lybs.ru
Чем больше в народе равнодушных “я”, то трагическая судьба народа. / Лев Силенко


Книга: Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори


ПИСЬМО ХСV

Сенека приветствует своего Луцилию!

Жаждешь, чтобы я выложил и описал тебе то, что должен был отложить, как я уже говорил, до благоприятного дня, а именно: в состоянии ли и _частина философии, которую греки называют рагаіпеііке, а мы - поучительной, дать нам совершенную мудрость. Знаю, ты бы не осудил меня, если бы я не сдержал слова. Но тем более я исполню свое обещание и не позволю, чтобы в моем случае промахнулось всем известная пословица: «Впредь не проси того, чего бы ты не хотел получить». Иногда мы действительно упорно добиваемся того, от чего бы отказались, если бы кто-то по своей воле нам то подавал. Пусть это легкомыслие, пусть, может, и подобострастие, она все равно должна быть наказана немедленным согласием выполнить просьбу. Не раз хотим показать, что и того желаем, и этого, хотя на самом деле совсем тех вещей не желаем. Вот приносит, случайно, писака, чтобы произнести перед слушателями, довжеленну, написанную дрібнесеньким почерком, свернутую тесным свитком «Историю» и, прочитав немалую ее часть, обращается к присутствующим: «Если хотите, то на том и закончу». И все в один голос: «Читай! Читай!» И то, учти, выкрикивают те, которые много бы дали, чтобы тот онемел на месте. Мы часто друга чего-то хотим в душе, другого желаем себе на словах, и даже богам не говорим правды; они же или не слушают нас, или жалеют. Я же, одкинувши любую жалость, отомщу тебе огромным листом, и когда уже с трудом прочитаешь его, повторяй: «Я сам на себя навлек ту напасть!» Считай себя в числе тех, кому досаждает женщина, которую ты с такими хлопотами привел к своего дома, в числе тех, кого мозолят самым обильным потом приобретенные богатства, в числе тех, кого языков на кресте распинают его же почести, ради которых не чурался стольких трудов, не гнушался столькими хитростями,- одно слово, в числе виновников своих бед.

Но, чтобы уже без вступления перейти к самой дела, приведу рассуждения некоторых философов: «Блаженную жизнь - это надлежащие поступки; надлежащих поступков склоняют наставления; следовательно, установок достаточно для блаженной жизни».- Но наставления не всегда ведут к должных поступков, а лишь тогда, когда к ним прислушивается ум. Иногда душу облегают ложные взгляды, и тогда, сколько не наставляй,- все напрасно. А бывает и так, что, оказывая верно, люди и сами не догадываются, что поступают верно. Ибо только тот, кто сформированный духовно от самого начала, кто воспитан на принципах разума, способен, взвесив все обстоятельства, знать, что надо делать, когда, в какой степени, с кем, как и для чего. Другой не сможет ни в полную силу, ни неизменно, ни охотно стремиться к добродетели: все он будет оглядываться, затруднится.

«Если честный поступок - это следствие установок, то их вполне достаточно для блаженной жизни; а раз правильным является первое, то и второе правильное».- Ответим, что честные поступки возникают из наставлений, и это не значит, что они возникают из одних только установок.- «Если все другие науки довольствуются установками, то довольствуется ими и философия, ибо она является наукой о жизни. Ведь кормчим тебя может сделать тот, кто будет давать соответствующие наставления: так поворачивай руль, так опускай паруса, так используй ходовой подул, так сопротивляйся противоположном, а так послуговуйся боковым, что не держится определенного направления - веет то отсюда, то оттуда. Надлежащие наставления воспитывают умельцев также во всех других занятиях, следовательно, и в искусстве жить могут дать такую же пользу».- Но предметом всех наук есть только средства к жизни, а не сама жизнь во всей его целости. Поэтому-то многие вещи им мешает извне, немало препятствий встает перед ними: надежда, жадность, страх. Зато философию, которую признано наукой жизни, ничто не может отвлечь от ее назначения: она разрывает все узы, сметает все препятствия. Хочешь знать, насколько похожая природа всех других наук к той, что является наукой жизни? В тех науках вибачливішим является ошибаться намеренно, чем случайно, в той же наибольшая вина - это допустить погрешности по собственной воле. Имею в виду вот что. Грамматик не покраснеет со стыда, нарочно употребив неправильное выражение, покраснеет зато, когда сделает это бессознательно. Врач, который даже не догадывается, что болен опадают из сил, с точки зрения своей науки ошибается больше, чем тот, кто притворялся бы, что об этом не догадывается. А в науке о жизни ганебнішою является именно сознательная ошибка.

Добавь к этому, что большинство наук, прежде всего те, которые больше заслуживают названия «свободных», обладает не только наставлениями, но и основными принципами,- как, например, наука лечения. Вот почему у Гиппократа одна школа, в Асклепиада - другая, а другая - в Темісона(1). Кроме того, ни одна из созерцательных наук не обходится без своих принципов, которые греки называют dogmata, а мы можем называть «принципами», «положениями» или «основами»,- все это найдешь в геометрии и астрономии. Что же до философии, то это - наука одновременно и созерцательная и действенная: она и созерцает, и действует. Ошибаешься, считая, что она обещает тебе помощь только в земных делах: философия - наука высшего лету. Проникаю - говорит она - в тайны всего мира и не ограничиваю себя пребыванием среди умирущих, не вдовольняюся тем, чтобы дораджувати вам что-то или отговаривать от чего-то. Меня манит величие - то, что над нами:

Потому в высшей сущности неба и богов рассуждать

Сейчас начну, к начатков всех вещей пробиться хочу -

Тех, что природа и творит все из них, и множит, и питает,

И на которые она вновь по гибели все раскладывает ,-

как говорит Лукреций. Итак, будучи созерцательной наукой, она имеет свои принципы. Впрочем, кто сможет надлежащим образом исполнить то, что надо, когда ему не будет подано способа, который позволит в каждом деле соблюсти всех наших обязанностей? На это не сможет тот, кто получил наставления по какой-то отдельной, для данного времени, дела, а не по сохранности. Наставления, когда их давать частями, бессильны и, так сказать, лишены своих корней. Засада - это то, что нас укрепляет, что заботится о нашей безопасности и спокойствие,- то, что одновременно охватывает и поддерживает всю жизнь, всю природу. Разница между принципами философии и наставлениями такая, как между начатками вещей и самими вещами: вторые зависят от первых, первые - причина и тех других, и вообще всего сущего.

