lybs.ru
Почему не быть Богом, когда на тебя молятся? / Евгений Дударь


Книга: Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко


ХОР Море Ваала, обшире Маммона...

1

«Море Ваала, обшире Маммона,- всех возрастов и імень ослоно и схороно,

Море без возраста и никакого резона, Море без спешки и ни одного сезона,

Море Ваала и февраля Даґона,- лицо первоначальное наших сновидений,

В Море, предвестие изначальное,- ты и перевершуєш всякое предвестие,

О ты, от нашего пения раньше,- в Море, неизвестность о будущем,

В Море, память о самый длинный день, как будто одаренное безумием,

Высокий взгляд более размахом вещей, и над ходом Бытия, его верная мера!..

*

Мы прикликаємо тебя, о Мудрость! И привлекаем тебя в наших клятв,

В Море, исполненное величественностью, в собственных отступлениях и разнообразии, большое посреди больших каст, высокое посреди высоких рангов,

Все твое, твой род, твой край и твой закон; все твое,- твой народ, твоя элита и масса,

В Море без регентства и опеки, без совета и посредника-арбитра, без споров о инвеституру:

Владарне от народин, сановите, во всеоружии своих прероґатив, в всемогутті титулов своих и королевских прав и полномочий,

Ты в императорских своих одіннях укрепляешься в дали, и говоришь о величии, и усиливаешь в далях

Свои величественные способы бытия, как будто знак приверженности империй или же доманіальна благотворительность.

*

Или спали мы, и спала ты сама, Присутносте, когда ради нас было заветное такое безумие?

Мы сейчас приближаемся к тебе, Скрижаль Величественных, и сердца вдруг сжимают нам человеческие границы.

Следует кричать нам? Следует ли творить? Кто творит нас самих в эту минуту? Поэтому спрашиваем: против смерти не остается одно - творить?

Мы выбрали тебя, а Место для Величественных, в самый странный из территорий! Большой кин роста и чести, поля поздравления и хвалы!

И что же такое,- мы молимся к тебе,- единение это без поворота, и это собрание без оплота?

Сжечь лучше в твоей морской округе сто прокаженных Королей в их золотых коронах,

Громадье нищеты и чести, и гордости мужей, которые не ждут обжалований.

*

Вот свободное продвижение к твоей славе, Могутносте! В Первоначальное и Верховное!.. Безграничное пространство, полно-важность права;

Уже достаточно нам в ведомстве твоем молить вольностей и привилегий,

В Море без сторожа и ограждения, без винограддя и обильного хлеба,- там, где простерлась багряная тень Величественных!

Засев на твоих каменных гранях, словно псы с головами обезьян, богово, вылепленные из глины и печали,

На спадах, перекраяних оврагами, на спадах, пережженных огнями, которые набрали краски перегоревших осадочных толщ,

Последняя Сесіє, мы мечтали о тебе! Мы ради тебя берегли эту мечту в щонайвищій из известных нам инстанций:

Собрание щонайвищих верхогір'їв земли в длинном складчатом одеянии, словно священная ассамблея крупнейших греческих Мудрецов,- вся земля, посреди безмолвия, в коллегиальном наряде, начинает сборы и заседает в амфитеатре из белого камня...»

2

Вместе с теми, что путешествуют и оставляют на песках свои сандалии, вместе с теми, что німують и прокладывают путь необратимым снам,

Какого дня мы отправляемся к тебе в нашем святочному наряде, Море, девственность Солнцестояния, в Море, ты, безжурносте поздравления, и вскоре мы не можем сказать, где остановиться имеют наши шаги...

Или это и впрямь ты, о диме нашего порога, возносишься в нашем естестве, словно священный дух вина в сосудах из фиалкового дерева, при восходе красноватых зрение?

Мы берем тебя в осаду, Роскошь! Мы будем тебя жадливо высасывать, улье богов, в тысячи ячеек пены, где испепеляется злочинство! Будь с нами, в Кумейський смех, и ты, последний вопль Ефесця!..

Вот как говорит Завоеватель, под боевым своим пером, в последних вратах Храма: «Я буду жить в запретных покоях, и там блукатиму...» Смоло умерших, тебе не быть навозом этих мест!

А ты - безошибочно поможешь нам против темной человеческой ночи, прелестная магмо край порогов наших, о Море, з'явлене в тройной драме: это Море ужаса и злодейства; а также Море вспышки и праздников; наконец, Море деяний!

