, как оказались в положении, где и двигаться дальше не было для них почетно, и останавливаться было позором. Сравнить с ними можно двух спартанских вождей народа - царей Агида и Клеомена. Ибо и они, как Гракхи, хотели помочь простонародья и, пытаясь восстановить справедливый общественный строй, уже давно подзабытый, так же стали жертвой ненависти со стороны власть имущих, которые не хотели лишиться своих нынешних привилегий и власти. Братьями, правда, эти два спартанцы не были, но родственными и братскими были их общественные цели, которые они ставили перед собой и подоплека которых также было одинаковое.

3. Как только укоренилось в Спарте стремление к серебра и золота (8), вслед за приобретением богатства появились алчность и скупость, а вместе с пользованием им пришли роскошь, распущенность и расточительность. Потеряла тогда Спарта большинство своих прекрасных примет и, попав в жалкое не достойное ее славного прошлого положение, находилась я нем, пока царями стали Агид и Леонид. Агид, из рода Евріпонтідів (9), сын Евдаміда, был шестым царем после Агесілая (10), который прославился своими походами в Азию и справедливо считался когда-то самым выдающимся деятелем среди греков. Сыном Агесілая был Архидам, который погиб в Италии у Мандурія в битве с мессапіями (11). В Архидама было два сына: старший Агид и младший Евдамід, который после гибели бездетного Агида в битве с Антіпатром круг Мегалопо-ля (12) унаследовал царский титул. Сыном этого Евдаміда был также Архидам, сыном же Архидама - еще один Евдамід, отец того Агида, чья жизнь мы здесь описываем (13). Леонид, сын Клеоніма, происходил из другой царской семьи, которая царила в Спарте, а именно от агіадів. На трон он вступил восьмым после того Павсания, который разгромил Мардония в битве круг Платей (14). У Павсания был сын Плістоанакт, в Плістоанакта - Павсаний, который бежал из Спарты в Тегею (15), а царем на его место встал старший сын Агесіполід, после смерти же бездетного Агесіполіда царская власть досталась младшему сыну Павсания Клеомброту. У того родился сын Агесіполід и Клеомен, из которых первый господствовал недолго и умер бездетным, а Клеомен, который правил после него, пережил старшего из своих сыновей Акротата и оставил младшего сына Клеоніма. Однако не он стал царем, а Арей, внук упомянутого ранее. Клеоніма и сын Акротата. Арей погиб в бою под Коринфом (16), а царем стал его сын Акротат. Тот тоже погиб вскоре, разгромлен тираном Арістодемом в битве круг Мегалополя, оставив жену беременной. Она родила мальчика, опекуном которого стал сын Клеоніма Леонид. А когда ребенок умер, не достигнув зрелого возраста, царская власть перешла к Леониду, которого невзлюбил простой народ. Хоть в Спарте тогда начался общий упадок и разврат охватила всех без исключения, однако Леонид намного дальше чем другие, отошел от обычаев предков, потому что долгое время слонялся по дворцах персидских сатрапов, служил Селевку (17), а теперь беззастенчиво проявлял азиатскую надменность как в пользовании царской властью, которая должна подчиняться законам, так и в своем отношении к греческим дел...

4. Что касается Агида, то он благородством мышления и величием духа намного превзошел не только Леонида, но и почти всех царей, которые правили в Спарте после Агесілая Великого. Ему не исполнилось еще и двадцати лет, когда он стал царем. Он был воспитан в богатстве и довольстве женщинами - матерью Агесістратою и бабой Архідамією, которых считали самыми богатыми среди лакедемонян. Но Агид сразу объявил войну наслаждениям, снял с себя украшения, которые, по представлениям всех, имели добавлять его внешности особенного блеска и привлекательности, и решительно отказался от любых утех и расточительства. Он гордился своим грубым спартанским плащом, хотел пользоваться спартанским столом и вообще вел спартанский образ жизни, причем говорил, что царская власть нужна ему лишь для того, чтобы иметь возможность с ее помощью возродить древние законы и обычаи.

5. Начало упадка и болезни спартанской государства приходится примерно на то время, когда спартанцы, сломив могущество афинян (18), наполнили свой город золотом и серебром. И пока оставался в силе закон Ликурга (19) о количестве семей при наследовании, пока отец передал свою собственность только сыну, то этот порядок и эта имущественное равенство определенной степени спасали государство от всяких других бед. А изменилось все, когда ефором стал какой-то Епітадей, человек влиятельный, но дерзкая и тяжелого характера. Он, поссорившись с сыном, предложил ретру (21), по которой каждому предоставлялось право отдавать при жизни или отписывать в завещании свой дом и земельный надел кому угодно по своему желанию. Епітадей внес этот законопроект, чтобы успокоить свой гнев, а другие приняли его и утвердили под влиянием користолюбності и таким образом загубили то, что было разумное в общественном строе. Потому что с тех пор власть имущие начали приобретать землю, не зная меры, беспощадно отодвигали тех, кто имел право на наследство, поэтому вскоре богатства скопились в руках немногих, а государство от этого начала беднеть. Общая бедность вместе с завистью и неприязнью к маєтних вызвала равнодушие к доброму и прекрасному, потому что верх взяли низкие чувства. Спартанцев осталось не более семисот человек, и из них, может, только сотня имела землю и наследственное имущество, а остальное граждан была безмаєтною и бесправной чернью и проживала в городе. Чернь в случае необходимости неохотно, без задора становилась на защиту Спарты от нападений внешних врагов, зато всегда ждала удобного случая совершить государственный переворот и изменить существующий порядок.

6. Исходя из таких соображений, Агид, который считал своим благородным задачей установить имущественное равенство граждан и пополнить их число, начал испытывать настроение народа. Молодежь, над всякое надежду, сразу откликнулась на слова Агида, готова была вместе с ним воскресить древние спартанские добродетели, и ради свободы сменила образ жизни, как будто одежду. Не то было с людьми старшего возраста. Они насквозь пропитаны порчей, никак не желали возвращения Лікургових порядков, они чувствовали себя так, как беглые рабы, когда их ведут обратно к дому строгого рабовладельца. Следовательно, они поносят Агида за то, что он выражает недовольство нынешним положением и тоскует по давно відгомонілою величием Спарты. В конце концов, и между пожилыми людьми были такие, что вихвалювали честолюбивые и благородные замыслы Агида, в частности Лисандр, сын Либия, Мандроклід, сын Екфана, и Агесілай поощряли его к осуществлению своих начинаний. Лисандр наслаждался большим уважением среди сограждан, а Мандрокл превосходил всех греков умением вести тайные дела, с отвагой и сочетая осторожность. Дядя царя, Агесілай, талантливый оратор, но человек распущенный и грошолюбна, делал вид, что откликнулся на наущения и просьбе своего сына, Гиппомедонта, прославленного подвигами в нескольких войнах. Гиппомедонт мог здесь подать большую помощь благодаря любви, которую испытывала к нему молодежь. Однако, правду говоря, настоящей причиной, которая побудила Агесілая присоединиться к начинаниям Агида, был избыток долгов, от которых он надеялся освободиться при изменении государственного устройства. После того как Агид сумел склонить на свою сторону дядю, он сразу попытался с его помощью привлечь к задуманному делу свою мать, сестру Агесілая, которая пользовалась в Спарте большим влиянием через множество зависимых от нее людей, должников и друзей. Кроме того, п влияние на ход государственных дел не раз имел решающее значение.

