lybs.ru
Игрок не так в совершенстве владеет мячом, как оратор душой человека. / Феофан Прокопович


Книга: Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори


ПИСЬМО ХСІV

Сенека приветствует своего Луцилию!

Некоторые принимают во внимание только ту часть философии, которая, не упорядочивая жизнь человека вообще, дает соответствующие указания каждому отдельному человеку: мужчине - как вести себя с женщиной, отцу - как воспитывать детей, хозяину - как управлять рабами; все остальное они отвергают как такое, что порхает себе где-то за пределами нашей пользы,- как будто можно дать какой-нибудь совет касательно части, не охватив сначала жизнь в его целости. Аристон же, стоик, наоборот: собственно ту часть философии считает малоістотною, которая не проникает глубоко в душу. Даже для ее частичных установок, по мнению Ariston, немало значат общие принципы философии, в частности, относительно природы наивысшего блага. Кто их хорошо поймет и усвоит, тот сам себе посоветует, как поступать в том или ином случае. Подобно тому, кто овладевает искусством метать копье, выбирает определенное место, приучает руку должным образом направлять оружие, а затем, обретя благодаря соответствующей науке и упражнениям должного умения, пользуется им, где только захочет, ведь научился попадать не только в что-то одно или второе, а в все, что только заблагорассудится,- так же и тот, кто освоил науку жизни вообще, не требует отдельных наставлений, ибо понял целость - не то, как ему, скажем, жить с женой или с сыном, а то, как надо жить вообще хорошо, хотя сюда, естественно, входит и то, как ему вести себя с женой и детьми. Cleanthes, правда, и по этой части признает какую-то пользу, но называет ее бессильной, если она не вытекает из целости, если не восприняла общих утверждений философии, главных ее принципов.

Следовательно, здесь возникает два вопроса: данная часть полезная, бесполезная, и сама она может сделать человека добродетельным, одно слово, и часть является излишней, или, наоборот, делает излишним все остальное. Кто хочет видеть в ней нечто совершенно ненужное, рассуждает так: «Если перед глазами какая-то помеха препятствует нашем зрительные, то ее надо устранить. А не устранив, зря повчатимеш: «Иди вот в том направлении, протяни руку вот туда». Так же, если какая-то вещь ослепляет душу и не дает увидеть порядке наших обязанностей, то напрасны будут слова наставника: так, мол, живи с отцом, а вот так - с женой. Ведь ни на что не придаються наставления, пока заблуждение затмевает разум. Рассеешь ее - сразу и будет видно, какой у кого долг. Иначе будешь учить кого-то, что положено делать умному человеку, но умным его не сделаешь. Дораджуєш убогом, чтобы жил, как живет богач. И может ли он воспользоваться твоей советы, пока остается нищим? Объясняешь голодному, что он должен был бы делать, если бы был сытым. А ты лучше прогони голод, что проник ему аж до самых костей. То же самое скажу тебе и о всех других пороков: их надо устранить, а не прибегать к советам, которые все равно при тех пороках будут напрасными. Пока не опровергнешь ошибочных мнений о ту или иную вещь, поты ни скупой не будет слушать, как надо пользоваться деньгами, ни робкий - как пренебрегать опасностями. Должен добиться того, чтобы он понял, что деньги - это ни благо, ни зло; должен доказать ему, что богачи - самые несчастные люди; должен сделать так, чтобы он знал: все то, что вселяет в людей общий страх - даже страдания или смерть,- не такое уж страшное, как его рисует молва. Часто и в самой смерти (а поддаваться ей - несхитний закон) большим утешением является то, что она ни к кому не приходит дважды; а насчет боли, то лучшее средство здесь - стойкость духа, который, собственно, своей несокрушимостью облегчает все то, что переносит с рвением. Природа боли имеет еще и то преимущество, что длительная боль не может быть слишком сильным, а слишком сильный - длительным. Мужественно надо воспринимать все, что велит нам мировая необходимость». Когда, выложив такие принципы, ты дашь ему возможность увидеть свое место в мире, когда он поймет, что блаженным является не то жизни, что угождает наслаждениям, а то, что в согласии с природой, когда полюбит добродетель как единственное человеческое благо, а подлости избегать как единого зла, когда поймет, что все остальное: богатство, почести, хорошее здоровье, могущество, власть - это нечто срединное, чего нельзя причислить ни к благу, ни ко злу,- тогда он не будет нуждаться наставника, который в каждом отдельном случае поучал его: «Вот так ходи; так обедай; это подобает мужчине, то женщине; вот это - женатому, а вот то - неженатому». Зачастую как раз те, что с большим рвением учат других, сами не могут выполнить тех поучений. Так воспитатель учит парня, бабушка - внучку; так расточителен до гнева учитель ведет с учащимися беседу о вреде гнева. Загляни в начальную школу - и убедишься: все то, над чем с таким рвением бьются насупленные философы, уже содержит в себе детская наука.