*

Взгляните,- Море ужаса и злодейства:

Наконец, готовы ли мы переступить Порог, чудесную королевскую зелень; и, не останавливаясь на грезах о тебе, мы топчем тебя, божественный сказко!.. Там, посреди подводных полян, возникает звезда без лица; душа, от ума прудкіша, к ней стремительно спешит. Для нас ты - нездешняя милость. И, двигаясь в тебе, рухливім, вичерпуємо вплоть до дна злочинство и большую несправедливость, в Море неописуемого поздравления, и всеобъемлющее Море ласки!

Нет, мы не грызли зеленые цитрин из Африки, и мы не поривались к залежам світлястого янтаря с вкраплениями крылышек однодневок; но, обнаженные, мы поселились там, где плоть уже не плоть, и сам огонь - уже не пламень, а ряхтіння соков, отборное и самое ценное семян: в момент зеленого передсвітання, что, как листок, широкий и единственный, затоплен світанням и сяйливий...

Найдена большая единство, возрожденная сяйна присутствие! В Море, світляне моления и плоть крупных синодичних месяцев! Это яснота, которая ради нас сделалась веществом и твердью, и найясніша частичка Бытия предстала в жахтінні дня,- словно при скольжении меча из шелковых ножен пурпурных: Бытие захвачено в собственной сути, и сам бог - совершенный и совершенный в святых из своих отличий, в тени священных пальм... Приход к Князю во временную ставку его славы! Так пусть теперь, наконец, сядет в кругу бенкетарському Хозяин!..

Союз утвердилось, и заговор совершенна. И мы - среди людей твоей славы, словно острая заноза в сердце видений. Следует кричать нам? Следует хвалить? Кто губит нас самих в эту минуту,- или, возможно, приобретает нас? Слепые, мы хвалим. И молимся к тебе, о Смерть,- бессмертные Грации с тобой. Пусть же текучие фразы наших песнопений, помилованы движениями губ, отныне будут означать больше, чем разрешено изображать сновидением.

Да, действительно, посреди зеленых вод и пена, словно среди полян, пломінням Математики увитых, есть истины, что при появлении нашей далеко полохливіші, чем гривы сказочных зверей. Там нежданно мы теряем опору под ногами. Или это, в памяти, на самом деле ты, и по подобию твоей Море? Ты и до сих пор путь свою верстаєш, и ты даешь себе имя, и морем до сих пор мы тебя зовем,- мы уже не имеем имя... И мы могли бы еще мечтать о тебе и на короткое время тебя назвать...

*

Взгляните,- Море вспышки и праздников:

Бог Неделимый володарить на просторах своих провинций. И Море радостно вступает на все поля любовных пепелищ... О Море, пожиральнице чудес и квіття мальв, в невситиме Море, жадлива пожиральнице больших злотистих маков посреди равнин, их осяяно извечным Востоком! В вимивальнице зерен золота из затруднительных песков, о ты, Сивіло вещая, размыта в найбілішій глине бухты!.. Это, Море, ты ступаешь вперед и гордо ушановуєш себя, в обмивальнице нагробків на всех краях земного шара, в підіймальнице больших факелов над воротами всех арен!

Старые жувальники коры и пепла, с черными зубами, встают, чтобы на заре тебя почтить. И мы, которые были неизменно рядом, наблюдали среди пальм рассвета, обильное творениями твоей ночи. Мы видели тебя в утреннее время: плотно укрыто черным лаком, словно женщина под знаком запрета, в которой растет божество. И в полуденное время,- от золота обалденное! - языков под попоной господня кобылица, которую никто не запрягает и не седлает,- тяжелая животное с ритмичным шагом, под королевскими своими чапраками, с украшениями драгоценного камня, тяжелая от серебра, ласково колышет вместе с огнями дня свой горельеф захватывающих образов, и собственные большие, ровно сложенные пластины, священное золото свое и серебро;

Или же, навьюченное весом старинных нарядных башен, под зблиском воинственных амулетов на пряжках с застаревшей меди, животное сильная, что изогнулась тяжело среди своих щитов почета и чести,- она несет подвешенный на крюк, словно кучу потрохов и водорослей грубых, груз щедротний звеньев, и кілечок и бронзовых своих крючков кольчуги, и хорошее оружие, что ее так густо смазали жиром измождения и изнеможения, в проймах с клапанами великоватых, из кожи произведенных фартуков;

Или же еще, так же между нами, животное цвета асфальта, голая, смирная, вся расписана крупным орнаментом из рыжей охры и глины,- она несет лишь важенне жезл с красным самоцвітом, а также священным черным камнем бетилом; посвящена, большая и тяжелая среди трясины человеческого тлуму, она одна танцует и немного весит для своего бога в безжурнім тлуми...