7. Однако, теперь, услышав эти замыслы, Агесістрата поначалу испугалась и стала убеждать сына, чтобы он отказался от своих начинаний - они, мол, невыполнимые и ненужные. Однако, Агесілай взялся доказывать ей, что эти начинания имеют целью общее благо и будут успешно совершены с большой пользой для Спарты, да и сам Агид просил мать пожертвовать богатством ради его славы и доброго имени среди граждан: «Ведь деньгами,- доказывал он ей, мне не под силу тягаться с другими царями, ибо слуги сатрапов и рабы наместников Птолемея и Селевка (22) богаче всех спартанских царей вместе взятых, но если своей умеренностью, простотой и величием духа я возьму верх над их роскошью, если установлю среди граждан имущественное равенство и введу одинаковый для всех образ жизни, то, безусловно, получу имя и славу поистине великого царя».

Поражены этими честолюбивыми замыслами молодого Агида, обе женщины в конце концов изменили свое мнение и настолько увлеклись, если можно так выразиться, этим безудержным стремлением юноши к благородной славы, что теперь уже сами подбадривали и подгоняли Агида к осуществлению его начинаний. Более того, они приглашали к себе знакомых и убеждали их поддержать молодого царя, разговаривали с женщинами, потому что знали, что лакедемоняни издавна охотно прислушивались к советам женщин, и гораздо больше позволяли им вмешиваться в общественные дела, чем себе - в дела домашние. Почти все богатства Лаконии находились в то время в руках женщин, и именно это обстоятельство в значительной степени затрудняла и тормозила начинания Агида. Потому что большинство женщин неблагосклонно отнеслась к его намерений, потому что не хотели отказаться от роскоши, в которой они, не имея представления о благородные ценности, видели свое счастье, а также осознавали, что новый порядок положил бы конец их значению и влиянию, которые им давало богатство. Они обратились ко второму царя Леонида, с назойливыми просьбами, чтобы он, как старший по возрасту, протиставився начинаниям Агида и усмирил его. Леонид, обычная вещь, очень хотел стать на сторону богачей, но из страха перед народом, который выступал за перемены, явно никаких мер против Агида не употреблял, и лишь тайком старался этому делу вредить и окончательно расстроить ее. С этой целью он клеветал Агида перед высокими служащими в Спарте, вроде молодой царь обещает бедноте имущество богатых взамен на тираническую власть для себя. Раздачей земли и отменой долгов он якобы хочет купить себе юрму охранников, а не купить для Спарты граждан.

8. Однако благодаря мерам Агида ефором был избран его сторонник, Лисандр. Через него Агид сразу предложил старейшинам (23) ретру, главные статьи которого были такие: все долги должникам отменяются, земля распределяется заново. Полоса земли между Пелленським видолинком и горой Тайге-том, Малеєю и Селласією(24) будет поделена на четыре тысячи пятьсот участков, земля за пределами этой полосы - еще на пятнадцать тысяч участков, которые должны отойти к периеки , способных носить оружие, а внутренняя полоса с четырьмя с половиной тысячами участков будет предоставлена самим спартанцам, число которых должно пополниться за счет периеки и иностранцев, которые получили старательное воспитание, хороших на красоту, в расцвете возраста, все спартанцы будут составлять пятнадцать фідітіїв по четыреста и по двести человек и вести такой образ жизни, который вели их предки Фідітій - совместная трапеза в древней Спарте и одновременно совокупность участников такой трапезы.

9. Такой законопроект был подан Совете старейшин. И поскольку старейшины не смогли прийти к единому мнению относительно него, то Лисандр созвал народное собрание и сам выступил перед гражданами. А Мандроклід и Агесілай призывали народ не обращать внимание на горстку людей, которые глумятся из простонародья, и не относиться безразлично к тому, что Спарта потеряла свое достоинство и уважение. «Вспомните,- говорили они,- древние предсказания, которые уговаривали остерегаться користо-любності, как губительного для Спарты зла. Не забывайте и про недавнее предсказание, которое принесено нам от Пасифаи!»

Храм же Пасифаи и оракул содержится в Таламах (26). Пасифая, по одному преданию, была дочерью Атланта, и от Зевса родила сына Аммона, по мнению других, в Таламах умерла Кассандра (27), дочь Приама, получившая имя Пасифаи за то, что всем открывала будущее (28). Опять же Філарх (29) доказывает, что речь идет о дочери Амікла на имя Дафна (30), которая, убегая от влюбленного в нее Аполлона, превратилась в лавровое дерево, а бог почтил ее, наделив даром прорицания. Поэтому упомянутые ораторы напоминали теперь, что и оракул Пасифаи повелел спартанцам установить у себя равенство для всех согласно закону Ликурга.

В заключение перед собравшимися спартанцами выступил царь Агид и в короткой речи заявил, что делает большой вклад в построение нового общественного строя - первым отдает в общее пользование все свое огромное личное имущество, которое состоит из пахотной земли и пастбищ, а также из шестисот талантов денег. То же самое готовы сделать его мать и бабка, а также его друзья и родственники - крупнейшие богачи среди спартанцев.

10. Народ был поражен таким великодушием молодого Агида и обрадовался несказанно, что почти через триста лет явился наконец царь, достойный Спарты. Зато тогда с особым ожесточением выступил против Агида царь Леонид. Он осознавал, что когда и он вынужден будет поступить так же, то не будет иметь такой же благодарности от сограждан, потому что хоть все отдадут нажитое ими имущество, честь полностью достанется только тому, кто первый показал в этом пример, то есть Агіду. Тем-то Леонид задал Агіду вопрос: «Как ты думаешь, был Ликург справедливым и порядочным человеком?» А когда получил утвердительный ответ, снова спросил: «А разве Лікур выдал какой-нибудь закон об отмене долгов или о предоставлении гражданских прав чужакам? Он, который считал, что без изгнания чужаков не может быть речи о здоровое общество?» На это Агид ответил ему так: «Нет ничего удивительного в том, что ты, Леонид, который воспитывался в чужих краях и наплодил детей с дочками сатрапов, не знаешь законов Ли-кург. Он-потому что вместе с монетой изгнал из Спарты долги и ссуды денег. Не знаешь также, что он не столько косо смотрел на чужаков, которые поселялись в городах, сколько на людей, у которых обычаи и образ жизни отличные от спартанских. Таких-то людей он действительно выгонял, но не из личной не-хите них, а потому, что боялся, чтобы они, общаясь со спартанцами, не привили им жажду наживы, роскошь и распущенность. Ведь Терпанд, Фалет и Ферекида (31) были чужаки, но в своих песнях и поучениях высказывали взгляды, близкие к взглядам Ликурга, и зажили в Спарте большого уважения. А ты, Леонид,- говорил дальше Агид,- хвалишь Екпрета, который, будучи ефором, отрезал топором музыканту Фрінніду (32) на кифаре две струны из девяти. Хвалишь также тех, кто подобным образом обошелся с Тимофеем (33), а меня ганыш за то, что я хочу изгнать из Спарты роскошь, расточительность и чванство! Но те люди были всего-навсего против чрезмерной вычурности и изысканности в музыке. Они хотели, чтобы эти недостатки не развились дальше, когда уже нехватка ритма и благозвучия в жизни и обычаях приводит государство к внутреннему разладу и дисгармонии».