В конце концов, твои поучения должны касаться чего-то вполне очевидного, или сомнительного? Очевидное не нуждается в поучениях, а тому, кто поучает в сомнительном, не верят. Получается, наставления излишни. Речь идет вот о чем. Когда ты даешь наставления в каком-то неясном или сомнительном деле, то должен опереться на доказательства; когда же ты обратишься к определенных доказательств, то больший вес будут иметь те самые доказательства; их, собственно, и достаточно. «Вот так относись к приятелю, так - к гражданину, а так - до сообщника».- «А почему?» - «Ибо так справедливо».- Итак, все это я узнаю из того раздела, где речь идет о справедливости. Здесь я найду мнению о том, что справедливости нужно добиваться ради нее самой; что к ней не должен нас нагонять ни страх, ни подкуп; что справедливым можно считать того, кому в добропорядочности нравится что-то другое, кроме нее самой. Когда в том уговорю сам себя, когда, так сказать, просякну той наукой, то зачем покажутся те наставления, что поучают ученого? Продвинутому давать предписания - лишнее, непосвященному - недостаточно. Ведь непосвященный должен слышать не только, что ему приписывают, но и почему приписывают. Кому же в таком случае - спрашиваю еще раз - нужны те предписания: тому, кто уже выработал для себя согласны с истиной мысли о благе и о зле, или тому, у кого таких мыслей еще нет? Тот, у кого их нет, не получит от тебя никакой пользы: его уши заткнул Молва - что-то вполне спорный твоим наставлениям. А тот, кто окончательно решил, чего следует избегать, а к чему стремиться, знает, хотя бы ты и молчал, что ему делать. Итак, всю эту часть философии можно устранить.

Мы по двум причинам збиваємось на окольные пути: или в нашей душе пустило корень засеянное порочными взглядами зло, или, если она и не заполонена по- -милковими представлениями, все же является склонной к ошибкам и легко портится, возведенная каким-то наваждением на блудную тропу. Поэтому мы должны или исцелить наш больной дух, или, если он еще свободен от пороков, но склонен к ним,- завладеть им заранее. С одним и вторым призваны справиться основные принципы философии. Значит, отдельный вид наставлений просто ничего не дает. К тому же наставлять каждого человека в частности - труд необъятная. Ведь одни наставления, мы должны были бы давать ростовщику, другие - земледельцу; одни - купцу, другие - тому, кто ищет дружбы обладателей; что-то одно имели бы советовать тем, кто предпочитает дружить с ровней, а что-то другое - тем, кто намерен хилитись душой к низшим от себя. В супружеских делах пришлось бы поучать, как тому или другому мужчине вести себя с женщиной, которая до брака сохранила целомудрие, а как - с той, которую еще до замужества узнал кто-то из мужчин; как жить с богатым, а как - с безпосажною. Или, думаешь, не будет какой-то разницы между бесплодной и плодющою, между підстаркуватою и молоденькой, между матерью и мачехой? Всех случаев не охватишь, а каждый из них требует соответствующих установок. А тем временем законы философии сжатые, но связывают все. Добавь, что наставления мудрости должны быть четко очерченные, выразительные. Что не может быть очерчен, то - вне мудрости, ибо только она знает пределы всего сущего. Поэтому мы должны отбросить ту поучительную часть философии, ведь, обещая что-то немногим, она не может дать того всем, а мудрость охватывает всех. Между общим безумием и тем, которое передают в руки врачу, разница только одна: здесь речь идет о тех, кто страдает от болезни, а там - о тех, кто страдает от ложных мыслей. В первом случае имеем дело с недомоганием тела, во втором - с недомоганием самой души. Кто бы взялся давать наставления безумном,- как он должен говорить, как ходить, как вести себя среди людей, а как дома, то выглядел бы еще большим шаленцем, чем тот, кого бы он наставлял, ибо лечить надо черную желчь - устранить саму причину сумасшествия. Так же следует поступать и при душевном шали: надо выгнать то ярость, иначе бесполезное будут лететь с ветром все слова наставников.

Все это говорит Аристон. Ответим на каждое его утверждение в частности. В первую очередь, возразим то, что он говорит о преграду, которая, будучи перед глазами, мешает зрительные и которую надо устранить. Я согласен, что здесь неуместные наставления, как надо смотреть, необходимые лекарства, которые очистили бы зрение, одігнавши том, что стоит ему на пути. Ведь мы видим благодаря природе; тот, кто устраняет ту преграду, возвращает природе присущую ей способность - дает возможность пользоваться зрением. Однако природа не учит, каковы наши обязанности в каждом отдельном случае. И еще: тот, кого вылечили от слепоты, не может, как только прозреет, поворачивать и другим утраченное зрение. Кто же избавился от зла, тот освобождает от него и других людей. Не надо ни побуждений, ни советов, чтобы глаз розпізнавало различные свойства красок: черное от белого отличит любой без всяких поучений. Зато души не обойтись без наставлений, и то многих, чтобы могла видеть, как следует вести себя в жизни. Правда, и врач не только лечит больных на глаза, но и дает им наставления. «Ты не должен,- говорит,- обращать слабеющее зрение до резкого света; из темноты перейди сначала куда-то в тень, потом решись на большее и лишь постепенно привыкай переносить незахмарену ясность; ты не должен хилитись над книгой после еды; не должен натомлювати обремененных, напухлих глаз; должен остерегаться холодного ветра, с силой дует прямо в лицо». Делает еще и другие нужны оговорки, не менее нужные, чем сами лекарства.

«Причина всех извращений,- говорит Аристон,- ложные уклонения; а от них нас не уволят никакие наста-::тви, не опровергнут ошибочного мнения относительно того, что является злом, а что -- благом».- Самих установок, конечно, не достаточно, чтобы свергнуть ложное представление, что закоренилось в душе. Но разве они действительно ничего не значат в сочетании с другими средствами? Прежде всего они відсвіжують память. А еще до всего того, что в целости выглядит расплывчатым, можно присмотреться пристальнее, только поділиш его на части. Иначе лишними бы выпадало назвать утешения и поощрения. Они же лишними не бывают; следовательно, не бывают лишними и предостережения.