«Древняя мудрость давала наставления лишь в отношении того, что надо делать, чего избегать, люди тогда были лучшими. А появились ученые - не хватило добрых. Потому и простая и очевидная добродетель обернулась в темную, замысловатую науку: учимся спорить, а не жить».- Действительно, древняя мудрость, особенно когда зарождалась, была, как говорите, незатейливой, подобно всем другим наукам, которые лишь со временем приобрели изящества. Но тогда и потребности не было в изысканных лекарствах: в те времена еще не настолько возросло порчи, еще не так оно распространилось. Простым порокам могли противостоять простые средства. А сейчас что сильнее нас проблема удары, то мастеровитее должны быть защитные укрепления. Искусство лечения, которое заключалось когда на знании нескольких трав, которыми можно было остановить кровотечение, добиться, чтобы стянулась рана, лишь постепенно достигло такого разветвленного разнообразия. Да и не чудо, что меньше было хлопот у врача тогда, когда люди были еще крепкие и коренастые, а еда - простой, не испорченной искусством наслаждения. Только впоследствии яства стали служить не для успокоения, а для раздражения голода; было изобретено множество приправ, которые возбуждали жадность, и то, что для изголодавшихся было пищей, стало бременем для пресыщенных. Отсюда и бледность, и дрожь просяклих вином мышц, и более плачевная, потому что не от голода, а от затвердевания худість; отсюда неровная, шаткая походка и преткновения, что всегда бывает при опьянении; отсюда пот, что всплывает всем телом, и розбухле брюхо, что взяла себе дурную привычку - впихивать в себя больше, чем способно вместить; отсюда разлития желчи, зблякле лицо, прозябание словно загнивающего изнутри тела, повыкручивали от закостеневших суставов пальцы, одеревенение лишенных всякой чувствительности жил или, наоборот, постоянное дрожание конечностей тела. Что уже говорить о головокружении, о изнурительные болезни глаз и ушей, о болезненные колики в разгоряченном мозгу, о покрытые язвами внутренности - части тела, через которые випорожнюємось? А бесчисленные виды лихорадок, которые, то внезапно врываясь в наше тело, свирепствуют в нем, то еле вползают незаметной недугом, то, поступая, потрясают нас ужасом, бросают в дрожь все тело? Но какая нужда перечислять здесь (им и так нет счета) силу-си-ленну болезней, что наказывают нас за тяга к роскоши? Свободными от тех напастей были те, кто еще не размякла в утехах, кто сам себе приказывал, сам себе и служил. Закаляли свое тело трудом и настоящим напряжением сил: уставшие бывали бегом, ловлями, оранням земли. Дома их встречали едой, по вкусу лишь тем, кто проголодался. Поэтому ни на что бы не придалось тогда столько врачебной знадоби - такого количества всевозможного железа, стаканов и ящиков. По простой причине возникала простая болезнь; чем больше еды - тем больше болезней. Подумай только, сколько всего, перемешав, пропускает через одну только горло прихотливая роскошь - пустошителька материков и морей! Должны же враждовать между собой такие разные блюда: плохо потребленные - плохо перевариваются и, сталкиваясь в желудке одни с одними. Разве удивительно, что с такой несовместимой пищи вызревают каждый раз другие, меняющиеся болезни? Разве удивительно, что и еда, где согнаны вместе противоположные по своей природе составляющие, снова подступает нам к горлу? Вот почему наши такие болезни разнообразны, как и способы нашего питания. Выдающийся врач, создатель той науки(3) утверждал, что у женщин нет волос не выпадает, ни не болят ноги. Сейчас же они и лысеют, и на ноги жалуются. И это не потому, что женская природа изменилась - ее, так сказать, повержены: сравнявшись с мужчинами в разврате, они сравнялись с ними и болезнями. Не меньше от них веселятся до поздней ночи, не меньше пьют; не только вином, но и маслом(4) соревнуются с ними; как и они, извергают через рот все, что силой увіпхали в переполненный желудок, а количество выпитого вина измеряют количеством виблюваного; как и они, грызут снег - облегчение для разбушевавшегося желудка. Да и похотью не уступают мужчинам: рожденные для того, чтобы подвергаться, они (пусть побьют их все боги и богини!) настолько пренебрегли в своем бесстыдстве природу, что и сами насилуют мужчин! То что же, говорю, удивительного, что и самый знаменитый врач, опытнейший знаток человеческой природы пойман на лжи? Ведь столько теперь имеем больных подагрой женщин, столько их сейчас лысых! Предпочтение своего пола потеряли из-за пороки и, лишившись женственности, наказаны мужскими болезнями. Древние врачи не знали, что значит чаще давать больному пищу, не умели пускать кровь(6) и ослаблять упорную болезнь ванной и потением, не умели перевязкой голінок и рамен оттягивать до конечностей скрытую в глубине тела причину болезни. Тогда не приходилось рассматриваться за все новыми видами врачебной помощи, потому что и грозило человеку каких-то там несколько недугов. А как далеко зашла сейчас наша болезненность! И все это - те проценты, которые мы платим за нашу жажду наслаждений, переходят всякую меру, любое разрешение. Представь себе только, сколько вокруг поваров,- и не удивишься количеству болезней. В тень отступают науки, а наставники свободных искусств следят пустых закутков: ни души здесь в наше время! Пустота и в школах философов и риторов. Зато как шумно на кухнях! Сколько молодежи толпится вокруг домашних очагов расточительных сладкоежек! Я уже не буду говорить про целые толпы несчастных мальчишек, которых после пира ждут в спальне еще другие, позорнее обязанности. Не буду говорить про отряды молодых развратников, поделенных племенами и цветом кожи так, чтобы все были одинаково гибкие, чтобы у всех был одинаковый, еще не тронутый лезвием заріст, одинаковая прическа, чтобы между курчавых не затесался случайно, какой-то с прямыми волосами. Не буду говорить и о толпы пекарей, о свалка прислужников, которые - только кивнуть им - тут же разбегаются, чтобы заставить столы новыми яствами. О праведные боги! Сколько же людей вгоняет в пот одно лишь брюхо! Неужели думаешь, что грибы, та приятная яд, не будут вредить исподтишка, даже если сразу не сделали своего дела? Думаешь, от льда, который потребляем среди лета, не затвердевает печень? Думаешь, это мягкое, что аж расплывается во рту, мясо откормленных на болоте устриц не замулює желудка? А и привозная подлива, драгоценная пасока ядучих рыб, думаешь, не сжигает соленой їддю наших внутренностей? А куски стухлого мяса, что чуть ли не с самого огня попадают в рот, думаешь, остывая в утробе, не наносят ей вреда? Какой трійливою гадостью отрыгивается то еду! Как сами себя ненавидим, выдыхая перегар вчерашнего питья! Знай же: потребленное не переваривается - гниет. Помню, в свое время много говорили о потраву, в которой сладкоежка, спеша к своей гибели, згромадив все то, за чем розкішники конечно коротают день: мясистые части венериных и голкуватих моллюсков, а также устриц были переведены мясом морских ежей; сверху лежали очищенные от чешуи и мелких косточек барбулі. Уже лень есть все частности - разные вкусы сводят к одному; что должен делать желудок, то частично уже сделал повар. Жду, когда будут подавать таки полностью пережеванную блюдо! Впрочем, до того уже и не так далеко: облуплено скорлупу, вынуты косточки - много ли осталось работы зубам? - «Так нелегко смаковать каждым отдельным блюдом - пусть все подают вместе, сведено к какому-то одному вкусу. Почему должен достигать рукой только что-то одно? Пусть приходит все сразу, пусть все, что является украшением многих миски, сойдется и сочетается между собой! Пусть знают те, кто твердит, будто я хизуюсь многими блюдами, ищу себе таким счет славы,- нет, я не хочу, чтобы их рассматривали, а чтобы разгадали! Что обычно подают на стол отдельно, пусть теперь будет скрыто под одной и той же подливой; устрицы, морские ежи, барбулі - все пусть и сварено будет вперемешку, и подано».- Но и в блевотине еда перемешана не меньше. Насколько те блюда сложные, настолько и болезни от них особые: не какие-то отдельные, простые, а непонятные, разнородные, різноликі, против которых и врачебное искусство начало зброїтись многими средствами, многими наблюдениями.

