lybs.ru
Мертвые сраму не имеют. / Святослав I ХРАБРЫЙ, Великий князь киевский


Книга: Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко


Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко

© Saint-John Perse. Amers (1957)

© М. Москаленко (перевод с французского), 2000

Источник: Сен-Жон Перс. Поэтические произведения. К.: Юниверс, 2000. 480 с. - С.: 224-348.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

ЗАПЕВ. И вы, Моря...

СТРОФА

И. Светились города высокие по всем их морском надбережжі

II. Слова Знатока светил и судоходства

III. Появились Исполнительницы Трагедий...

IV. Патрицианки также на террасах..

V. И Поэтесса, собственно, ее речь:

VI. И эта женщина среди Жрецов

VII. В вечер, появившийся божистою рукой...

VIII. Чужаку, ты, чье парус...

IX. Слишком являются узкими корабли...

ХОР. Море Ваала, обшире Маммона...

ПОСВЯЩЕНИЕ. Это Полдень, и хищники, и голод..

ЗАПЕВ И вы, Моря...

1

И вы, Моря, которые отчитывали содержание найґрандіозніших сновидь и мечтаний, действительно позоставите вы нас какого вечера на рострах Города, между памятных камней на площадях и кованых из бронзы виноградных гроздей?

В человеческий тлуме, шире наши сборы на рубеже возраста, что не идет к спаду: бескрайнее Море, сияющее и зеленое, словно рассвет на человеческом Востоке,

Святочное Море на своих ступенях, словно каминная ога: канун и светлый праздник на границах наших, торжественный гул человеческих високостей, и это именно наше бдение, - Море, как будто найбожественніша из санкций...

Траурные благоухание роз отныне не будут держать в осаде могильных оград; живая час в пальмовых ветвях не втаїть, німуючи, свою чужинну душу... Или кому-то из нас, живых, сама гіркотність опаляла губы?

Я видел, как улыбается огням морского пространства святна стихия; торжественное Море наших сновидений, как будто Пасха и Клечана Воскресенье; как будто праздник, славимо величественно;

Большое Море на праздниках границ, под соколиной охотой белых облаков, языков округ вольностей и привилегий, языков не отчуждена земля никем, или провинция, заросшая сорняками, и сейчас проигран ее в кости...

День рождения мои виповнюй, ветер! Так пусть моя отходит пожалуйста на пространство расширенных зрачков!.. Уже копья Полудня дрожат в воротах счастье. Уже мовкнуть барабаны небытие и оставляют поле флейтам сияния. И Океан близлежащий, стоптавши свои тяжеленные высохшие розы,

Идет по кальцитовых террасах наших, и гордо голову поднимает, как Тетрарх!

2

«...Я вас заставлю плакать: много и милости, и благодати между нами.

Так, плакать от ласки, не от горя,- сказал Певец совершенного пения, -

А еще - от чистой тревоги сердца, и я не ведаю ее источников,

Она - как чистая мгновение посреди моря, перед рождением морского ветра...»

Так сказал человек с моря, обращался мужчина с моря.

Так говорил он хвальним словом, хвалил любовь, и страсть моря,

И плин источников роскошеству, отовсюду бегут к морю...

«Я ознаймую давнюю повесть, и слышать будут давнюю повесть;

Я ознаймую давнюю повесть, как и положено ознаймити,

Такую совершенную и строгую, что будут радоваться ею:

Так, повесть ждану и вожделенную для до сих пор не сознательных смерти,

Так, свежесть, чистую прохладу в сердцах людей, которые теряют память, -

Пусть грядет: новейшая пожалуйста или речного устья подул в сиянии светочей земных.

И среди тех, которые ее услышат во грубым деревом скорби,

Мало тех, которые не встали бы, не встали вместе с нами и не отправились, смеясь, -

К папоротников лет дитинних, к выпрямленных жезлов смерти».

3

Поэзия, чтобы сопроводить поход, урочого речитатива ход в честь самого Моря.

Поэзия, чтобы высоко вести торжественный пение похода надовкруг самого Моря,

Как будто ход вокруг алтаря, словно земное притяжение хора в окрестности величавой строфы.

И это - пение Моря, что его не спеты было никогда, это Море в нашем естестве, которое отныне будет петь:

Это Море, что его в себе несем, пока дыхания становится, пока дыхание не доходит краю,

Это Море, в нашем естестве, несет шелковый шум пространств и всю свою большую свежесть фортуны и успеха по миру.