11. После этой речи народ стал на сторону Агида, а богачи обратились к Леониду с просьбой защитить их. Они также просили помощи у старейшин, которые были наделены правом рассматривать предварительно законопроекты, выносимые на народное собрание, и своими уговорами добились того, что количество голосов против принятия ретри была на один голос больше, чем за ее принятие. Тогда Лисандр, который еще остался ефором, решил привлечь Леонида к суду на основании древнего закона, который запрещал Геракліду иметь детей с чужестранкой, а тех, кто уезжал из Спарты и переселялся в другую страну, осуждал на смерть. Однако выступать с обвинением против Леонида Лисандр подговорил других, а сам вместе с товарищами по должности стал наблюдать за появлением на небе особого знамения. Дело в том, что каждые девять лет эфоры в ясную, но безлунную ночь, садятся вместе и молча смотрят на небо. Если тогда из одной его части перелетит на вторую звезда, они начинают против царей судебное преследование за неуважение к богам и лишают их власти до того времени, пока из Дельф или из Олимпии не придет оракул, который оправдывает обвиняемых царей. Поэтому Лисандр объявил, что ему явилось такое знамение и привлек Леонида к судебной ответственности. Он выставил свидетелей, которые заявили, что тот прижил себе двое детей с азиаткой, которую отдал ему за женщину какой-то начальник конницы царя Селен-ка, но поскольку она презирала и ненавидела Леонида, он повернулся против своего желания в Спарту и тут захватил трон, потому что других наследников трона не было. Одновременно Лисандр уговорил зятя Леонида, Клеомброта, который также был царского происхождения, предъявить свои права на царскую власть. Напуганный Леонид бежал, ища убежища в храме Афины Міднодомної(35). Вместе с ним ушла туда его дочь, которая покинула Клеомброта. Леонида вызвали в суд, но он не появился. Тогда спартанцы лишили его царского трона и передали его Клеомброту.

12. Тем временем закончился срок пребывания Лисандра (35) на должности ефора, и он потерял власть. Новоизбранные эфоры сразу разрешили Леониду покинуть его убежище, а Лисандра и Мандрокліда выдвинули обвинение в том, что они противозаконно подали предложение об отмене долгов и распределение земли. Обвиняемые, видя, что туго, уговаривали царей проявить единодушие и не обращать внимания на решение эфоров. Ведь вся сила и значение эфоров,- говорили они,- заключается в несогласии между царями, потому что эфоры должны отдавать свои голоса за того царя, чья мысль правильная, когда второй царь задумывает что-то неполезное. Если, однако, оба цари имеют одинаковые взгляды, то тогда их власть непоколебима, и эфоры, выступая против царей, действуют противозаконно, потому что они должны действовать как посредники в спорах между царями, а не вмешиваться в дела, когда те единодушны. После того как обвиняемым удалось убедить царей, они вышли на майдан в сопровождении своих друзей, согнали эфоров с их кресел и назначили новых, в числе которых был и Агесілай. Затем они вооружили много молодежи и освободили заключенных из тюрем, тем самым нагнав незаурядного страхе противникам, которые ждали, что теперь посыпятся смертные приговоры. Однако цари не казнили никого, наоборот, когда Леонид тайно бежал в Тегею, спасаясь от убийц, которых послал вдогонку за ним Агесілай, Агид, узнав об этом, послал верных ему людей, которые взяли под защиту Леонида и в безопасности доставили в Тегею.

13. В то время, как дело успешно продвигалось вперед, и никто уже не стоял ей на пути и не отрицал, вдруг нашелся один человек, который все погубила и погубила. А сделал это Агесілай, который исказил самый благородный, в полном смысле этого слова, спартанский замысел най-более позорным из пороков - стяжательством. Агесілай имел много чрезвычайно урожайной земли, но по уши был в долгах, а что оплатить их никак не мог и в то же время не хотел потерять свои землевладения, то начал убеждать Агида, когда тот одновременно осуществит оба свои намерения, в Спарте могут возникнуть большие беспорядки; и когда землевладельцев задобрить сначала отменой долгов, то они потом спокойно и легко согласятся на передел земли. Так думал и Лисандр, кстати, обманутый Агесілаєм. В конечном счете, все принесли с собой на майдан долговые расписки - в Спарте они называются «кларіями»,- сложили их в кучу и сожгли. Когда пламя поднялось высоко вверх, богачи и ростовщики расходились крайне расстроены, а Агесілай, словно издеваясь над ним, воскликнул, что никогда еще не видел более яркого света и чистого огня.

Народ теперь требовал немедленно переделить землю. Цари даже дали такой приказ, однако Агесілай находил всевозможные препятствия, выкручивался на все лады и затягивал дело до тех пор, пока Агіду не пришлось выступить в поход, ибо ахейцы (36), союзники Спарты, просили помощи, боясь, что етолійці (37) через Мегариду (38) нападут на Пелопоннес. Чтобы помешать этому приступу, ахейский полководец Арат собрал войско и свои начинания написал эфо-рам.

14. Эфоры тотчас отправили к Арата Агида, который проявлял честолюбивый пыл и гордился преданностью своих воинов. Это были в основном люди молодые и бедные, которые, едва освободившись от долгов, лелеяли надежду, что после возвращения с войны получат землю. Тем-то они горели желанием показать себя перед Агідом в наилучшем свете. Своим поведением они вызвали недоумение у жителей городов Пелопоннеса, через которые проходили, потому что не приносили им никакой вред, маршировали спокойно и почти без шума, так что все греки только дивились, какой то порядок должен быть в спартанском войске когда-то давно под предводительством славного Агесілая или Лисандра или незапам'ятного Леонида(39), если теперь спартанские воины показывают такие образцы уважения и страха перед юношей, моложе чуть ли не от каждого из них. В конце концов и сам юный Агид был предметом общего удивления и уважения за свою простоту, трудолюбие, скромную одежду и оружие, которые ничем не отличались от обычного доспеха воина. Но богачам не к душе были нововведения Агида, потому что они боялись, чтобы его действия временем не стали для простого народа побуждением к беспорядкам, а он - образцом истинного правителя.

15. Соединившись возле Коринфа с Аратом, который еще окончательно не решил, когда дать противнику бой и как выстроить войско, Агид проявлял готовность драться и отвагу, но не необдуманную и отчаянную. Он утверждал, что, по его мнению, следует вступать в решительный бой, чтобы не дать врагу пройти через ворота Пелопоннеса, и не допустить, Что война перенеслась в глубь полуострова. Однако он заметил, что поступит так, как сочтет целесообразным Арат, ибо Арат старший возрастом за него и стоит на чолГ ахейцев, а он, Агид, пришел не для того, чтобы командовать ими, а чтобы подать им помощь в борьбе с общим врагом. А Батон из Синопы (40), наоборот, утверждает, будто Агид был против битвы, хоть на ней настаивал Арат, но Батон просто не читал того, что об этом пишет сам Арат. Потому что, оправдывая свое положение, Арат пишет, что поскольку крестьяне уже успели свезти с полей весь урожай, он считал целесообразнее оставить врагам дорогу свободной для вступления в Пелопоннес, чем рисковать, решая в битве судьбу ахейцев в целом. Итак, отказавшись от мысли о решающую битву, Арат, поблагодарив союзникам и похвалив их, отправил их домой. Тогда и Агид направился назад в Спарту, где тем временем дошло до беспорядков и больших перемен.