*

Наконец, взгляните,- Море деяний:

Там мы ищем свои копья, свои отряды и дозоры,- и это пронзительное боления сердца, что порывает нас на высший подвиг... О недреманном Море во время прилива, и непогрешимое Море во время отлива! В Море, Варвара безжалостность, и Море, бунт против Строя, Море, под панцирем своим невтишне, о ты, стократ діяльніше и сильнее, чем посреди вспышки любви в свободное и гордливе в порывах! Пусть наш крик теперь отвечает этой великой радости твоей, о воинственное Море наших Маршей, а для нас ты - атлетическое Море, круг Арены!

Потому что твоя радость - в безмірах громадье, и еще в бо-жистих наклонах твоих, а твоя роскошь - на гостріні рифов, в частых молниях и в близости меча. Мы видели тебя, о Море ярости, и Море, пьяное от самого Моря, среди больших смоляных роз, среди потоков сяйнобризних нефтей, когда ты котыш вплоть до уст своей ночи, словно те священные жернова, что в них внесена нечисти гексаграмм,- тяжеленные камни, омытые золотом всех твоих гигантских черепах,

И ты именно, такое подвижное и текучее в распределении своих щитков и ракушек и в широченных собственных проймах, Море, под панцирем своим невтишне, и Море, наиболее деятелен могуть,- а всеобъемлющее, а сплошное,- сяйне и выпуклое в изобилии, и словно опухшее тяжестью гордыни, под молотом высокого Прибоя своей фауны, охочей до боя, ты, Море основ имеющих избыточный вес, и Море, мятеж против Строя,- о цілокупність, в триумф,- ты, несомое самым притоком! - все надимаєшся и растешь на золотой своей вершине, словно священный римский щит на бронзовой своей плите...

Крепости и цитадели, неуклонно разрушаемые под гук вояцьких флейт, не наполнят пространства для воскресения мертвых! При сиянии черной соли и йода снов-посредников страшное кольцо Сновидца медленно и необратимо замыкает мгновение бессмертного ужаса: огромный двор, мощеный плотно железом запрещенных округ,- и, моментально, лицо явленного мира, которого уже не отчитать нам... Но что творится с самим Поэтом посреди полного угроз искания,- скажите, что творится с самим Поэтом среди этого світлястого поединка? Пусть сегодня, в вечоровий время, дадут вам ответ, в руки взяв оружие.

3

...Большая многота картин и расточительность віршового ритма. Но теперь уже приходит время, чтобы вернуть Хор в круг строфы.

Большая благодарность Хора - том шагу, что им ступает суверенная Ога. Следовательно восстановлено речитатив на славу Морю.

Солист еще стоит перед безграничностью Вод. Он видит неокрає Море, с множеством ряхтливих морщин,

Словно укрыта свертками туника бога в руках у храмовых девушек,

Или на склонах, едва поросших скудными кустиками зелье,- в руках девушек морская широкая сеть рыболовной общины.

Вот так, ячейка по ячейке, безграничная просодическая ткань тянется,- то, собственно, Море на своей странице, словно святой речитатив:

*

«...Море Ваала, обшире Маммона, всех возрастов и имен ослоно и схороно; в Море дальних берегов и всех времен, о Море, повесть о самый длинный день,- ты и перевершуєш всякое предвестие, ты и предвестие, слышанное из уст Чужой; в незміренносте повествовательного слова,- в Море, безымянная многомовність!

И, двигаясь в тебе, рухливім, мы нарекли тебя ненареченним Морем: изменчивое и преходящее в своих одмінах, неизменное и незыблемое в своей массе; разнообразие в началах и равноценности в Бытии, правдивость во лжи и предательство в послании, все существование, все несуществования, все терпение и все непослушание,- несуществования, существование; большой лаг и бред,- милость и благоволение!..

О Море, ты, устойчивое пламя, лицо, битое странным зблиском! Зеркало, отразившее Вне-сон, и Море, что открылось Вне-морю, как будто тот Кімвал непарный, вдали находит себе пару! Открытая рана в земном лоне ради святого вторжения, о ты, разодрана наша ночь, еще и другая ночь, озаренная и блискотлива,- порог каминный, вымытый любовью, и жахітне место скверны и кощунства!