«Бессмысленно,- говорит он далее,- советовать больному, что он должен делать, будучи здоровым: нужно вернуть ему здоровье, без чего все советы - пустая трата времени».- А разве и больные, и здоровые не имеют чего-то общего, в чем их одинаково надо поучать? Вот, скажем, чтобы не слишком пожадливими были до еды, чтобы не перевтомлювалися. Так же некоторые рекомендации можно давать одновременно и нищим, и богатым.- «Исцели,- говорит он,- людей от жадности и тебе не придется наставлять ни бедняка, ни богача, ведь у одного и второго пригасне жажда».- Но разве это одно и то же - не требовать денег и уметь ими пользоваться? Жадные не знают им меры, а те, кого не обвинишь в жадности, часто не умеют ими пользоваться.- «Устрани,- продолжает он дальше,- ошибки, и лишними станут все наставления».- А это уже неправда! Представь себе, что жажда улеглась, что роскошь погамована, наглость загнуздане, а лень приострожене,- но и тогда, когда пороки будут устранены, надо учиться, что и как мы должны делать.- «Поучение,- утверждает он,- не дают никакой пользы, когда сталкиваются с закоренелыми пороками».- Но и лекарства безрадні против неизлечимых болезней, и все-таки их приписывают - одним для подмоги, другим - для усмирения боли. Так же и могущество всей философии, хотя бы и собрала воедино все свои силы, не искоренит из души затвердлої, давней болячки. Но, если она не лечит всего,

то это не значит, что она вообще ничего не лечит.- «Что же это дает - указывать очевидное?» - Очень много! Иногда, даже зная, не обращаем внимания. Предостережение не учит, а направляет нас, обостряет нашу бдительность, не дает нам рассеиваться, не позволяет, чтобы из памяти время от времени что-то выпадало. Не раз проходим вполне очевидно, даже не замечая его: предостережение - это своеобразное напоминание. Часто душа не видит даже того, что на виду. Следовательно, должны вдалбливать ей знания о самые известные вещи. Здесь уместно привести высказывание Кальва(1) из его речи против Ватінія: «Вы знаете, что было сделано подкуп, и все знают, что вы это знаете». Так и ты знаешь, что дружеские отношения надо свято чтить, но этого не делаешь. Знаешь, что нечестно требовать от жены целомудрия, а самому соблазнять чужих женщин; знаешь, что ей негоже водиться с прелюбодеем, тебе - с проституткой, а все же делаешь по-другому. Поэтому-то время от времени тебя нужно, как говорится, опам'ятати: все это должно быть под рукой, а не где-то в закоулках памяти. Что спасительное, то должны раз перетрясати, раз вращать, чтобы не только нам было хорошо известно, но и все время начеку. Добавь и то, что даже очевидные вещи могут стать еще более очевидными.

«Если твои поучения сомнительные, то ты должен добавить к ним доказательства; а раз так, то помощники есть, собственно, те доказательства, а не поучения».- А что, когда даже без доказательств помичной есть само уважение того, кто увещевает,- так же, как без должных обоснований много значит мнение опытного юриста? К тому же поучения уже сами по себе имеют большой вес, особенно когда они вплетены в стихотворение или и невіршованою языке сведены к сжатого высказывания. Вот, например, у Катона: «Покупай не то, что нужно, а то, что необходимо; что же ненужное, то слишком дорогое, хотя бы стоило аса». Таковы знаменитые изречения оракула или подобные им: «Береги время!», «Познай себя самого!» И будешь добиваться обоснований, когда кто-то наведет тебе такие стихи:

Друг от несправедливостей есть средство - это забыть их. Судьба за мужественных стоит;

Робкий - сам себе помехой .

Такие слова не нуждаются советника. Они достигают самых чувств и приносят пользу при мощном содействии самой природы. Душа содержит в себе на-чатки всех благородных дел, и те начатки оживляются благодаря наставлениям; именно так с крошечного уголька - только помоги ей легким дуновением - вырывается скрытое в ней обширное пламя. Так и добродетель выпрямляется, пусть только почувствует прикосновение или толчок. Есть в душе что-то глубинное, чем не воспользуешься сразу, и только выраженное словами оно готово служить нам: лежит, так сказать, под рукой. А есть еще и рассеянное повсюду, чего неопытный ум не может собрать воедино. Одно слово, все это должно быть згромаджене и связано, чтобы имело большую силу и подняло душу выше. Иначе, если в руководстве нет никакой пользы, надо вообще отказаться от образования и вдо-вольнятися одной лишь природой. Кто такого мнения, тот не видит, что один человек обладает живым, острым умом, другая - медленным и тупым; не понимает по крайней мере, что кто-то один умнее другого. Сила природного ума питается и растет благодаря установкам; до врожденных убеждений он добавляет новые, а ошибочные исправляет.

«Если кто-то не владеет правильными принципами, то что ему с тех напоумлень, раз он оплутаний порочными мыслями?» - А то, что они освободят его от пут. Ведь природный талант в нем не погаснув - он лишь затемненный, подавлен; силясь противостоять всему злому, пробует подняться, а найдя опору и подмогу в наставлениях, Еще больше окрепнет, если, конечно, продолжалась напасть не разъела, не убила его окончательно: тогда уже и философия, хоть бы приложила все усилия, не вернет его к здоровью. Что же другое отличает основы философии от наставлений, как не то, что философские установки - общие, а эти - лишь на частный случай? В одних и во вторых какая-то наука, только те охватывают целостность, а эти - нечто частичное.-