16. Дело в том, что Агесілай, став ефором и освободившись от печали, которая его до сих пор угнетала, не чурался теперь никакого противозаконного поступка, чтобы только он давал ему денежную выгоду. Так, он, нарушая освященный обычаем порядок, потому что еще не пришел срок, которого требовал круг времени, вставил в год тринадцатый месяц (41), чтобы брать за него дополнительный налог. Боясь возмездия со стороны тех, кого он обижал, ненавистный для всех спартанцев, он удерживал вооруженных охранников и ходил в дом Совета только в их сопровождении. Он отчетливо давал понять, что одного из царей должен ни за что, а до Агида сохраняет определенную видимость уважения скорее как к своего родственника, чем как к царю. К тому же он распространял слухи, что останется ефором и на следующий срок. Но именно поэтому его враги, чтобы не допустить этого, сговорились между собой и на глазах у всех вернули в Спарту Леонида с Тегее и снова отдали ему трон, причем народ на это охотно согласился, потому что никто не скрывал своего возмущения по поводу того, что их беззастенчиво обмануты обещанием передела земли.

Агесілая спас, втайне выведя из города, его сын Гиппомедонт, которого все любили за его мужество и который просил сограждан помиловать отца. Из царей Агид вынужден был искать защиты в храме Афины Міднодомної, а Клеомен отправился просить убежища в храм Посейдона, потому что видно было, что Леонид испытывает к нему большую ненависть, чем к Агида. Так и было: Леонид, не трогая пока что Агида, пришел к Клеомброта в сопровождении воинов и гневно корил его за то, что он - его зять - совершил зло своему тестю, отняв у него царскую власть и выгнав с родины.

17. Клеомброт, который не имел чем оправдать себя, сидел с похнюпленою головой и молчал. Вместе с ним была Хілоніда, дочь царя, которая раньше, когда отец попал в опалу, считала отцовскую обиду своей несправедливостью, и когда Клеомброт стал царем, бросила его, своего мужчину, чтобы разделить горькую судьбу отца. Спустя, когда Леонид находился в изгнании, она скучала по ним и упрекала мужа. Но теперь, когда зашли разительные перемены в судьбах одного и второго, изменилась и она. Люди видели, как она сидела просительницей вместе с Клеомбротом, обнимая его обеими руками, а двое детей льнули к нему с двух сторон. Все глядели на нее с удивлением, все были тронуты до слез ее добротой и любовью к мужу. А она, показывая на свой кое-как накинутый одежду и незачесане волосы, сказала: «Посмотри, отец, как бедно я выгляжу. Однако причиной этого является мое нынешнее сочувствие к Клеомброта, нет, ибо печаль стала моей закадычной подругой и спутницей, как несчастья посыпались на тебя, и ты пошел на изгнание. Как быть мне теперь, когда ты победил и снова стал царем Спарты: мне дальше жить в горе, или надеть на себя роскошные царские одежды и смотреть, как мой муж, который взял меня за жену девушкой, погибнет от твоих рук? В конце концов, если он не сумеет выпросить у тебя помилования и не тронет тебя слезами своих детей и жены, то его постигнет по глупости кара тяжелее, чем задумал ты сам, потому что, прежде чем умереть, он увидит смерть своей дорогой жены. Ведь как я зважусь жить и смотреть в глаза другим женщинам, если ни муж, ни отец не змилостивились надо мной, оставшись глухими к моим просьбам? На мою долю выпало как жене и как дочери разделять обездоленность и позор моих близких! Если у тебя, отче, были какие-то резонные основания жаловаться на моего мужа, то я их отняла, когда стала на твою сторону, когда совместно с тобой терпела беду, которая нас постигла, и таким образом осудила его поступок. В конце концов, ты сам своим поведением показываешь, что такую вину можно понять и оправдать, если царскую власть считаешь настолько ценной и желанной, что, на твой взгляд, справедливо и убить зятя и бездушно относиться к родной дочери».

18. Так горько сетуя, Хілоніда прижалась лицом к голове Клеомброта и помутнілими от слез и скорби глазами обвела присутствующих. Леонид после короткого совещания с друзьями приказал Клеомброту встать и забраться вон на изгнание, а дочь уговаривал остаться и не покидать отца, который ее так любит, что ради нее пожалел ее мужа. Но убедить ее он так и не смог. Она подала одного ребенка мужчине, который встал, вторую взяла на руки сама и, поцеловав алтарь бога, пошла вместе с Клеомбротом на изгнание. И если бы Клеомброт не был ослеплен жаждой пустой славы, считал бы изгнание с такой женой большим счастьем, чем царскую власть.

Избавившись Клеомброта и отстранив от власти до нынешних эфоров, Леонид назначил других и стал подстерегать на жизнь Агида. Сначала он уговаривал царя выйти из убежища и править, как и раньше: граждане, мол, ему прощают, потому что понимают, что он как человек молодой и честолюбивый стал жертвой козней Агесілая. Но Агид, заподозрив в этом что-то неладное, оставался в храме, поэтому Леонид наконец перестал врать и лицемерить и прибег к других козней. Агида часто посещали и разговаривали с ним Амфарет, Дамохарет и Arcesilaus. Время от времени они брали с собой Агида в баню и после купели снова проводили в храм. Все три были его добрыми приятелями, но Амфарет, незадолго до этого одолжил у Агесістрати несколько дорогих одеяний и волшебства и, чтобы их присвоить, начал замышлять зло против Агида и двух женщин - его матери и бабке. Он, как передают, поддался уговорам Леонида и, кроме того, вступил в заговор против Агида эфоров, к числу которых принадлежал и сам.

19. Агид и дальше находился в храме, лишь изредка выходя в баню. Тем-то решено было схватить его, когда он будет вне пределов храма. «Приятели» подстерегли его, когда он возвращался из бани, вышли ему навстречу, поздоровались и пошли вместе с ним, разговаривая и шутя, как ведется в группе молодых и хороших знакомых. Но как только они подошли к повороту, который вел к темнице, Амфарет, как наделенный властью ефора, схватил Агида за плечо и сказал: «Я веду тебя, Агіде, к эфоров, чтобы ты составил им отчет о своей деятельности». Одновременно Дамохарет, мужчина рослый и сильный, накинул ему на шею плащ и поезд Агида за собой, а другие, как было договорено, толкали его сзади.

Поскольку место было безлюдное, никто не пришел царю на помощь. Так заговорщики бросили Агида в тюрьму. Немедленно появился Леонид с большим отрядом наемников и приказал окружить дом. Эфоры вошли внутрь тюрьмы до Агида и привели с собой тех старейшин, которые были их единомышленниками. Чтобы предоставить расправе над Агідом видимость судебного разбирательства, они потребовали, чтобы он оправдался за свои действия. В ответ молодой царь высмеял их лицемерие. Тогда Амфарет крикнул: «Ты еще пожалеешь и поплатишься за свою дерзость!» Один из эфоров, который сочувствовал Агіду и хотел подсказать ему способ снять с себя вину, спросил его, не действовал ли он по принуждению Леонида и Агесілая. Но Агид ответил, что никто его не заставлял, и только имея перед глазами образ Ликурга, он стремился установить в Спарте такой государственный строй, который был в древности. Тогда тот же эфор спросил его, не раскаивается ли он в своих поступках. На это юноша ответил, что он не раскаивается в самых благородных своих начинаниях и не раскается, даже когда увидит, что ему придется претерпеть самые жестокие муки. Тогда эфоры вынесли ему смертный приговор и приказали стражам повести Агида в так называемую дехаду. Это такое помещение в тюрьме, где осужденных казнят через удушение. Видя, что стражи не решаются подойти к Агида, и даже наемники отворачиваются и отказываются выполнить этот приказ, мол, ни законы, ни обычаи не позволяют поднять руку на особу царя, Дамохарет взялся их ругать и угрожать, а затем сам поезд Агида на место казни.