Поэзия, чтобы гас жар бессонница в кругосветных странствиях по морям. Поэзия, чтобы легче переждать бессонница наше между роскоши моря.

И это - сон в Море, что его не виснено было никогда, это Море в нашем естестве, снитиме его отныне:

Это Море, сотканное в нашем естестве, вплоть до шершавого тернии пропасти, это Море виткало, в нашем естестве, свои большие светящиеся часы, свои большие перепутье тьмы, -

В Море, - первичная бытия, и розповиття, и раскаяние, - в Море! Движение морских приливов,

С плеском пузырчатой пены, с врожденной мудростью своего тяжелого молока, а ты, священное кипения чистых голосівок, - девичья святость, а девичья святость! -

В Море, розбуяле пена, словно Сивилла, увитая цветами, на собственном железном стуле...

4

Так, в полные бахвальства, пусть поймет тебя, о Море, хвала, в который нет обиды.

Так, в розповні поздравления, ты будешь гостем, что заслуги его достойные німувань.

О Море как такое не будет речи, а только о его владарну мощь в глубине человеческого сердца.

То роскошь: Князю подав жалобу, подносить нефрит или слонівку

Между лицом сюзерена и гомоном дворовых хвалінь.

Я же, уклонившися на честь тебе низким поклоном, только не низотним, -

Напрочь потрачу благоговение и почтение, и уравновешенность шатком тела.

И дым роскошеству еще обкурить поштиву голову твоего подданного,

И слово звістування еще призовет большой смех, - милость, рай...

Итак приветствовать тебя такое хваление, о Море, о нем будут долго спогадувати, как о радость сердца.

5

...Уже давно я чувствовал вкус этой володарної поэмы и приручая к собственных дневных слов великое единство, появившееся в далях, этот большой бунт и вспышка Моря, - как на опушке, в глубине листов'я, будто черный лак, внезапное залегания лазури и драгоценностей небесных: среди ячеек сити - блеск яркой чешуи за жабры взятой крупной рыбины!

И кто бы меня врасплох захватил, самые сокровенные мои слова урвавши? Того, кто боронивсь совершенством и смехом, кто говорил чужинними словам среди людей своей крови, - вероятно, в углу какого-то из Общественных Парков или у решетки с ажурным золоттям какой-либо из Государственных Канцелярий; с лицом, повернутым в профиль, и зрением, вдивленим в даль, среди раскидистых собственных предложений - птице, что пел чудесные ле над крышей Портового Управления.

Ведь издавна я чувствовал вкус этой володарної поэмы, и улыбкой таким я полон был, сохранив ей свою благосклонную верность: в ее власти, в прочном осаде,- вчуваючи грозьбу великой поэмы, как будто молоко звездчатых мадрепорів; среди ее притока - я, покорный, словно среди полуночного искания, в медленном поднятии больших вод сновидь, когда пульсация морских пространств трогает нежно тросы и перліні.

И как в голову пришло нам теперь начинать эту поэму, - вот что следовало бы теперь сказать. Неужели на самом деле не достаточно нам от нее доставать чистую радость? Неужели было бы уместным, а богово, чтобы я о ней заботился заранее, еще до великой ее возрождения?.. На повороте улицы посмотри, деточка: видишь, как Дочери Галлея, небесные гости в наряде Весталок, прекрасные, втянуты в ночь стеклянным крючком, на повороте эллипса так быстро и стремительно обретают собственную суть...

Морганатична в дали Жена, и потайной - брак!.. Свадебный пение, в Море, будет пением ради тебя: «Мое пение последний! Мой последний пение! Это действительно будет пение человека с моря...» Когда же то будет совсем другое пение, - я вас спрашиваю об этом, - кто будет свидетельствовать в пользу Моря - Моря без портиков и стел, без Пропилей и Алісканів; того Моря без вельмож каминных, посреди его круговых террас, без валки зверей с ваготою крыльев, на рівняві дорог?

На себя я положил бремя письмен, я буду чтить вес письмен. Как будто при закладке фундамента крупных завещанных творений, тот, кто соглашается заключать надлежащий текст и памятную записку; кого пригласили на Собрание Жертвователей, и это его призвание - единственное. И никто не знает, как он взявсь к труду,- вам скажут: в кварталах лупіїв или литейщиков - при мятежах люда, среди громкими колоколами затмений и барабанами военной рассвета...