«Если кто-то опирается на правильные и честные принципы, то нет необходимости увещевать его в чем-то».- Наоборот! Потому что хоть он и научился делать, что положено, но еще не совсем четко различает то, чему научился. Та не только страсти отвлекают нас от похвальных поступков: иногда мы просто невзгод ни найти, чего от нас требует то или иное дело. Бывает, утешаемся строем в своей душе, но она все еще ленивая и неопытная в поисках дороги к исполнению обязанностей, а собственно ту дорогу указывают нам наставления.- «Прогони ложные мысли о том, что такое благо, а что зло, замены их правильными - и нравоучения ни на что не пригодятся».- Бесспорно, душа приобретает таким образом определенного строя, но тот способ не единственный. Ибо хотя, опираясь на ряд доказательств, приходим к выводу, что такое благо, а что - зло, все же какое-то место остается и для наставлений. Ведь рассудительность и справедливость заключаются в выполнении обязанностей, а руководство как раз приводят в порядок все те обязанности. А еще же именно наше суждение относительно зла и блага укрепляется выполнением обязанностей, к чему и ведут наставления. Поэтому и принципы, наставления находятся во взаимном согласии: как те не могут выбегать вперед настолько, чтобы за ними не ступали эти, так и эти, вторые, идут в свою очередь за ними, чтобы видно было, что первые - впереди.

«Но тех установок - бесконечное количество».- Это ошибочное мнение! Ибо те из них, что касаются чего-то важного, необходимого, не могут быть бесчисленными. А когда речь идет о чем-то мельче, то возникают различия, которые выдвигает время, место, лица; но и здесь можно применить общие указания.- «Никто не лечит установками безумие, следовательно, и склонность к злу».- Это совсем разные вещи. Когда вылечишь безумия, то вместо него возвращается здоровье; когда же отбросим заблуждения, то не сразу приходит четкое видение того, что следует делать. А если бы даже приходило, то и наставления здесь не лишние: они утвердят благоприятный взгляд на то, что является благом, а что злом. Ошибочно также мнение, что наставления не помогают тем, кто сдвинулся с ума. Пусть сами по себе и не помогают, но все-таки способствуют лечению. Не раз же сдерживает шаленця то хула, или угроза. Говорю о тех, кто, так сказать, свихнулся с ума, но еще не лишился его полностью.

«Даже законы не могут добиться, чтобы мы делали должное. А что такое законы, как не смешанные с угрозами предписания?» - Во-первых, они именно поэтому не убеждают, угрожают, а наставления ни к чему не заставляют - они просят. Во-вторых, законы отпугивающие от преступления, наставления - призывают к долгу. Добавь, что законы способствуют доброзвичайності именно потому, что они не только говорят, но и учат. Здесь я не согласен с Посідонієм, который говорит следующее: «Мне не нравится, что к Платоновых законов добавлено еще их обоснование. Закон должен быть краток, чтобы и нетямка человек мог легче его усвоить. Пусть он будет как бы вдохновенное богом слово: пусть повелевает, а не рассуждает. Ничто не кажется мне таким вялым, таким неуместным, как оснащен передним словом закон. Призывай, говори, что мне делать! Я же не учусь, а підкоряюсь!» - Законы действительно весьма помогают. Сам же видишь: там, где плохие законы, плохие обычаи.- «Но помогают они не всем».- Как и философия. Однако не скажешь, что она бесполезна и неспособна воспитывать души. А что такое философия, как не закон жизни? И допустим, что законы надаремні: из того, однако, не следует, что надаремні и назидания. Иначе должен признать, что такими же надаремними есть и утешения, и отговаривания, и побуждение, и осуждение, и похвалы. А тем временем все это - виды поучения; именно благодаря им возвращаемся духовного совершенства. Ничто так не одевает душу в добродетели, ничто так не возвращает на путь истины всех тех, кто колеблется, кто склонен к блуду, как общение с добродетельными людьми. Уже только то, что их часто видим, часто слышим, сами те впечатления медленно западают нам в сердце, приобретают силу предписаний. И даже встретиться с мудрым - это уже, поверь мне, какая-то подмога: в большом человеке что-то такое, что даже в молчании помогает; что таки помогает - знаю хорошо, а вот каким образом - сказать не так легко. Как замечает Фе дон(3), «когда нас кусают какие-то крошечные существа, то мы вообще ничего не чувствуем, настолько тонкая и обманчивая сила их укуса; на него указывает только опухоль, но на ней - ни одной ранки; то же самое случается с тобой при общении с мудрым: ты и не заметишь, в какой способ и когда помогло тебе то общение, а что помогло - заметишь наверное».- Спрашиваешь, к чему все это? - Добрые наставления, если они всегда под рукой, будут тебе так же помогут, как и хорошие примеры. Пифагор уверяет, что иной становится душа тех, которые входят в святилище, вблизи смотрят на изображения богов и ожидают голоса какого-то оракула.

Кто будет противоречить, что даже последних невежд могут наступать на больную и принести им пользу некоторые наставления. Например, вот эти - очень короткие, но такие весомые высказывания:

Ничего сверх меры!

Захланний никоим выгодой не нарадуется.

Что кому сделаешь, того - сам же от него жди .