Это же самое говорю тебе о философии. С давних времен, когда пути еще не были такими запутанными, когда блудника могла спасти обычная совет, и наука была проще. Но во времена аж такого пренебрежения к обычаям надо испробовать все возможные средства. Пусть бы хоть таким средством можно было, наконец, перекрыть путь той напасти! Безумие овладевает не только каждым в частности, в его личной жизни, но и всеми сразу - в общественном. Вот мы осуждаем кровопролития, отдельные убийства. А войны, истребление целых народов, это - славный преступление? Не знают меры ни жадность, ни жестокость. Однако и они не наносят такого вреда, пока украдкой убивает или заграбастывает лишь одна какая-то отдельный человек. Но сейчас на жестокость идут по решению сената и народа, и то, что не разрешено в личной жизни, делается по приказу в жизни общественной! За одно и то же преступление платят головой, когда он совершено тайно, то получают похвалу, когда шли на него в вояцьких плащах. Людям, зря относящихся к найлагіднішого вида существ, не стыдно радоваться кровью ближнего, вести войны и поручать их продолжение детям,- хоть даже бессловесные и дикие звери сохраняют между собой покой. Перед лицом такого мощного и всеобъемлющего безумия философия, став более сложной наукой, настолько приумножила свои силы, насколько прибыло их в той стороны, против которой она готовилась выступить. Легко было впасть поспешных до вина и любителей изысканных блюд; не нужно было больших усилий, чтобы вернуть на путь умеренности тех, кто лишь немного от него отклонился.

Сейчас вот силы, и ловкости рук, и искусства, что в каждом

Деле является учителем, надо всем!..

Сейчас из всего хотят извлечь наслаждение. Ни один порок не держится своих границ. Роскошь скатывается к жадности. Честность - в забвении. Что манит наградой, то не считается позорным. Человека - священную для другого человека существо - убивают уже ради забавы и шутки. Кого негоже было обучать искусства, как наносить и принимать удары, того выводят на арену голым и безоружным: от человека ждут единого зрелища - погибнуть.