И вот уже утреннего часа новейшее и церемониальное Море ему улыбается над пругами карнизов. И, віддзеркалюючись на его странице, Чужестранка разглядывает себя...Ведь издавна он чувствовал вкус этой володарної поэмы; и в ней - его единственное призвание... И это была такая большая нежность - какого вечера засвидетельствовать ей свое благосклонное верность и признание, и ей повиноваться - чистое вожделения. И улыбка - повесть брачного единения... «Мое пение последний! Мой последний пение!.. Это действительно будет пение человека с моря...»

6

И Море сейчас поступило к нам каменными ступенями драмы:

Вместе с Регентами и Князьями, вместе с Посланцами, увитые великолепием, закованные в металл, вместе с великими Актерами, что глаза всплывают им кровавыми слезами, с Пророками на ретязь железных, с Колдуньями, топают ногами, в деревянные башмаки обуты, и на устах у них чернеют сгустки крови, вместе с данью Чистых Дев, которые идут по пахотным полем гимна,

Вместе с Пастырями и шайками Пиратов, с Матерями юных вінценосців, с Кочевниками, стареют в изгнании, с Княгинями осмутливих элегий, с молчаливыми Вдовами, что спят под знаменитым пеплом и прахом, с большими Захватчиками Тронов, с основателями дальних доминионов, с Получателями Пребенди, и Лавочниками, и Гендлярами, с выдающимися компаньонами Концессий посреди цинодобувних провинций, с Мудрецами, которые путешествуют на спинах буйволов плантациями риса,

Со всем своим большим поголовьем чудовищ страхітних и человеческого рода, ах! со всем своим приплодом бессмертных басен и легенд, - соединив с тлумами илотов и рабов своих божистих вславлених Бастардів и своих Дочерей славной породы, - большая толпа, что, восстав из рядов Истории, стремительно движется в сторону арены, с первым трепетанием заката, полного фукусовим духом, -

Речитатив, который до Автора спешит, к раскрашенного рта его маски.

*

Так Море нынче поступило к нам в повняві своего совершенного возраста, в величии своих герцинських складин, - это Море при своей морской бесславии, и цельное, и цілокупне!

И, как народ, который достигает нас, вместе с новым языком своим, и, словно язык, что достигает нас, вместе, с новой фразой своей, - до бронзовых своих скрижалей тянет свои верховные предписания и постановления,

По величественных возвышениях духовных, по грандиозных языковых новообразованиях, во всех ландшафтах образов и видений, по спадах больших светящихся теней уже хлынет к обильным розкошувань чудесного размеренного стиля, окутано сияниями чешуи и молний, заблестели в груди героических стай, -

Подвижное и текучее Море: уже идет со скольжением своих мощных мышц, клейкое и липуче Море отряды движется с поковзом своей чудо-плевры, с избытком своих морских приливов грядет, будто кольца черного питона,

Что-то незміренне на пути до заката и до божистих наступлений на сушу...

*

И это вершилось в западный время, среди самых первых трепетів заката, полное ваготою потрошков, когда по храмам, золотом окритих, и в Колізеях древнего литья, пощерблених потоками лучей, священный дух пробуждается в гнездах совы-сипухи, посреди буйства пристенной гінкої флоры.

Так как спешили мы вплоть до обетов наших снов - червоноземом высоченных склонов, обремененных офірами, и дарами, и стадами тлустої скота, поэтому когда топтали мы красный грунт обильных жертвоприношений, в украшениях пряностей и виноградных лоз, словно лоб, баранье, укрытое гаптованням и золотой сетью,- мы видели, как встает в далях новое лицо наших сновидений: святая стихия среди мелководья, причудливое Море, там,- погружено в бдение, словно Чужестранка,- и непримиримое, и странное, и вовек самотинне,- заблукане в неустанных странствиях Море, что бросилось в ловушку собственной лжи.

Мы руки сплетенные возвели вместе с возгласом хвалы, и это звучал наш человеческий крик на грани человеческих усилий; на челах чувствовали мы вес монаршей жертвоприношению: все дымное Море наших пожадань, словно черная желчь, которую налито в чан, мол, полный бак кишок и потрохов среди мощеных дворов Жреца!