Эти слова мы не только слышим: они ударяют, и никто здесь не может ни сомневаться, ни спрашивать «почему?». Вот как порывает нас, даже без обоснования, сама правда! Если уважение загнуздує страсти, сдерживает пороки, то почему и поучения не могло бы на это отважиться? Если нагана заставляет нас покраснеть со стыда, то почему бы не мало сделать этого и поучения, прибегая лишь к голых установок? Конечно, лучше действует и глубже проникает такое наставление, которое еще и убедительными доказательствами усиливает то, к чему нас зовет, добавляя, почему следует делать именно так и какой награды должен ожидать тот, кто послушно идет за теми установками. Если полезными являются приказы, то и поучения - так же; приказы таки приносят пользу, поэтому приносят ее и наставления. Добродетель делится на две части: на созерцание истины и на поступки. Как присматриваться к истине, то узнаем из науки; как действовать - поучений. Добрые поступки воспитывают добродетель; в них она находит свое проявление. Если для того, кто вознамерился что-то делать, полезным является тот, кто убеждает, то ровно же полезным будет и тот, кто поучает. Если добропорядочности, висновуємо, позарез нужны правильные поступки, а путь к правильным поступкам пролегает через поучения, значит, поучения - позарез нужны. Две вещи больше всего скрепляют наш дух: вера в истину и вера и уверенность в себе. Одно и второе приобретаем благодаря наставлению, ибо ему верим, а когда поверим, то душа, исполняясь верой в себя, словно широко распрямляет крылья. Итак, наставления отнюдь не лишнее. Марк Агриппа, человек огромной силы духа среди всех, кого гражданские войны подняли до славы и могущества, был единственным, кто радовался в народе славой счастливца. Так вот, он любил повторять, что своими успехами он во многом обязан такому изречению: «Согласию растут малые государства, несогласием - разрушаются даже самые». Собственно благодаря этому высказыванию, по свидетельству самого Агриппы, он стал образцовым братом и образцовым приятелем. Если подобные высказывания, гостеприимно приняты в душу, соответственно строят ее, то почему же не могла бы этого делать та часть философии, которая и содержит в себе те изречения? Добродетель приобретаем частично обучением, частично - вправлением. Ведь и учиться нужно, и то, что выучил,- закреплять делом. А если это так, то полезными являются не только философские принципы, но и наставления, словно неким повелением загнуздують и укрощают наши страсти.

«Одна часть философии содержит в себе самые знания, другая трактует состояние души. Кто приобрел знания, кто понял, что следует делать, а чего следует избегать, тот еще не мудрец, если его душа не перестроилась согласно приобретенных знаний. Третья часть философии, содержит наставления, происходит из двух упомянутых - основных принципов и состояния души. Она, эта часть, собственно, и не нужна, поскольку для совершенной добродетели достаточно тех двух».-

Но в таком случае лишней будет и утешение, ибо она вытекает из тех же двух частей; лишними будут и побуждение, и убеждения, и именно доведение, ведь все они вытекают из соответствующего состояния сильной, упорядоченной души. И хотя они происходят из лучшего состояния души, но и самое лучшее состояние души - из них: он и творит их и творимого ими. К тому же все, о чем говоришь,- это уже достояние совершенного мужа, что достиг вершин человеческого счастья. А дорога туда неблизкая. Однако и человеку еще не совершенной, которая, однако, ступает вперед, нужно указать направление во всех ее делах. А впрочем, мудрость, возможно, и сама, без наставлений, выберет себе то направление - разве она не привела уже душу к тому, что и может двигаться только правильным путем? Однако слабее нужен какой-то проводник, чтобы указывал: того, мол, избегай, а то делай вот так. Кроме того, когда такой человек будет ожидать времени, аж сам будет знать, как лучше всего поступить, то, пока дождется, бродить, а блуждая, сам себе будет препятствовать дойти до того совершенства, что позволит ему быть довольным себя и не нуждаться в посторонней помощи. Следовательно, его надо направлять, пока он не сможет управлять собой сам. Дети учатся писать на образцах. Чужая рука, держа их пальцы, водит ими по изображениям букв; потом детям говорят подражать те образцы и, присматриваясь к ним, исправлять свое письмо. Так получает пользу и наша душа, когда ее воспитывают на образцах.

Все это доказывает, что обсуждаемая здесь часть философии отнюдь не лишняя. Дальше встает вопрос, достаточно ли ее одной, чтобы сделать кого-то мудрым. Для этого вопроса выделим когда отдельный день. И разве и теперь, даже без доказательств, не очевидно, что нам нужен какой-то советчик, который давал бы нам наставления вопреки наставлениям толпы? Нет такого слова, которое входило бы до наших ушей безнаказанно: нам вредят, желая добра; вредят, проклиная. Потому что те своими проклятиями засевают у нас мнимые страхи, а другие, хоть и любят нас, тоже, желая добра, учат дурного. Они отсылают нас к благам далеких, смутных, скользких, хоть мы и дома могли бы почерпнуть для себя счастье. Нелегко, еще раз говорю, ступать правильной дорогой: на пути сбивают нас родители, сбивают и рабы. К тому же никто не блудит одиночкой, сам по себе: своего неистовства вділяє другим, от них же и сам достает такую же заразу. В каждом в частности найдешь пороки всей толпы -- именно потому, что собственно толпа щедро вділила каждому в частности тех пороков. Как только кто-то сделал плохим кого-то другого - уже и сам таким сделался. Научившись какой низости, всякий тому же учит ближнего; так и возникает та необъятная низость: все худшее, что есть в каждом, сливается в что-то одно, самое противное. Пусть будет рядом какой-то сторож, и за ухо бы дернул нас время от времени, и отогнал бы молва, и сбил бы своим словом похвалы толпы. Ошибаешься, когда считаешь, будто наши пороки рождаются вместе с нами: они моложе, их накинули нам. Так пусть частые поучения разгоняют все те поголоси, что не затихают вокруг. Природа не обременила нас никаким пороком - произвела на свет неторкнутими и свободными. Она не выставила нам на глаза ничего такого, что побудило бы к жадности. Бросила нам под ноги и золото, и серебро - дала возможность топтать и презирать то, через что и самих нас топчут и презирают. Она обратила нас лицом к небу: хотела, чтобы мы, созерцая те высочества, видели все, что она создала,- возвышенное, удивительное: восток и запад, круговой бег торопливого мира, который днем показывает нам земное, а ночью небесное; движение звезд - медленный, если сравнить его с целым небосводу, и одновременно невероятно стремительное, если подумать, какие просторы оббегают те звезды, никогда не изменяя своей прыти; затмение солнца и луны, когда они по очереди оказываются напротив себя, и все остальное, достойное удивления,- все, что появляется в установленном порядке, или слышу от толчка каких-то внезапных причин, к примеру, огненный стяга в ночном небе, раскидистый, на весь небосвод, вспышка без единого удара или грохота, пламенные - то словно столбы, то матицы, а то еще какие-то другие вогнисті образы. Все это природа устроила так, чтобы оно происходило над нашими головами, золото же и серебро, а также железо, которое через них никогда не ведает покоя, она скрыла - как вещи, только на беду попадают нам в руки. Это мы с глубин на свет дневной вынесли все то, что побуждает нас к кровопролитию; это мы, навергавши горы земли, добыли из-под нее и причину, и орудия наших бед; это мы вручили фортуне кару на себя самих и не стесняемся наивысшее уважать то, что было в самых низких слоях земли. Хочешь убедиться, насколько обманчив блеск ослепляет твои глаза? Нет ничего бридкішого, ничего более от тех металлов, пока лежат они, облепленные грязью, в том же дерьме! Разве не так? Особенно, когда добывают их теми длинными, без просвета, норами! Нет ничего гидкішого от них и тогда, когда их обрабатывают, словно вилущуючи из того возрастного грязи! В конце, смотри на рабочих, чьи руки очищают те бесплодные, что лежат на самом дне, глыбы земной породы увидишь, какой сажей они облеплены. Но те металлы еще больше загрязняют душу, чем тело. Более нечистые на тех, кто владеет ими, чем на тех, кто их добывает!