За такого вырождения нужны сильнее привычных средства, которые могли бы составить закоренелого зла; нужно прибегать к философских принципов, чтобы искоренить ложные представления, которые, проникнув глубоко в душу, стали убеждением. Если до тех основ добавить еще наставления, утешения, побуждение, то они могут иметь действенную силу; сами же они не подействуют. Если хотим, чтобы люди были благодарны нам своим спасением, если намерены вырвать их из гибельных тенет, то пусть они научатся различать, что такое зло, а что - благо. Пусть знают, что все, кроме добродетели, может менять свое название - становиться то злом, то благом. Как первая обязанность тех, кто при войске,- добросовестность, преданность клейнодам, недопустимости бегства,- после осознания которого уже легко требовать от призванных к присяге воинов выполнения всевозможных приказов и поручений,- так и в тех, кого хочешь привести к блаженной жизни, следует прежде всего заложить фундамент, добиться, чтобы они прониклись добродетелью. Пусть держат ее чуть ли не с суеверным плотностью, пусть ее любят, пусть только с ней хотят жить, а без нее - да и не хотят. «Но постой-ка,- скажут,- разве нет людей, которые, не вдаваясь в философские тонкости, стали порядочными и достигли немалых успехов, повинуются одним лишь установкам?» - Согласие, но то особенные, одаренные счастливыми способностями люди, которые на лету ловили спасительные советы. Подобно тому, как бессмертные боги не учились ни одной добродетели, потому что в полной мере одарены ею от самого начала, ведь доброта - часть их природы, так и некоторые люди, которым выпала такая смекалка, без длительной науки овладевают всем, чего преимущественно надо учиться и, как только услышат о добродетели, здесь же и прониклись ею. Отсюда и такие поквапні они к добродетели или и сами на них щедры. Относительно других, медленных и тупых или обтя-жених плохими привычками, то с их душ долго надо счищать вредную ржу. В конце концов, и склонных к добру скорее поднимет до вершин, и слабее поможет, вытащит из тенет ложных представлений тот, кто выложит им основы философии. А насколько они необходимы, можешь убедиться, поразмыслив вот над чем. В каждом из нас укоренилось нечто такое, что в одних каких-то вещей делает нас слишком ленивыми, ко вторым - необдуманно поквапливими. Так вот, ни дерзости не погамуєш, ни нежелания не підострожиш, пока не устранишь их причин: необоснованного восторга и безосновательного страха. Пока они владеют нами, до тех пор и повторяй себе, сколько хочешь: «Вот такой твой долг относительно отца, такой - относительно детей, такой - друзей, а такой - относительно гостей». Кто попытается выполнить тот долг - того умерит жадность. Хоть бы и знал, что надо бороться за отчизну,- отговорит страх; хоть бы и знал, что ради друзей надо не раз натрудитись до десятого пота, остановит розніженість; хоть бы и знал, что самая большая обида для жены, любовница, похоть поведет его окольными путями. Поэтому бесполезно давать наставления, предварительно не устранив того, что стоит на дороге тем установкам,- как бесполезно было бы выложить у кого-то на виду оружие и подсовывать ее к нему, не развязав ему перед тем рук, чтобы он мог ею воспользоваться. Чтобы душа имела возможность пойти за наставлениями, которые даем, нужно сначала освободить ее из оков. Представим себе человека, который делает все как положено; но она не будет делать так постоянно, не будет делать с одинаковым рвением -- именно потому, что не будет знать, для чего так делает. Несколько или случаем, или благодаря ловкости у того человека будет получаться правильно, но в руках у нее не будет мерила, с помощью которого могла бы убедиться, действительно является правильным то, что делает. Кто порядочный по воле случая, тот не может обещать, что будет таким постоянно.

К тому же наставления, возможно, укажут тебе, что тебе делать, но не укажут, как должен делать, а раз они этого не указывают, то, значит, и к добродетелям не приводят. Пусть кто-то, послушав наставлений, сделает то, что положено,- не отрицаю; но этого недостаточно: заслуга не в самом поступке, а в том, как его сделанный. Что может быть более позорным, чем роскошный обед, на который ушел весь всаднический состояние? Что аж в такой степени заслуживает цензорської метки(7) - особенно когда тем обедом, как говорят наши ласолюбці-бездельники, кто угождает себе самому и своему гению? А тем временем даже самым сберегательным людям не дешевле обходились обеды, которые они устраивали по случаю своего вступления на новую должность. Одно и то же, если делается ради ненасытной глотки, является постыдным, а если для почестей, то не подлежит осуждению, ибо это уже не расточительство, а связан с празднованием расход.