(Неотвратимость, а угроза! Пожары, которые несут их дальше и дальше, словно пустынь гордыни и неповиновения; жажда, что несут их дальше и дальше, словно некликаних жен, до других лож... Земля Величественных, и такая же час Величественных - уже предпоследняя и последняя, и нынешняя, вот здесь, безгранично проходящая в раптовім сиянии молнии!)

В противоречивое и разнообразное! В полномочное Море, безберегість соглашений, союзов и крупных распрей! Ты - мера, но и ты - излишество, и благотворительность, и жестокость; в безукоризненная чистота во всем, что нечистое и неприличное,- и анархическое, и легальное, и змовницьке, и недозволенне, а бред!.. И еще какое,- и еще какое, непредвиденное и нежданное?

Бесплотное, и слишком уж достотне, и необратимое; и безотказное, и неопровержимо, и незисковне; безлюдное и заселено повсеместно; могучее, вечно сущее и непозбутнє,- и еще, и еще какое, немовлене и неслышное? Непознаваемое и неотступное, и безупречное, и неподсудно, еще и такое: большое Море, девственность Солнцестояния, в Море, словно вина Вінценосців!..

Ты, что было всегда и неизменно с нами, ты, что всегда и неизменно будешь с нами,- тебе заслуженную составляют почет благоговением полные берега: как будто посредник и примирник, ты запроваджуєш законы наши,- в Море мецената и бедняка, в Море эмиссара и лавочника! О тебе люди знают еще и такое: ты засідаєш в наших трибуналах, среди священников и судей наших, что преподают в дистихах уставы,- к тебе на совет спешат учредители приморских ліґ и пактов, объединители миролюбивых наций с предводителями молодых мужей к их жен на других берегах,

Тебя, о Море, видит в сновиддях воинство пограничных гарнизонов и резчики познак у границ империй; дозорные товара у врат пустыни и поставщики монет, собственно, ракушек; и цареубийца, что бежит песками; и репатриант, возвращен государству,- его ведут по снежным путям; и сторожа рабов среди рудников, прислонились к своих бульдогов; и козопаси, одетые в лохмотья шкур; и волопас, что носит соль скоту; те, что отходят желуди собирать в дубраве, под священными дубами; те, что живут в лесу и производят из дерева утварь хозяйственное; и искатели коленчатого древа, что с него будут мастерить форштевні; слепцы славные у наших ворот, в пору листопада; и гончары, которые рисуют посреди дворов, на глине бокалов, узоры черных волн; и собиратели полотен для храмов; и, под стенами крепости, закройщики морских парусов; а также вы, за бронзой дверей, вы, комментаторы ночные щонайдавніших текстов этого мира; и летописец при огне лампады, что приходится до далеких лун народов, к бессмертным их языков,- как будто Тот, кто вызывает мертвых, ступая на край могильных ям; странствии по нагорьях, что богатые на официальные письмена и послания; и те, которые путешествуют в носилках среди волнистых жатвы или лесов, вибрукував их Король-безумец; те, что ночью несут красные жемчуг, и вместе с Октябрем бродать по большим лунких путях истории вооружений; и полководцы, в кандалы закованы, среди счастливых триумфальных тлумів; и судьи, избранные в вечер бунта, уже совсем недалеко от границ; трибуны-красномовці, что мовляють среди крупных полудневих площадей; любовница, что пришлась к любовнику, как к святыне потерпевших мореплавателей; и тот герой, которого пригвоздило, в дальних далях, ложе Волшебницы; и тот чужак среди наших руж, которого усыпляет шум моря и еще звучание пчел в саду обладательницы,- и это уже полдень,- легкий ветерок,- философ спит в своей глиняной посудине, судья - на кам'янім антаблемент, что подобный носа корабля, верховные жрецы - на ложе, схожим форме на челнок...»

*

В предвестие, неописуемое! К тебе несутся боль и лихорадка!

Народы сильнее налегают на свою цепь, заслышав только твое морское единственное имя; животные сильнее натягивают свой веревок, заслышав только единственный привкус твой травы и горького зелья; и человек, который ужаснулся смерти, еще расспрашивает в постели о высь приливных волн; и всадник, среди поля потерявшись, еще и до сих пор возвращается в седле, ища свое жилище и пристанище; так же в небе, на путях твоих, облачка гуснуть, дочери твоего ложа.

Идите и розпечатайте камни фонтанов и колодцев, там, где источники задумчивы о путь свой к морю. Пусть так же будет перерезать все связи, все опоры и стержни! Потому что много скал под стражу взят, и много схвачено в оковы старых деревьев, опьяневших от тяжести,- все они застыли неподвижно, в Море, и до сих пор на твоем Востоке, словно тяжелые животного во время доения.