Итак, наставления необходимы. Нужен какой-то здравого смысла советчик, чтобы среди такого шума, такого смятения ложных голосов ты мог прислушаться хоть к тому одного голоса. Что это за голос? Тот, кто шептатиме тебе на ухо, заглушенное криками честолюбцев, спасительные слова; тот, кто скажет: «Не стоит завидовать тем, кого народ называет большими и счастливыми; не стоит, слыша аплодисменты толпы, терять душевное спокойствие и здравый смысл; не стоит сторониться своей беззаботности, увидев вон того, что ступает, одетый в пурпур, среди фасций: не стоит, чтобы того, перед кем расчищают дорогу, ты считал счастливее себя - кому ліктор велел сойти с дороги. Если хочешь добиться власти, которая была бы полезна для тебя, но не обременительна для других,- избавься от пороков! Можно найти немало таких, что пустят с огнем целые города, сравняют с землей то, что веками было неприступным, что безопасным было на протяжении многих поколений, таких, что навергають насыпь вровень с оборонительными башнями, а удивительной высоты стены проламають таранами и другими орудиями. Есть немало и таких, что гонят перед собой отряды войска, а ударив в спину врагу, давят на него изо всех сил и, орошенные кровью целых племен, доходят до великого моря,- но и они, хоть и победили врага, дали себя победить жадности. Никто не сумел противостоять их натиску, но и они не смогли оказать сопротивления тщеславию и жестокости. им казалось, что они гонят других, а гнали их самих. Несчастного Александра гнала безумная жажда опустошения чужих земель - посылала его во все новые, неведомые края. Или, может, по твоему мнению, здоровый смыслом тот, кто начал те опустошения от Греции, где был воспитан? Тот, кто отобрал у каждого, что у него было лучшим: заставил Лакедемония служить, Афины - молчать? Тот, кто, не вдо-вольняючись поверженням стольких государств, что Филипп или преодолел их, или купил, повалює каждый раз другие в других местностях, звоня оружием по всему миру? Тот, чья жестокость нигде не остановилась от усталости,- подобная жестокость свирепых хищников, которые кромсают на своем пути больше добычи, чем требует голод? Уже многочисленные государства он соединил в одну, уже греки и персы боятся одного и того же самого обладателя; уже под игом даже те племена, которые и Дарий не считал своими подчиненными. И он идет дальше - за океан, за солнце; возмущается, что должен обратить свой победный ход в сторону от следов Геркулеса и Либера,- готовится к насилию над самой природой. Впрочем, он не так порывается идти, как не может стоять на месте - как брошенный в пропасть камень: предел его падение - дно. Так и Гнея Помпея к внешних и гражданских войн склонял не ум, не мужество, а безтямна жажда обманчивой величия. Он отправлялся то в Испанию против войск Сертория, то шел на морских разбойников, чтобы ввести спокойствие на морях. Но всем этим он лишь прикрывал истинную причину своих действий - распространение собственного могущества. Что, скажи, гнало его в Африку, на север, против Митридата, что в Армению и во все уголки Азии? Не что иное, как безграничная жажда величества, даром что только сам себе он еще не казался достаточно большим. Что подтолкнуло Гая Цезаря к его гибели, которая стала одновременно гибелью республики? Конечно, жажда славы и почестей, а также неудержимое стремление подняться над другими. Он не мог выносить над собой даже одного, хотя республика терпела над собой власть двух. Или ты, возможно, считаешь, что Гай Марий, который только один раз был консулом (ибо только одно консульство получил, другие - вырвал), разгромив тевтонов и кімбрів, преследуя пустынями Африки Югурту, натыкался на столько опасностей лишь потому, что его приострожу вала мужество? Ошибаешься: Марий вел войска, а Мария - тщеславие. Такие люди, возмущая все вокруг, прежде всего были возмущены сами - как вот смерчи, которые крутят тем, что захватили в свой вихрь, но сначала крутятся сами и с большим разгоном набегают как раз потому, что совсем не владеют собой. Став бедой для многих, они и на себе испытывают губительное дыхание той силы, которой так навредили другим. Не верь, что кто-то может быть счастлив чужим несчастьем.