Тиберий-цезарь, когда ему принесли в подарок огромную барбулю (почему бы мне здесь не подразнить некоторых ласолюбців? Говорят, она весила около четырех с половиной фунтов), велел отнести ее на торжище и продать, добавив при этом: «Ну, друзья мои, считайте меня невеждой, если той рыбы не купят Апиций или Публий Октавий!(8)» Действительность превзошла все его ожидания: те двое сцепились, набивая цену рыбе, которую продавал цезарь; Октавий победил: чтобы товар не попал в руки Апіцієві, он выложил аж пять тысяч сестерциев, чем снискал себе небывалую славу среди своих. Заплатить столько денег было позором для Октавия, а не для того, кто купил ее раньше, чтобы послать Тіберієві; впрочем, я осудил бы и его: увлекся вещью, которой, по его мнению, был достоин только цезарь. Один кто-то сидит возле больного друга - хвалим его за то; кто-то другой делает то же самое с мыслью о наследстве - он ястреб, который ожидает стерва. Одни и те же поступки могут быть и постыдными, и почетными, в зависимости от того, из каких соображений они делаются и как они делаются. Однако все будет делаться честно, если мы посвятим себя добродетели и единственным благом во всех человеческих делах будем считать только то, что из нее вытекает. Все остальное - благо лишь на один день. Такое убеждение, что касается всей нашей жизни, должно глубоко войти нам в душу; его, собственно, и называю основным принципом философии. Каким будет убеждению, такими будут все поступки, все замыслы, а какими будут они, таким будет и жизни. Кто взялся упорядочить целость, поэтому недостаточно давать другим лишь частичные советы. Марк Брут(9) в книге, озаглавленной «О надлежащем», дает много наставлений и родителям, и детям, и братьям. Но ведь никто не выполнит тех установок как положено, пока не будет чего-то такого, с чем мог бы их сопоставить. Поэтому давайте выберем себе цель-высшее благо; к нему пориваймося, на него озираймося в каждом нашем поступке, в каждом слове,- как мореплаватели, что, направляя бег корабля, достигают глазом на какую-то звезду. Жизнь без цели - блуждание. А раз уж не обойтись без цели, значит, необходимы основные принципы. Думаю, согласишься, что нет ничего жалкого, чем человек, который, колеблясь, то сделает шаткий шаг, то трусливо отступит. А это случается с нами в каждом деле, пока не избавимся от того, что спутує, сдерживает наши намерения, не дает применить все наши способности.

Конечно дают наставления относительно того, как чествовать богов. Запрещаем засвечивать в субботу фонари, ибо ни богам не нужно света, ни людей не утешает копоть. Запрещаем составлять утренние приветствия богам и садиться при храмовых дверях: все 4е - приманка для человеческого тщеславия; чтит бога тот, кто его познал. Не разрешаем приносить Для Юпитера полотенца и щетки, а перед Юноной держать зеркало: бог не нуждается прислужников.

Почему? Потому что он сам служит человеческому роду, везде и во всем готов быть ему в помощи. Пусть человек и выслушает, какой степени должен соблюдать при жертвоприносинах, насколько должна отойти от обременительных передсудів, все же никогда не добьется достаточных успехов, если не составит себе должного мнения о боге, каким он есть: таким, что все есть, всем наделяет, все бескорыстно щедр. Какова причина того, что боги благодетельны? Природа. Ошибается тот, кто считает, что они не хотят вредить: они и не могут. Боги ни терпеть обид не способны, ни их наносить, ведь причинять вред и терпеть ущерб - связанные между собой вещи. Кого наивысшая, несравненно прекрасная природа освободила от опасностей, того и опасным не сделала. Первый проявление уважения к богам - признание их величия, их доброты, без которой не бывает ни величия; осознание того, что они - велителі мира, своей мощью управляют всем сущим, заботятся о род человеческий, а порой проявляют заботу и в отношении отдельных людей. Боги не творят зла и не испытывают его. Правда, порой они осуждают, и погамовують, и налагают кару, иногда и мстят чем-то таким, что представляется благом. Хочешь умилостивить богов? Будь добр: лучшее чествование богов - их подражания.

И вот второй вопрос: как вести себя с людьми? Что здесь делаем? Которые даем наставления? Как ощаджуємо человеческую кровь? Разве не слишком мало - не вредить тому, кто бы должен был получить от тебя помощь? Весьма похвальное, что и говорить, вещь - когда человек является благосклонной к другому человеку. То ли повчатимемо, что надо подать руку тому, кто тонет, указать путь тому, кто блудит, а с тем, кто голодает,- поделиться хлебом? Зачем мне перечислять все, что нужно делать, а чего избегать, если могу кратко представить правило, в котором - суть человеческого долга: «Все, что видишь, в чем заключено целое божественных и человеческих вещей,- единое; мы доли необъятного тела». Природа привела нас на свет родственными между собой, ибо из одних и тех же начатков создала, для одной и той же цели назначила. Она вложила в нас взаимную любовь, склонила к общению. Она определила, что такое правильное и справедливое; с ее веление несчастнее тот, кто совершает зло, чем тот, кто терпит зла; с ее веление человек готов протянуть руку помощи другому человеку. Пусть и в нашем сердце, и на устах будет вот этот стих:

Ничто человеческое мне, человеку, не чуждо(10).

Держимся вместе, ведь для того мы родились! Наше сообщество очень подобна своды, которое бы рухнуло, если бы камни не опирались друг на друга, поддерживая тем самым целостность строения.

После рассуждений о богах и людях подумаем, как нужно пользоваться вещами. Зря бы мы розкидались установками, если бы предварительно не определили, какой взгляд должны иметь в каждом отдельном случае на нищету и богатство, на славу и на позор, на родину и на изгнание. Оценим все это порознь, отбросив всякие передсуди, и дошукаймося, чем является каждая вещь на самом деле, а не как она называется.