Тем временем многие уже успели узнать, что Агида схвачено, и у дверей тюрьмы поднялся шум, полыхали факелы, прибежали мать и баба Агида, чтобы спасти его, и требовали, чтобы царь спартанцев стал перед судом всех граждан и защищал себя. Но это только ускорило казнь, потому что эфоры опасались, что когда соберется еще больше народа, то Агида освободят еще этой ночью.

20. Идя на казнь Агид увидел, что один из стражей горько плачет, до глубины проникнут его печальной судьбой, и сказал ему: «Перестань плакать надо мной, человек! Умирая вопреки закону и справедливости, я стою выше своих убийц». С этими словами он без сопротивления позволил накинуть себе на шею петлю.

После этого Амфарет подошел к двери тюрьмы. Тогда Агесістрата упала перед ними как перед давним добрым приятелем сына на коленях с просьбой о помиловании Агида. Амфарет поднял ее с земли и уверял, что Агіду не совершат никакой обиды. Он даже предложил ей, если она хочет пройти с ним к сыну. Агесістрата просила, чтобы вместе с ней впустили мать. На это Амфарет ответил, что он не отрицает. Уронив обеих женщин внутрь, он приказал снова закрыть дверь тюрьмы. Здесь он сперва отдал на казнь Архідамію, старушку уже очень преклонного возраста, которая зажила большого уважения среди спартанских женщин. А когда эта была казнена, говорил впустить также Агесістрату. Увидев мертвого сына на полу и мать, которая висела на петли, она с помощью стражей сняла ее с петли, положила рядом с Агідом и накрыла их. Затем, припав к телу сына и поцеловав его лицо, произнесла: «Синуі твоя чрезмерная доверчивость, твоя кротость и человеколюбие погубили и тебя, и нас с тобой!» Амфарет, который, стоя в дверях, все видел и слышал, подошел ближе к Агесістрати и гневно крикнул: «Если ты разделяешь взгляды сына, то поділиш и его судьбу!» Когда Агесістрату подставили под петлю, она еще сказала такие слова: «только бы это пошло Спарте на добро».

21. Когда весть об этом страшном преступлении облетела город, и из тюрьмы вынесли три мертвых тела, страх перед власть имущими не был настолько большой, чтобы граждане хотя бы пытались хоть немного скрыть свою боль по поводу того, что произошло, и никто уже не сдерживал своей ненависти к Леониду и Амфарета. Повсюду возмущенно говорили, что когда дорийцы населяют Пелопоннес (42), в Спарте не было совершено такого страшного и нечестивого преступления. На царя лакедемонян даже враги не поднимали рук, встретившись с ним на поле боя, отступали из страха и из уважения к его высокого достоинства. Тем-то, несмотря на множество битв, которые велись между лакедемонянами и другими греками вплоть до времен Филиппа (43), только один царь Клеомброт - был убит ударом копья круг Левктр , правда, мессенці утверждают, будто еще царь Теопомп пал на поле боя от руки Арістомена (45), но сами лакедемоняни возражают и доказывают, что Теопомп был только ранен. Так или иначе, здесь существует расхождение мнений. Зато нет сомнения, что Агид был первый из спартанских царей, который погиб, казненный ефорами. А гибель его тем печальнее, что начал он благородную и достойную Спарты дело, да и погиб в таком возрасте, в котором к ошибкам людей относятся снисходительно. Если уж он заслуживал какого-то упрека, то разве со стороны друзей, а не врагов, и прежде всего за то, что сохранил жизнь Леониду и как человек благородного сердца и мягкого нрава слишком доверял людям.

КЛЕОМЕН

1. После смерти Агида (1) его брат Архидам немедленно бежал из Спарты, так что Леонид не успел его схватить, но жену погибшего Агіаду вместе с недавно родившимся ребенком забрал из дома мужа и насильно выдал замуж за своего сына Клеомена, хотя тот для бракосочетания был еще слишком молод. А сделал это Леонид потому, что не хотел, чтобы на ней женился кто-то другой. Дело в том, что Агіада была дочерью Гіліппа и как его наследница должна получить огромный особняк, а гожістю и красотой превосходила всех гречанок, к тому же славилась безупречным поведением. Как передают, она прибегала к всевозможным средствам, чтобы не допустить этого принудительного брака с Клеоменом, и когда вышла за него замуж, хоть и не перестала ненавидеть Леонида, но для своего молодого человека была женой доброй и преданной. Да и Клеомен полюбил ее искренне с первого дня и даже в некоторой степени сочувствовал ее тоске и радостно слушал воспоминания о покойном, часто расспрашивал о жизни и поступки Агида, слушал ее рассказы о его замыслы и взгляды на жизнь.

Клеомен был человеком честолюбивым и великодушной. От природы он был не менее, чем Агид, склонен к самообладанию, сдержанности и скромности в быту, зато не было в нем мягкости и осторожности Агида, наоборот, в его душе сидело словно какое-то острие упорства, которое толкало его каждый раз, когда перед ним появлялась какая-то благородная цель, и он неудержимо рвался к ней. Самое прекрасное дело, на его взгляд, было править людьми, которые сами подчиняются властям, в то же время не менее прекрасным делом он считал укрощать строптивых, силой направляя их на истинную путь.

2. Положение, в котором в то время находилась Спарта, никак не могло нравиться Клеомену. Граждане полностью погружен в бездействие и жизненные наслаждения, сам царь до всего проявлял равнодушие, только чтобы никто не мешал ему жить в богатстве и роскоши. Никто не заботился о общественные дела, потому что каждый думал только о своем доме и собственную выгоду. А о закалке молодежи упражнениями, о привития ей скромности и выдержки, о общественное равенство - все это после гибели Агида и его окружение опасно было даже вспоминать.

Говорят, что Клеомен еще подростком ознакомился с философскими учениями под руководством Сфера с Бористена , который поселился в Спарте и много внимания посвящал учебе ребят и юношей. Этот Сфер был одним из самых знаменитых учеников Зенона с Кітіона. Он полюбил Клеомена за его мужественную натуру и разжег в нем честолюбие. По преданию, знаменитый Леонид (3) на вопрос, каково его мнение о поэте Тіртея (4), дал такой ответ: «Он прекрасно разжигает души молодые!» И действительно, молодежь, воодушевленная его песнями, полна задора, не жалела своей жизни в сражениях. Подобно стоическое учение содержит в себе нечто, что может иметь опасное влияние на сильные и горячие нравы, но если натолкнется на более глубокую и спокойную натуру, производит благотворное воздействие.