Должны пересмотреть все те примеры, от которых гудит нам в ушах и ряхтить в глазах; должны очистить запружена плохими помыслами душу; - внедрить добродетель. Она искоренит все лживое, увлекающей нас в ущерб правде; она отграничит нас от толпы, которой так легко доверяем, и вернет к трезвых суждений. В том и суть мудрости: вернуться к природе и вновь укрепиться там, откуда нас прогнал общий блуд. Немалая залог здоровья - покинуть тех, кто склоняет к безумию, и как можно дальше отойти от того сборища, где друг друга заражает своим шалом.

Хочешь убедиться, что это правда,- глянь, как то совершенно по-другому каждый живет человеческие глаза, а по-другому - для себя. Одиночество само по себе еще не является наставницей невиновности, село еще не учит бережливости, но там, где нет ни свидетеля, ни зрителя, там влягаються пороки, а их плод - это когда на них указывают, когда к ним липнет взглядом толпа. Кто будет одевать пурпур, когда его никому показать? Кто, обедая где-то в закоулке, позаботится, чтобы посуда была из золота? Кто, прилегший одиночкой в тень сельского деревья, разложит перед собой все свое роскошное утварь? Нет такого, кому бы хотелось попишатися собой только перед своими глазами, перед глазами немногих людей или родственников - всяк разворачивает весь запас своих пороков, глядя на то, сколько народу на него ззиратиметься. Так оно и есть! Поклонник и свидетель - вот кто побуждает нас к всех безумных поступков. Добьешься, чтобы мы ничем не привлекали чужих глаз, значит, добьешься, чтобы мы не имели никаких прихотей. Тщеславие, роскошь и непогамовність требуют зрителя. Отойди в тень - и ты излечишься от них».

Итак, если мы находимся в городском шуме, то пусть у нас будет наставник, который вопреки хвалителям крупных имений хвалить того, кто богат скромным имуществом, кто достаток измерит потребностями. А вопреки тем, кто возвышает над все вельможну ласку и силу власти, пусть предоставит преимущество посвященном книге досугу и души, которая, бросив все внешнее, обратится сама к себе. Пусть покажет, что те, кого народ называет блаженными, дрожат и немеют от ужаса, находясь на той вершине величия, что пробуждает зависть, и имеют о себе совершенно другую мысль, чем другие. Ибо то, что прочим кажется высотою, для них - обрыв. Вот им и спирает дыхание, и мороз идет за спиной, как только заглянут в бездну собственного величия: приходят на ум разные козни фортуны, такие опасные именно на скользящем вершине. Тогда-то ужасом для них становится то, к чему недавно порывались, а счастье, за которое они сделались обузой для других, угнетает их еще навальніше. Тогда-то восхваляют милый, ни от кого не зависим спокойствие; тогда-то ненавистным становится и тот блеск, вот они и оглядываются, как бы сбежать, пока еще не схитнулась вся и неуверенная величие. Только тогда увидишь, как к философии прибегают из страха, как горькая судьба подает разумные советы. Можно подумать, что благоприятная судьба и здравый смысл - несовместимые вещи, раз только в беде начинаем браться за ум: успех затмевает его.

Будь здоров!