Перейдем к достоинствам. Кто-то начнет наставлять, чтобы мы высоко ценили рассудительность, чтобы дорожили мужеством и, если это возможно, самое искреннее гребли к справедливости. Но он ничего не добьется, если не будем знать, что такое добродетель, или она одна, или их много; они отделены, связаны между собой, или, обладая какой-то одной добродетелью, мы тем самым владеем всеми другими, и чем они друг от друга отличаются. Ремесленнику нет необходимости исследовать свое ремесло, выяснять, каковы его истоки, употребление, так же, как и мімічному актеру - искусство танца. Каждый, кто то искусство представляет, знаком с ним, и этого достаточно, ведь оно не охватывает жизнь в его целости. Другое дело добродетель: она является знанием и себя самой, и всех других вещей. Чтобы ее изучить, надо учиться у нее самой. Поступок не будет правильный, если не будет правильным намерение, от которого зависит сам поступок. Намерение же в свою очередь не будет правильный, если таким не будет и душевный строй, от которого напрашивается вывод намерение. А душевный строй не будет лучшим, пока не поймем законов, что управляют всей жизнью, пока не определим, какое мнение нужно иметь о каждой вещи в частности, и не сведем той вещи до того, чем она является в действительности. Спокойствие выпадает на долю лишь тем, кто выработал в себе неизменное, устойчивое суждение; все остальные то опускают руки, то снова берутся за свое - все шатаются между тем, что покинули, и тем, чего опять стремятся. Какова причина колебаний? Человеческая мысль: кто ее, найхисткішу, взял вместо руля, тот не может увидеть ничего определенного. Хочешь все время хотеть одного и того же - должен хотеть только того, что истинно. А до правды невозможно сделать, не опираясь на определенные принципы, ведь в них - сама жизнь. Благо и зло, достойное и позорное, справедливое и несправедливое, благочестивое и нечестивое, добродетели и применение их в жизни, владение всем тем, что дает выгоду, доброе имя и уважение, здоровье, сила, красота, острота ощущений - все это требует оценки. Пусть нам будет позволено знать, что и в какой цене внести имущественного списке. Ведь ты ошибаешься на каждом шагу: не одну вещь оцениваешь выше ее настоящей стоимости, и не на какую-то там мелочь ошибаешься: то, что среди нас высоко ценится,- богатство, влиятельность, могущество - стоит едва сестерція! Но ты и не подозреваешь того, пока не присмотришься к самой основы, согласно которой все те вещи сопоставляются и оцениваются. Как вот листья не могут зеленеть сами по себе - им надо ветки, которой бы они держались и с которой бы тянули сок, так же и те наставления: если они отдельные, то как будто усыхают - хотят быть прилажен к науке.

А еще те, кто отвергает главные принципы философии, не понимают, что они тем самым их утверждают. Потому что, собственно, говорят? Мол, сами наставления в достаточной степени объясняют жизнь, поэтому философские основы, то есть догматы,- лишние. Но то, что они говорят,- разве это не засада? Пожалуй, так же, как я вот теперь сказал, что надо отбросить наставления как нечто лишнее и руководствоваться только принципами, только на них сосредоточив внимание: утверждая, что нет нужды заботиться о наставления, я в то же время давал бы установку. В философской науке требует наставления, а кое - доказательств, и то многочисленных,- когда речь идет о чем-то глубоко скрытое от глаза, о чем-то таком, что может быть выявлено лишь благодаря исключительной бдительности и проницательности. Но если нужны доказательства, значит, нужны и основы, ведь в них приходим к истине путем доказательств. Есть вещи открытые, есть скрытые. Открытые - это те, что их воспринимаем ощущениями, памятью; скрытые - те, что вне их досягаемости. Ум не удовлетворяется вещами открытыми: большая и лучшая его часть занята скрытым. А что скрыто, то требует доказательств; они же не бывают без принципов. Следовательно, без основ обойтись невозможно. Что делает понимание общим, простым, то именно делает его совершенным; имею в виду определенное, очерченное убеждения относительно различных вещей. Если без него мы словно розпливаємось мыслями, то нужны основы, которые дают нашему уму несхитність суждений. В конце концов, когда призываем кого-то, чтобы он к приятелю относился как к себе самому, чтобы считал, что враг может стать ему другом, чтобы в первом раздувал любовь, во втором - пригашував ненависть, то добавляем: «Это справедливо и честно». А наши философские основы, собственно, и определяют, что такое справедливость и честность; следовательно, они необходимы, если без них нет ни одной, ни второй.

Но поєднуймо принципы и наставления. Вот и ветки ни к чему, когда нет корней, и именно корни получает помощь от того, что оно вывело на свет дневной. Какая польза от рук, то каждый знает волей-неволей: помощь от них очевидна; а вот сердце, благодаря которому руки живут, от которого получают толчок к действию, то сердце остается языков в тени. То же самое могу сказать про наставления: они на виду, а основы мудрости - в хранилище. Как с глубже моих знакомы только посвященные в таинства, так и в философии: ее тайны раскрываются только перед глазами тех, кто допущен, кто принят в святилище мудрости, а наставления и другие того рода поучения доступны и непосвященным.

Посидония считает необходимым не только наставления (ничто здесь не мешает нам послужитись его словом), но и дораджування, утешение и поощрение. К тому приточує еще исследования причин - этиологию (не вижу, почему бы мы не могли сказать так, ведь и грамматики, что на стороне латинского языка, воспользовавшись из своего права, приняли это слово). Он же утверждает, что полезным будет и описание каждой из добродетелей; это, собственно, и называет он этиологией, а некоторые - характеристикой, поскольку здесь подаются приметы отдельных добродетелей и пороков, а также признаки, позволяющие разграничения подобного. А это, по сути, равносильно установкам. Ибо кто наставляет, тот говорит: «Если хочешь быть умеренным, делай вот так». Кто же описывает, тот говорит тебе: «Умеренным есть тот, кто делает такое-то, кто воздерживается от такого-то». Спросишь, в чем тут разница? - Один подает наставления, касающиеся добродетели, второй - образцы. Откровенно говоря, такие описания, или (обращусь к говоры откупщиков) «образки» не лишены смысла: виставмо для осмотра что-то достойное хвалы - найдется подражатель. Разве не считаешь полезным, когда тебе опишут приметы породистого коня, чтобы ты не ошибся при покупке и не тратил понапрасну усилий, кормя негодную клячу? А насколько полезнее знать приметы возвышенной духом человека, приметы, можешь перенести и на себя самого!

Итак, если то породистый жеребенок, то среди щелочи

Выше остальных оно будет идти пружинистым шагом,

Выбежит первым на путь, в поток войти опасный

Не дрогнет, ступит на мост, ему до сих пор не известен.