Мы владели, владели... О! Повторите, так ли это?.. Мы владели,- и это была пышность желчи и черных вин! - большим Морем, и оно было от нашего лица выше, на уровне нашей души, - и в его власти безымянной, на уровне нашей души, вся содранная с него оболочка на барабане небосвода, как на заброшенных высоких стенах из глины,

На четырех кольях - так широко простерта! - крестом нап'ята буйволяча шкура.

*

...И с больших, больших високостей разве не видели мы Моря, еще высшего, как мы того и хотели,

С лицом, которое омыты забвением среди безостановочного стирания знаков, с камнем, что для нас утратил свою выпуклость и свою зернистость? И с больших високостей, дальних далей - еще выше и еще более отдаленное Море... Без никаких намеков и никаких чисел, світлясту и ласковую страницу против ночи, без амальгамы явленных вещей?..

Какое же великое древо - чистое сяйдо - питалось здесь молочным источником!.. Нас не годовано этим молоком! Нас не призван для этого радаґу! И дочери смертных - то были для нас преходящие подруги, и таилась угроза для них самих в их плоти... О бред, вимарюй вслух мари человека и бессмертного существа!.. «Пусть же Переписчик приходит, чтобы ему начал я диктовать...»

Или Азіарх один, обремененный несхибним порядком буйных празднеств и игрищ, мог так вот бредить про просторы и досуга? А то, что имели мы такое жажда жить посреди вспышки, богово, не в этом ли пряталось то, что владувало нами?.. Не мружтеся, веки: не везло вам уловить момент такого правосудия! «Пусть же муж теперь приходит, чтобы ему начал я диктовать...»

И Небо, изменено на синь чаїну, возрождает для нас присутствие нашу, и по заливам, взятых в кольцо, уже течет множество ламп принесения наших, заблудших, - так бросают цинобру в огонь, чтобы оживить силу видений.

*

Ибо ты, присутносте, вернешь нас к первым подувів заката! -

Своей плотью и своей твердью, и весом моря, а гончарная глино! И цветами камней загонов и грубых плит дольменов, вечное море! - Среди всех родившихся людей, и мест, поросших скальными дубами, ты, Море силы и пахотной земли, в Море с запахом женской утробы и фосфора, под свистом плетей, что яростно хлопают при похищении! В Море, подвергнутое аресту и запрету при пламени чудесных деяний духа!.. (Когда принимают при Дворе гостей из Варварских Краев, и посещение их коротковат, - неужели союз с дочерьми крепостных высоким строем достойно возвысит и возвеличит мятеж, восстание крови?..)

«Веди меня, о втіхо, на пути морского пространства, вплоть до дрожи всех ветерков, где возбуждается мгновение, словно птица, что впитался в одежду собственных крыльев... Я иду, я иду дорогой розкриль, где грусть сам становится лишь крылом... Чудесный край родной, что следует получить снова, отчизна Короля, не виданная с детства, и защита края - в моем пении. Веди, флейтисте, действо, и благодать любви, чтобы она вкладывала нам в руки сами только мечи радения!..»

Кто же вы такие, крупнейшие Мудрецы, чтобы ганить нас, крупнейшие Мудрецы? Когда морская фортуна и до сих пор питает, среди своего большого сезона, эту найґрандіознішу поэму, что идет за пределы смысла и резона, - вы остановите меня, как приближусь к ней? Земля владений моих, - пусть же я войду к ней! Не к лицу мне стесняться самой большой своей радости... «Пусть же Переписчик приходит, чтобы ему начал я диктовать...» Кто, зроджений среди человеческого рода, с моей радостью держался бы достойно рядом?

- Все те, что от народин сохранили видющу память, выше знания.

Книга: Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко
2. СТРОФА И. Светились города высокие...
3. II. Слова Знатока светил и судоходства Слова Знатока...
4. IV. Патрицианки также на террасах.. Патрицианки также на...
5. V. И Поэтесса, собственно, ее речь: И Поэтесса, собственно, ее...
6. VII. В вечер, появившийся божистою рукой... В вечер,...
7. VIII. Чужаку, ты, чье парус... Чужаку, ты, чье парус...
8. ХОР Море Ваала, обшире Маммона... 1 «Море Ваала,...

На предыдущую