Книга: Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори

СОДЕРЖАНИЕ

1. Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори
2. ПИСЬМО II Сенека приветствует своего Луцилию! Из писем, что их пишешь...
3. ПИСЬМО IV Сенека приветствует своего Луцилию! Настойчиво продолжай...
4. ПИСЬМО VI Сенека приветствует своего Луцилию! Я понимаю, Луцілію,...
5. ПИСЬМО VIII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты велиш мне,- так...
6. ЛИСТ Х Сенека приветствует своего Луцилию! Так-так. Я не...
7. ПИСЬМО XII Сенека приветствует своего Луцилию! Повсюду, куда не...
8. ПИСЬМО XIII Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, тебе не...
9. ПИСЬМО XIV Сенека приветствует своего Луцилию! Согласен: уже от...
10. ПИСЬМО XV Сенека приветствует своего Луцилию! Был у наших предков,...
11. ПИСЬМО XVI Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, Луцілію, ты не...
12. ПИСЬМО XVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Вот и декабрь,...
13. ПИСЬМО XIX Сенека приветствует своего Луцилию! Аж подпрыгнул, случайно,...
14. ПИСЬМО XX Сенека приветствует своего Луцилию! Если ты здоров и...
15. ПИСЬМО XXI Сенека приветствует своего Луцилию! То ты думаешь, что...
16. ПИСЬМО XXII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты, наконец,...
17. ПИСЬМО XXIII Сенека приветствует своего Луцилию! Надеешься,...
18. ПИСЬМО XXV Сенека приветствует своего Луцилию! Что касается двух...
19. ПИСЬМО XXVII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты вот даешь...
20. ПИСЬМО XXIX Сенека приветствует своего Луцилию! Спрашиваешь нашего...
21. ПИСЬМО XXX Сенека приветствует своего Луцилию! Видел я Ауфідія...
22. ПИСЬМО XXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Узнаю моего...
23. ПИСЬМО XXXII Сенека приветствует своего Луцилию! Все вивідую о...
24. ПИСЬМО XXXIV Сенека приветствует своего Луцилию! Кажется мне, что...
25. ПИСЬМО XXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Крупнейшая из твоего...
26. ПИСЬМО ХL Сенека приветствует своего Луцилию! Я благодарен тебе за то,...
27. ПИСЬМО XLI Сенека приветствует своего Луцилию! Хорошо И спасительно для...
28. ПИСЬМО XLIII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашиваешь,...
29. ПИСЬМО ХLVI Сенека приветствует своего Луцилию! Обещанную твою книгу...
30. ПИСЬМО XLVIII Сенека приветствует своего Луцилию! На твоего письма,...
31. ПИСЬМО XLIX Сенека приветствует своего Луцилию! Разве что равнодушный и...
32. ПИСЬМО L Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо я получил...
33. ПИСЬМО LII Сенека приветствует своего Луцилию! Что же это за такая...
34. ПИСЬМО LIII Сенека приветствует своего Луцилию! На что только не...
35. ПИСЬМО LIV Сенека приветствует своего Луцилию! Долгий отпуск дало...
36. ПИСЬМО LVI Сенека приветствует своего Луцилию! Пусть я пропаду, если...
37. ПИСЬМО LVII Сенека приветствует своего Луцилию! Вынужден...
38. ПИСЬМО LIX Сенека приветствует своего Луцилию! Большое наслаждение я...
39. ПИСЬМО LX Сенека приветствует своего Луцилию! Жалуюсь, сопереживаю и возмущаюсь,...
40. ПИСЬМО LХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Вчера ты был с нами....
41. ПИСЬМО LХVІ Сенека приветствует своего Луцилию! После многих лет...
42. ПИСЬМО LХVІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Чтобы и себе начать...
43. ПИСЬМО LXVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Присоединяюсь к...
44. ПИСЬМО LХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Я бы не хотел, чтобы...
45. ПИСЬМО LХХІ Сенека приветствует своего Луцилию! Часто советуешься со...
46. ПИСЬМО LХХII Сенека приветствует своего Луцилию! То, о чем...
47. ПИСЬМО LXXIII Сенека приветствует своего Луцилию! По моему мнению, очень...
48. ПИСЬМО LХХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо и утешил...
49. ПИСЬМО LХХV Сенека приветствует своего Луцилию! Ропщешь, что...
50. ПИСЬМО LXXVI Сенека приветствует своего Луцилию! Ты грозиш...
51. ПИСЬМО LXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Сегодня нежданно...
52. ПИСЬМО LХХVIII Сенека приветствует своего Луцилию! То, что страдаешь...
53. ПИСЬМО LХХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Жду от тебя...
54. ПИСЬМО LXXX Сенека приветствует своего Луцилию! Сейчас у меня...
55. ПИСЬМО LXXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Ропщешь, что...
56. ПИСЬМО LХХХІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Я уже перестал...
57. ПИСЬМО LXXXIII Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь, чтобы я...
58. ПИСЬМО LXXXIV Сенека приветствует своего Луцилию! Те путешествия, что...
59. ПИСЬМО LХХХV Сенека приветствует своего Луцилию! До сих пор я тебя щадил:...
60. ПИСЬМО LXXXVI Сенека приветствует своего Луцилию! Пишу тебе,...
61. ПИСЬМО LXXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Я увидел обломки...
62. ПИСЬМО LXXXVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты хочешь знать,...
63. ПИСЬМО LХХХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь от меня...
64. ПИСЬМО XC Сенека приветствует своего Луцилию! Кто, мой Луцілію, мог...
65. ПИСЬМО ХСІ Сенека приветствует своего Луцилию! Наш Лібераліс сейчас...
66. ПИСЬМО XCII Сенека приветствует своего Луцилию! Думаю, дойдем...
67. ПИСЬМО ХСІІІ Сенека приветствует своего Луцилию! В письме, где ты...
68. ПИСЬМО ХСІV Сенека приветствует своего Луцилию! Некоторые берут...
69. ПИСЬМО ХСV Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь, чтобы я выложил...
70. ПИСЬМО XCVI Сенека приветствует своего Луцилию! И все же ты чем-то...
71. ПИСЬМО ХСVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Никогда не верь, что...
72. ПИСЬМО XCIX Сенека приветствует своего Луцилию! Посылаю тебе...
73. ПИСЬМО С Сенека приветствует своего Луцилию! Пишешь, что с большим...
74. ПИСЬМО СИ Сенека приветствует своего Луцилию! Каждый день, каждая...
75. ПИСЬМО СИИ Сенека приветствует своего Луцилию! Как делает нам...
76. ПИСЬМО СІІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Почему так беспокоишься...
77. ПИСЬМО СV Сенека приветствует своего Луцилию! Я скажу тебе, на что...
78. ПИСЬМО CVII Сенека приветствует своего Луцилию! Так где же твоя...
79. ПИСЬМО CIX Сенека приветствует своего Луцилию! Хочешь знать,...
80. ПИСЬМО CX Сенека приветствует своего Луцилию! А это поздравление насылаю...
81. ПИСЬМО северный и Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашивал меня, как...
82. ПИСЬМО СХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашиваешь меня,...
83. ПИСЬМО СХV Сенека приветствует своего Луцилию! Не хочу, мой...
84. ПИСЬМО СХVІ Сенека приветствует своего Луцилию! Не раз возникал...
85. ПИСЬМО СХVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Требуешь, чтобы я...
86. ПИСЬМО СХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Сколько бы...
87. ПИСЬМО CXX Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо,...
88. ПИСЬМО CXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Я вижу, ты заведешь...
89. ПИСЬМО CXXII Сенека приветствует своего Луцилию! Вот уже и день несколько...
90. ПИСЬМО CXXIII Сенека приветствует своего Люцілія! Уставший...
91. ПИСЬМО СХХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Могу тебе немало...
92. ПРИМЕЧАНИЯ Данный перевод - это первая полная украинская...
93. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН Август (Гай Юлий Цезарь Октавиан) - LXXXIII,...

На предыдущую