Шум невнятный его не страшит. Голова у него зграбна,

Шея стремительная, небольшой живот, словно вылитые крестец,

Грудь, отваги поривної полны, мышцами играют...

Только издалека оружия бряжчання дойдет до него -

Конь уже землю гребет, стрижет ушами от нетерпения,

Весь он дрожит, выдыхает сквозь ноздри огненный свой пыл .

Наш Вергилий, хотя не о том речь, описал храброго мужа; я по крайней мере и не изобразил бы великого мужа по-другому. Если, скажем, надо было бы описать Марка Катона, бесстрашного среди грохота междоусобиц, Катона, который первым дает бой отрядам, подступили уже к Альпам, мужа, который преграждает путь братоубийственной войне,- я не наделил бы его ни другим выражением лица, ни другой осанкой. Никто не мог ступать выше, чем тот, кто поднялся одновременно и против Цезаря, и против Помпея, а когда одни стали на сторону цезаріанців, другие - на сторону помпеянців, он бросил вызов и одним, и вторым, показав, что республика имеет своих сторонников. Поэтому недостаточно сказать о Катона:

Шум ложный его не страшит...

Почему? Ибо он не пугался настоящего, близкого шума,- когда поднял голос свободного человека против десяти легионов, против вспомогательных галльских отрядов, против перемешанных с римскими войсками варварских сил, когда призвал республику не хилитись, а решиться на все заддя свободы, потому что почетнее ей упасть в неволю, чем пойти в нее добровольно. Сколько в нем упорства и силы духа, сколько решимости среди общего трепета! Ведь знает: он единственный, о чьей свободе речь не идет. Вопрос же не в том, Катон будет свободный, а в том, будет ли жить среди свободных. Отсюда и пренебрежение к опасностям, к мечей. Когда подивляєш несокрушимую стойкость того мужа, который не схитнувся среди общего упадка, невольно вспомнишь слова: Грудь, отваги поривної полны, мышцами играют. Полезно не только показать, какими обычно бывают добропорядочные мужи, очертить их фигуры, лица, но и рассказать, какими они были в том или ином случае,- описать последнюю рану, что свидетельствует о высочайшем Катонову мужество, сквозь которую свобода выдохнула душу; показать мудрость Лелія и его приязнь с Сціпіоном, перечислить выдающиеся деяния второго Катона во время мира и на войне; вспомнить о деревянные лежаки Туберона(12) выставлены для народной гости, где вместо ковров были расстелены козлиные шкуры; о расставленный перед храмом самого Юпитера глиняная посуда для гостей. Не было ли это освящением бедности на Капитолии? Пусть бы я не знал никакого другого Туберо-нового поступка, который бы позволил мне поставить его рядом Катонов,- неужели только этот один был бы не достаточно убедительным? То была не гостиная, а наука, какими должны быть обычаи. О, насколько же то, стремясь славы, люди не знают, чем есть и слава и как ее добиваться! В тот день римский народ осматривал утварь многих, но подивляв - только одного. Золото и серебро тех многих не раз было погнуто, не раз переплавленное, а глиняная посуда Туберона будет продолжаться во все века.

Будь здоров!