3. Когда после смерти Леонида Клеомен вступил на престол (5), он заметил, что граждане крайне разложены. Потому что богачи, которые думали только о собственных утехах и наживу, сторонились общественных дел, а народ, изнемогая от нужды и нищеты, на войну шел нерадо и даже в воспитании потомства проявлял полное равнодушие. Сам Клеомен увидел, что ему осталась лишь пустая название царя, а настоящая власть принадлежит эфорам. Тогда-то созрела у него мысль изменить существующее положение дел и ввести новые порядки. Имел он друга в лице Ксенара, который стал его любимцем (такие отношения спартанцы называют «вдохновенной любовью»). Он начал испытывать этого друга, расспрашивая, что он думает о Агида, что это был за правитель, каким образом и при каких обстоятельствах ступил на свою дорогу. Ксенар очень радушно говорил о тех событиях, рассказывал подробно о их ход, но когда заметил, что Клеомен слишком взволнованно воспринимает его рассказы и нововведения Агида произвели на него очень сильное впечатление, и он имеет охоту слушать все это еще и еще, то в сердцах обругал Клеомена и сказал ему, что он сошел с ума и, в конце концов, перестал встречаться с ним.

Клеомен понял, что и другие настроены так же относительно нововведений, поэтому решил не посвящать никого в свои замыслы. Прежде всего он пришел к выводу, что легче осуществить переворот во время войны, чем в мирное время, и поэтому толкал Спарту на вооруженное столкновение с ахейцами, которые своими действиями не раз давали повод к жалобам. Ибо Арат, влиятельный человек среди ахейцев, с самого начала мечтал о том, Чтобы всех пелопоннесців объединить в один союз. Именно такую цель ставил он перед собой, когда стоял во главе войск в многочисленных походах и долгие годы руководил государством, ибо был убежден, что только такой союз сможет обезопасить Пелопоннес от нападения внешних врагов. Почти все города стали его союзниками, в стороне держались лишь Спарта, Элида(6) и часть жителей Аркадии, которые были зависимы от Спарты. Сразу после смерти Леонида Арат начал беспокоить аркадян, спутошуючи особенно сильно те части Аркадии, которые граничили с Ахайєю. Вот таким образом он хотел проверить настроения среди спартанцев, потому Клеомена, как человека молодую и неопытную, он вообще имел ни за что.

4. Тогда эфоры отправили Клеомена в поход с поручением захватить в первую очередь храм богини Афины неподалеку от города Бельбіни (7). Эта местность лежит при входе в Лаконию. Она была предметом споров между Спартой и Мегалополем (9). Клеомен захватил храм и обвел его стеной. Арат ничего на это не сказал, но ночью отправился с войском, чтобы напасть на Тегею и Орхомен(9). И поскольку предатели в последнюю минуту передумали сдать город, он отступил, убежден, что никто этого похода не заметил. Но Клеомен, изображая из себя наивного, написал ему, как союзнику Спарты, письма с вопросом, куда это он ходил ночным походом. Арат ответил, что ему стало известно, что Клеомен намерен укрепить Бельбіну, и он хотел ему в этом помешать. Тогда Клеомен в новом письме сообщил Арата, принимает к сведению его слова, однако, просит, чтобы он любезно написал, зачем тащил с собой столько факелов и лестниц. Эти остроумные слова рассмешили Арата, и он спросил присутствующих, что за человек этот юноша. На это ответил ему изгнанный из Спарты Дамократ: «Если ты задумуєш что-нибудь против Спарты, то тебе надо поторопиться, пока в этого петушка не отросли шпоры».

Клеомен с небольшим отрядом конницы и тремястами пехотинцев стоял лагерем в Аркадии. Но вскоре эфоры, боясь, чтобы не вспыхнула война, приказали ему отступить. Только Клеомен отошел, как Арат занял Кафії (10), и эфоры снова отправили в поход Клеомена. Он захватил Метідрій и совершал набеги на Арголиду ". Тогда против него двинулось войско ахейцев под предводительством Арістомаха (12) в количестве двадцати тысяч пехоты и тысячи всадников. Клеомен встретил их у Паллантія (13) и был готов вступить в бой, но Арат, испугавшись его бесшабашности, не позволил Арістомаху пойти на риск и приказал отступить. Через это Арат нарвался на оскорбления и ропот со стороны ахейцев, и на насмешки и издевки со стороны спартанцев, численность которых не превышала пяти тысяч человек. Этот успех окрылил Клеомена, и он, кичась им, в своих речах перед гражданами напоминал им слова одного из древних спартанских царей, который сказал, что лакедемоняни не спрашивают, сколько врагов, а где они (14).

5. Тем временем ахейцы пошли войной на город Элиду, и Клеомен поспешил на помощь его жителям, но встретил ахейське войско круг Лікея (15), когда оно возвращалось домой. Здесь он ударил на ахейцев, разгромил их и заставил бежать. Очень много врагов полегло на поле боя, много попало в плен, так что по Греции понеслась молва, что погиб даже сам Арат. Однако он, умело использовав благоприятный момент и,оправившись от разгрома, немедленно пошел на Мантінею (16) и, поскольку никто этого не ожидал, захватил город и сумел в нем закрепиться. Через это лакедемоняни пали духом и требовали, чтобы Клеомен прекратил войну. Тогда-то Клеомену не пришла мысль вызвать из Мессени (17) Агідового брата Ар-хідама, которому как представителю еще одной царской семьи по закону принадлежал второй трон. Клеомен надеялся, что могущество эфоров повезет ограничить, когда царская власть достигнет прежнего значения и равновесия. Однако, убийцы Агида, пронюхав это, не на шутку испугались, когда вернется Архидам, им придется отвечать за свои злодеяния. Они дружно приняли Архидама, когда он тайком вернулся в Спарту, но сразу его порешили. Не известно, произошло это вопреки воле Клеомена, как думает историк Філарх (18), или, возможно, он уступил уговорам друзей и сознательно отдал его на растерзание врагам. Во всяком случае, главная вина падает на них, потому, как люди твердили, Клеомен дал согласие на эту расправу под принуждением.

6. Однако Клеомен решил не затягивать исполнение своего замысла перестроить общественный строй в Спарте. В связи с этим он подкупил эфоров, чтобы они снова поручили ему отправиться в поход. Ему удалось склонить на свою сторону многих граждан благодаря помощи маїері, Кратесіклеї, которая поддерживала честолюбивые намерения сына и не жалела средств на их осуществление. Ради сына она, как передают, вышла второй раз замуж (хоть жениться не собиралась) за одного из самых знаменитых и влиятельных граждан в Спарте.

А Клеомен повел войско на войну и захватил городок Левктри, расположенный во владениях мегалопольців. Однако, туда сразу поспешили на помощь ахейцы под предводительством самого Арата. Клеомен выстроил спартанцев в бою неподалеку Левктр. Часть его войска потерпела поражение и в беспорядке отступала. И когда Арат прекратил преследование, не позволив ахейцам переправляться через какую-то глубокую трясину, мегалополець Лидиад, презрев этот приказ, бросил свою конницу в дальнейшую погоню и, преследуя врага, загнався в местность, поросшую виноградными лозами, порезанную рвами, полную загородок, так что боевой порядок конницы разладился, и она полностью потеряла боеспособность. Это заметил Клеомен и немедленно послал туда тарентінців и критян (19), вследствие чего Лидиад, отчаянно защищаясь, погиб на поле боя. Взбодренные этой удачей лакедемоняни с оглушительным криком напали на ахейцев, и все войско вынудили к бегству. Тела погибших врагов, которых тогда полегла уйма, Клеомен выдал ахейцам на основе перемирия, а тело Лідіада велел принести к себе, украсил мертвого пурпурным покрывалом, положил ему на голову венок и таким отправил к воротам Мегалополя. Это был тот самый Лидиад, который отказался от власти тирана в этом городе, вернул гражданам свободу и присоединился к Ахейского союза.