Книга: Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори

СОДЕРЖАНИЕ

1. Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори
2. ПИСЬМО II Сенека приветствует своего Луцилию! Из писем, что их пишешь...
3. ПИСЬМО IV Сенека приветствует своего Луцилию! Настойчиво продолжай...
4. ПИСЬМО VI Сенека приветствует своего Луцилию! Я понимаю, Луцілію,...
5. ПИСЬМО VIII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты велиш мне,- так...
6. ЛИСТ Х Сенека приветствует своего Луцилию! Так-так. Я не...
7. ПИСЬМО XII Сенека приветствует своего Луцилию! Повсюду, куда не...
8. ПИСЬМО XIII Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, тебе не...
9. ПИСЬМО XIV Сенека приветствует своего Луцилию! Согласен: уже от...
10. ПИСЬМО XV Сенека приветствует своего Луцилию! Был у наших предков,...
11. ПИСЬМО XVI Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, Луцілію, ты не...
12. ПИСЬМО XVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Вот и декабрь,...
13. ПИСЬМО XIX Сенека приветствует своего Луцилию! Аж подпрыгнул, случайно,...
14. ПИСЬМО XX Сенека приветствует своего Луцилию! Если ты здоров и...
15. ПИСЬМО XXI Сенека приветствует своего Луцилию! То ты думаешь, что...
16. ПИСЬМО XXII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты, наконец,...
17. ПИСЬМО XXIII Сенека приветствует своего Луцилию! Надеешься,...
18. ПИСЬМО XXV Сенека приветствует своего Луцилию! Что касается двух...
19. ПИСЬМО XXVII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты вот даешь...
20. ПИСЬМО XXIX Сенека приветствует своего Луцилию! Спрашиваешь нашего...
21. ПИСЬМО XXX Сенека приветствует своего Луцилию! Видел я Ауфідія...
22. ПИСЬМО XXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Узнаю моего...
23. ПИСЬМО XXXII Сенека приветствует своего Луцилию! Все вивідую о...
24. ПИСЬМО XXXIV Сенека приветствует своего Луцилию! Кажется мне, что...
25. ПИСЬМО XXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Крупнейшая из твоего...
26. ПИСЬМО ХL Сенека приветствует своего Луцилию! Я благодарен тебе за то,...
27. ПИСЬМО XLI Сенека приветствует своего Луцилию! Хорошо И спасительно для...
28. ПИСЬМО XLIII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашиваешь,...
29. ПИСЬМО ХLVI Сенека приветствует своего Луцилию! Обещанную твою книгу...
30. ПИСЬМО XLVIII Сенека приветствует своего Луцилию! На твоего письма,...
31. ПИСЬМО XLIX Сенека приветствует своего Луцилию! Разве что равнодушный и...
32. ПИСЬМО L Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо я получил...
33. ПИСЬМО LII Сенека приветствует своего Луцилию! Что же это за такая...
34. ПИСЬМО LIII Сенека приветствует своего Луцилию! На что только не...
35. ПИСЬМО LIV Сенека приветствует своего Луцилию! Долгий отпуск дало...
36. ПИСЬМО LVI Сенека приветствует своего Луцилию! Пусть я пропаду, если...
37. ПИСЬМО LVII Сенека приветствует своего Луцилию! Вынужден...
38. ПИСЬМО LIX Сенека приветствует своего Луцилию! Большое наслаждение я...
39. ПИСЬМО LX Сенека приветствует своего Луцилию! Жалуюсь, сопереживаю и возмущаюсь,...
40. ПИСЬМО LХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Вчера ты был с нами....
41. ПИСЬМО LХVІ Сенека приветствует своего Луцилию! После многих лет...
42. ПИСЬМО LХVІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Чтобы и себе начать...
43. ПИСЬМО LXVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Присоединяюсь к...
44. ПИСЬМО LХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Я бы не хотел, чтобы...
45. ПИСЬМО LХХІ Сенека приветствует своего Луцилию! Часто советуешься со...
46. ПИСЬМО LХХII Сенека приветствует своего Луцилию! То, о чем...
47. ПИСЬМО LXXIII Сенека приветствует своего Луцилию! По моему мнению, очень...
48. ПИСЬМО LХХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо и утешил...
49. ПИСЬМО LХХV Сенека приветствует своего Луцилию! Ропщешь, что...
50. ПИСЬМО LXXVI Сенека приветствует своего Луцилию! Ты грозиш...
51. ПИСЬМО LXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Сегодня нежданно...
52. ПИСЬМО LХХVIII Сенека приветствует своего Луцилию! То, что страдаешь...
53. ПИСЬМО LХХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Жду от тебя...
54. ПИСЬМО LXXX Сенека приветствует своего Луцилию! Сейчас у меня...
55. ПИСЬМО LXXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Ропщешь, что...
56. ПИСЬМО LХХХІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Я уже перестал...
57. ПИСЬМО LXXXIII Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь, чтобы я...
58. ПИСЬМО LXXXIV Сенека приветствует своего Луцилию! Те путешествия, что...
59. ПИСЬМО LХХХV Сенека приветствует своего Луцилию! До сих пор я тебя щадил:...
60. ПИСЬМО LXXXVI Сенека приветствует своего Луцилию! Пишу тебе,...
61. ПИСЬМО LXXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Я увидел обломки...
62. ПИСЬМО LXXXVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты хочешь знать,...
63. ПИСЬМО LХХХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь от меня...
64. ПИСЬМО XC Сенека приветствует своего Луцилию! Кто, мой Луцілію, мог...
65. ПИСЬМО ХСІ Сенека приветствует своего Луцилию! Наш Лібераліс сейчас...
66. ПИСЬМО XCII Сенека приветствует своего Луцилию! Думаю, дойдем...
67. ПИСЬМО ХСІІІ Сенека приветствует своего Луцилию! В письме, где ты...
68. ПИСЬМО ХСІV Сенека приветствует своего Луцилию! Некоторые берут...
69. ПИСЬМО ХСV Сенека приветствует своего Луцилию! Жаждешь, чтобы я выложил...
70. ПИСЬМО XCVI Сенека приветствует своего Луцилию! И все же ты чем-то...
71. ПИСЬМО ХСVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Никогда не верь, что...
72. ПИСЬМО XCIX Сенека приветствует своего Луцилию! Посылаю тебе...
73. ПИСЬМО С Сенека приветствует своего Луцилию! Пишешь, что с большим...
74. ПИСЬМО СИ Сенека приветствует своего Луцилию! Каждый день, каждая...
75. ПИСЬМО СИИ Сенека приветствует своего Луцилию! Как делает нам...
76. ПИСЬМО СІІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Почему так беспокоишься...
77. ПИСЬМО СV Сенека приветствует своего Луцилию! Я скажу тебе, на что...
78. ПИСЬМО CVII Сенека приветствует своего Луцилию! Так где же твоя...
79. ПИСЬМО CIX Сенека приветствует своего Луцилию! Хочешь знать,...
80. ПИСЬМО CX Сенека приветствует своего Луцилию! А это поздравление насылаю...
81. ПИСЬМО северный и Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашивал меня, как...
82. ПИСЬМО СХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашиваешь меня,...
83. ПИСЬМО СХV Сенека приветствует своего Луцилию! Не хочу, мой...
84. ПИСЬМО СХVІ Сенека приветствует своего Луцилию! Не раз возникал...
85. ПИСЬМО СХVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Требуешь, чтобы я...
86. ПИСЬМО СХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Сколько бы...
87. ПИСЬМО CXX Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо,...
88. ПИСЬМО CXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Я вижу, ты заведешь...
89. ПИСЬМО CXXII Сенека приветствует своего Луцилию! Вот уже и день несколько...
90. ПИСЬМО CXXIII Сенека приветствует своего Люцілія! Уставший...
91. ПИСЬМО СХХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Могу тебе немало...
92. ПРИМЕЧАНИЯ Данный перевод - это первая полная украинская...
93. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН Август (Гай Юлий Цезарь Октавиан) - LXXXIII,...

На предыдущую