7. С тех пор Клеомен, уже удостоверившись в сврїх силах, решил, что сможет легко победить ахейцев, если будет вести войну, действуя по собственному усмотрению. Он начал убеждать своего отчима Мегістоноя, что настала уже пора освободить Спарту из-под власти эфоров, усуспільнити все имущество граждан и через установление равенства возродить спартанский дух, а потом повести Спарту прямой дорогой к господству над всей Грецией. После того как ему удалось склонить Мец-стона на свою сторону, он добрал себе для осуществления своих замыслов еще двух-трех человек из числа доверенных друзей. И случилось так, что примерно в эти дни одному из эфоров приснился в храме Пасифаи странный сон. Ему-потому что приснилось, что на том месте, где обычно заседают эфоры, рассматривая служебные дела, стояло только одно кресло, а четыре другие куда-то делись. Когда он выразил свое удивление, из храма отозвался голос, который заявил, что так лучше для Спарты. Про свой сон эфор рассказал Клеомену. Тот сначала встревожился, что эфор заподазривает какое-то бедствие и хочет .вивідати его мнение относительно этого. Но потом убедился, что рассказчик не врет, и успокоился. Забрав с собой в военный поход тех граждан, которых считал самыми ярыми противниками перестройки в Спарте, он захватил подвластны ахейцам города Герею и Альсаю, доставил в Орхомен продукты и, наконец, разбив лагерь возле Мантінеї, далекими походами во все стороны так истощил лакедемонян, что на их собственной просьбе большинство своего войска оставил в Аркадии, а сам с наемниками двинулся к Спарте. Поделившись дорогой своими сокровенными замыслами с несколькими мужчинами, которым наиболее доверял, Клеомен неспешно продвигался вперед, чтобы напасть на эфоров во время обеда.

8. Подойдя к городу, Клеомен выслал вперед, к эфоров, туда, где они собирались на общую трапезу, Еврікліда якобы сообщить о ходе военных действий. Вслед за Евріклідом шли с несколькими воинами Терікон, Фебід и двое так называемых мотаків (20), которые воспитывались вместе с Клеоменом. В то время, как Евріклід еще разговаривал с ефорами, надбігли его товарищи бросились на них с обнаженными мечами. Первым пал от удара меча Агілей, и казалось, что он погиб. Но он собрался с силами, выполз незаметно из зала и добрался до какого-то домика, который оказался храмом Страха (21). Конечно этот храм был закрыт, но тогда случайно был открыт. Заповзши туда, Агілей захлопнул за собой дверь. Другие четверо из эфоров были убиты и еще около десяти человек, которые старались прийти эфорам на помощь. Кто вел себя спокойно, тот не заплатил жизнью, так же не делано помех тем, кто хотел покинуть город. Даже пожалели были Агілея, когда он на второй день вышел из храма (22).

9. Стоит здесь вспомнить, что у лакедемонян есть храмы не только Страха, но и Смерти и Смеха и других подобного рода душевных чувств. Страх они уважают не из тех соображений, что он вреден и таким образом стремятся отогнать его от себя, как других злых духов. Наоборот, они убеждены, что страх - это мощная сила, которая укрепляет государство. Тем-то, эфоры, как пишет Аристотель (23), приступая к выполнению своих служебных обязанностей, через глашатая обращались к гражданам с приказом остричь усы и подчиняться законам, чтобы не навлечь на себя кару. Требуя остричь усы, они хотели, как мне думается, указать, что молодежь должна привыкать к послушанию даже в самых маленьких мелочах. Дальше, я думаю, что мужеством древние люди считали не столько бесстрашие, сколько страх перед выговором и боязнь позора. Ибо кто больше боится законов, то відважнішим от других бывает один на один с врагом, а кто особо пугается неслави, поэтому меньше других страшных беда и боль. За то метко выразился какой-то поэт:

Где страх, там и стыд.

Сюда относятся и слова Гомера:

Свекре февраль, я страх и уважение к тебе чувствую (24)

Хорошо сказано и в другом месте:

Шли в молчании, покорные вождям (25).

Больше всего общественность людей почитает тех, перед кем испытывает страх. По этой причине лакедемоняни и соорудили храм Страха неподалеку от трапезной эфоров, как зримый знак их огромной власти, равной єдиновладдю.

10. На следующий день Клеомен обнародовал список восьмидесяти граждан, которым предстояло покинуть Спарту. Кроме того, он приказал забрать все кресла эфоров, за исключением одного, на котором сам намеревался сидеть, полагоджуючи государственные дела. По этому он созвал народное собрание, чтобы оправдать свои действия, и так сказал: «Ликург до царей добавил совет старейшин, и долгое время они управляли городом, не испытывая потребности в еще какой-то власти. Лишь позже, когда война с мессенцями (27) затянулась слишком долго, цари, непрерывно заняты походами, стали назначать из числа своих друзей нескольких человек, которые и вершили суд среди граждан, и оставляли вместо себя, назвав их ефорами, то есть надзирателями. На первых порах они были не что иное, как царские помощники и слуги, но постепенно начали набирать значение и незаметно стали вполне самостоятельным управлением. Доказательством того, что так было раньше, есть обычай, который существует по сегодняшний день, а именно: когда эфоры посылают за царя, то он ни первый, ни второй раз не появляется, отказываясь прийти на их требование, и только, когда его в третий раз приглашают, встает и идет к ним. К тому же известно, что тот, кто первый расширил и укрепил власть эфоров, а именно Астероп, жил через много поколений после появления должности эфоров. В конце концов, если бы эфоры придерживались надлежащей степени, то можно было бы их терпеть, и когда же они самовольно присвоили себе широкие права, начали подрывать основы власти, унаследованные от предков, когда начали одних царей выгонять, других убивать без суда, запугивать угрозами каждого, кто хочет видеть в Спарте прекрасный и освящен богами общественный строй - дальше этого терпеть никак нельзя. И если бы удалось без кровопролития освободить Спарту от занесенных извне бедствий - роскоши, расточительности, долгов, ростовщичества, а также искоренить две еще старые болячки - бедность и богатство, то я считал бы себя счастливейшим из всех спартанских царей, словно врач, который сумел вылечить родину, не причиняя ей боли. Если же при нынешних условиях я вынужден был применить силу, то меня оправдывает пример Ликурга. Он не был наделен никакой властью, а как обычный гражданин, желая получить царскую власть, пришел на майдан с оружием, так что тогдашний царь Харіл из страха искал спасения у алтаря. Но Харіл был человеком честным и желал родине добра, поэтому скоро сам начал сотрудничать с Ликургом над воплощением в жизнь его замыслов и одобрил смену государственного устройства, которую тот совершил. Вот так Ликург своими действиями показал, что без насилия и страха изменить существующий общественный строй трудно. Тем-то я прибег к этих двух средств со взвешенной умеренностью, ибо я только устранил тех, кто мешал Спарте стать на путь спасения. Всем остальным гражданам Спарты я отдаю в распоряжение всю ее землю, должников освобождаю от их долгов, устрою проверку и отбор чужаков, чтобы самые достойные из них стали гражданами Спарты и защищали город с оружием в руках от врагов. Ибо нечего дальше смотреть, как Лакония-за отсутствия людей для ее защиты становится добычей етолійців и иллирийцев.

11. После такой речи Клеомен первым отдал свое имущество в общее пользование, то именно по его примеру сделали его отчим Мегістоной, все его друзья, а потом все остальные граждане. Со временем вся земля страны была поделена. Клеомен отвел земельные наделы и каждому из тех, кого отправил на изгнание и обещал вернуть всех, как только в государстве воцарится спокойствие. Кроме того, он пополнил число граждан самыми достойными из периеки, образовал из них четырехтысячный отряд тяжелой пехоты и научил их пользоваться вместо копья саріссою, держа ее обеими руками, и носить не на древке, а на ремне (27).

Поэтому много внимания он посвятил воспитанию молодежи и славном спартански образу жизни, причем здесь большую помощь подал ему Сфер. Благодаря этому вскоре были внедрены заново обязательные телесные упражнения, а также совместное питание (28). Некоторых к этому надо было загонять силой, но таких было мало. Зато большинство быстро и охотно приспособилась к простому и действительно спартанского образа жизни. Чтобы отвлечь от себя неприятную для ушей спартанцев название «единовластие», Клеомен отдал второй престол своему брату Евкліду. Это единственный случай, когда в Спарте было два царя из дома.

12. Между тем Клеомен заметил, что ахейцы во главе с Аратом считают, что положение его в результате проведения изменений в стране шатко, и потому он не осмелится выйти за пределы Спарты и оставить город, который переживал сильное внутреннее потрясение. Тем-то Клеомен считал делом чести и пользы показать врагам боевую готовность своего войска. Он напал на владения мегалопольців, сильно разорил страну и взял богатую добычу. Под конец похода он задержал группу актеров, которая направлялась куда-то с Мессени, построил на вражеской земле кин и, потратив сорок мин , устроил спектакль. Сам он целый день просидел в театре как зритель не потому, что его влекло зрелище, а потому, что, словно издеваясь над врага, своим презрением хотел показать, насколько он превосходит их силой. В конце концов, в отличие от других греческих и царских войск , по спартанским не тянулись всевозможные мимы, фокусники, танцовщицы и кіфаристки. Этом войске чужие были всякого рода распущенность, шутовства и расточительство. Молодые воины по большей части занимались упражнениями и обучением под руководством старших по возрасту. А если уж иногда и приходилось досуг, то проводили его с веселыми шутками, меткими высказываниями и рассказами в веселом и чисто лаконському духе. Какую пользу приносят такие забавы, я написал в жизнеописании Ликурга.

13. В конце концов Клеомен сам был во всех отношениях лучшим наставником для своих подданных(4). Его скромное, простое, без крохи превосходства жизни, которое ничем не отличалась от жизни любого простолюдина, могло служить образцом сдержанности. Это его свойство имела большое значение в его отношениях с другими греками. Потому что богатство и роскошь других царей вызывали у людей, которые с ними сталкивались, не столько удивление, сколько отвращение за спесь и высокомерие этих владельцев и за их грубость и резкость в общении с людьми. Совсем иначе вел себя Клеомен. Когда кто-то приходил к нему, царя не только по названию, но и по сути, то не видел на нем ни багряницы, ни дорогих нарядов, ни роскошных кроватей и носилок. Не метушилась около него толпа гонцов и вратарей. Не полагоджувалися здесь дела через писарей и, как это бывает, неохотно и с опозданием, потому что Клеомен, одетый в простой плащ, лично принимал посетителей, приветливо здоровался, каждого внимательно выслушивал. Для каждого, кто нуждался в помощи, он всегда находил время, относясь ко всем вежливо и доброжелательно. Тем-то все были увлечены и очарованы поведением Клеомена до такой степени, что его называли единственным настоящим потомок Геракла.

Так же и его ежедневные обеды были просты и по-настоящему спартанские, а подавали их на стол с тремя ложами (31), если же Клеомен принимал у себя послов или чужеземных гостей, дополнительно ставили для них два ложа, и слуги чуть украшали трапезу, но не какими-то изысканными блюдами и печеньем, а несколько большим обилием еды и вина.

Когда один из друзей Клеомена, принимая иностранных гостей, подал им черную похлебку (32) и ячменные лепешки, как это бывало на спартанских совместных трапезах, Клеомен, узнав об этом, сделал ему замечание, мол, что в таких случаях - с чужаками - не нужно слишком строго придерживаться спартанских правил.

После того как забирали стол, ставили треножник с медным кратером , наполненным вином, два серебряных коряки вместимостью в два катили (34) и несколько серебряных чар, из которых пил каждый, кто хотел, а того, кто не хотел, не заставляли. Ни музыкой, ни пением там не развлекались и вполне хорошо обходились без них. Сам царь развлекал гостей за чарой вина приятной беседой, то расспрашивая их, то сам рассказывая что-нибудь интересное, причем даже почтенная его речь не была лишена привлекательности, и шуткам его была присуща деликатность и изящество. В то время как другие цари гонялись за популярностью у людей, приманивая и развращая их деньгами и подарками, Клеомен считал такое поведение и непристойной и оскорбительной. А всех, кто с ним имел дело, старался расположить к себе доброжелательной разговором, приятным и доверчивым словом. Такое поведение казалась ему прекрасной и поистине царской, ибо, как он говорил, друг отличается от наемника только тем, что привлекают к себе прелестью удачи и разговоры, а второго - деньгами.

14. Первыми обратились за помощью к Клеомена мантінейці. Они ночью незаметно открыли ему ворота и впустили в город. Выгнав совместно ахейское войско, они отдали себя под власть Спарты. Клеомен вернул им прежние законы и государственное устройство и еще того же дня вернулся в То-гею. Вскоре после этого окружной дорогой, минуя Аркадию, он подступил к ахейского города Фер с намерением или вызвать ахейцев на бой, или посрамить Арата, мол, тот убегает от него и бросает страну на произвол судьбы (35). Во главе ахейского войска стоял тогда Гіпербат, но вся власть в Ахейском союзе принадлежала Арату. Ахейцы отправились на войну со всем своим войском и расположились лагерем возле города Дымы неподалеку Гекатомбея (36). Подойдя туда, Клеомен сообразил, что стоять лагерем между вражеским городом Димою и ахейским войском для него крайне опасно. Несмотря на это, он смело вызывал врагов на бой и таки заставил их драться. В этой битве Клеомену досталась полная победа, он разбил вражеский строй, много врагов полегло на поле боя, много живыми попали в плен. После этого Клеомен подошел к Лангони, откуда выгнал ахейский сторожевой отряд, а именно город вернул елейцям.

Книга: Плутарх Агид и Клеомен Перевод И. Кобова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Плутарх Агид и Клеомен Перевод И. Кобова
2. 15. После такого разгрома Арат, которого обычно выбирали каждого...
3. ПРИМЕЧАНИЯ АГИД 1. Іксіон - царь лапіфів в...
4. 79. «Мудрыми людьми» Плутарх называет тех, кто отстаивал взгляд...

На предыдущую