Или же пусть именно пломіння катит, словно гром, свой взрыв лесных плодов, и чешуек, и уже засохших струпьев, пусть гонит огненным кнутом истошные стаи и стада живых! До пристанища твоего, в Море, и следовательно до бронзовых твоих престолов, которые не имеют ступенек и перил! Пусть те же самые постромки давят Обладателя и служанку его, Богача и бедного туземца, и Князя со всеми его гостями и со всеми дочерьми эконома; всю фауну, и домашнюю, и священную, отрубленные головы и содранные шкуры зверей, со всеми копытами и рогами, и дикого резвого жеребца, и полохку златорогую серну...

(И пусть никто не важиться позаботиться ни о пената, ни лара, ни про твоего слепого предка, который заложил основы касты. За спинами у нас не женщина, что стала соляным столбом: нет, перед нами - избыток стремлений и великовато любострастя. И человек, нещадно гонимый от глыбы камня глыбы, вплоть до последних волнорезов из сланца или черного базальта, склоняется над древним морем, и там, сквозь вспышку аспидних веков, видит неокрає лоно вод, с тьмой гребней своих струящихся, словно саму божественную утробу, что, голая, зблисла на короткое мгновение.)

*

...К тебе спешит Жена всемирная среди вселенского громадья вод, к тебе спешит Жена своевольная среди щедроты ости своих источников, среди высокого притока своей спелости и достатка,- сама земля струмисто хлынет в долы устьями любви: сама земля, древняя и античная,- такая немовчна ответ твоя, из такой дали, и такая длительная, из такой дали, и такая вялотекущая,- и мы сами вместе с ней, с большой подмогой народа и с топотом больших тлумів, в нашем святочному одінні, в нашем легком наряде,- словно речитатив конечный вне строфой и еподом,- в тлуме! - с этим танечним шагом, до мощных просторіней моря, которое опьянело от самого моря, ведет покорную и почтенную землю, которая опьянела от самой земли...

Приплывет, о великая ласко!.. И мореплаватель под полотнами парусов, уже обессиленный при входе в проток, по очереди вынужден приближаться к двум супротилежних берегов, на суше видит чоловіцтво и женщины двух разных рас, и еще пятнистых животных, и это - словно заложники, что их позбирано аж на краю земли,- пастухи, которые идут широким шагом по взгорьям, и жезлами качают, как будто деятели античных драм.

И по ближайшему из морей большие когти оставляют свои глубокие борозды на водах. А дальше, при выходе из проливов, широко розляглось чужинне Море,- то уже не море батраков поденных, а главный порог крупнейшей Орбиты и выдающийся порог величайшего из Веков,- и там рулевому нет места,- в Море, вступление к запретному миру, на другой грани наших сновидений, ах! будто шаг за пределы сновидения, и сновидения, на которое не стало зваги!..

4

- И это Ему сказали мы свой человеческий век, и это Ему звучат восхваления наши:

«...Оно - словно тот самый камень миропомазань без покровов; оно подобно блеском меч, что почил между белыми шелками.

В его очищающей ясноті господствуют черты мощной привязанности и ласки; оно готово приобрести краски неба, по подобию его изменчивое и преходящее.

И это - федеративное море, вечное море союза именно там, где все моря и все народный сливаются водно.

...Это - море, пьяное от самого моря, и море найверховнішого смеха; оно грядет к найхмільніших уст, на огромных крыльях, раскрыты, словно камни величавых храмов:

О Море, огромное и бесчисленное в собственных числах и множествах чисел; о Море, и неутомимое, и невтоленне в великоватых собственных номах и в літочисленнях своих империй!

Оно растет без образов и цифр, оно грядет к найхмільніших уст, как будто тот перечень устный, что вспоминают его во время тайных церемоний.

...Благородное Море отступления и ухода, и Море величайшего цикла, где тратят время безлюдные королевства и провинции без сложенных кадастров,

Оно - заблукане безвозвратно, оно же - и пространство слепых миграций, оно ведет безлюдными путями, оно ведет сезонными следами, среди больших панорам своих красочных трав,-

Ведет большой тлуме своих народов и всех подчиненных орд, что платят дань,- до самого слияния в единую и постоянно одну и ту же расу.

«...Ты - поистине мое присутствие? - крик найхмільнішого из мужей,- а несхибність предвестие?..» Это ты, Присутносте, и ты сейчас сниш о нас.

Мы прикликаємо тебя: «Будь рядом, с нами!» Но ты подаешь нам другой знак, и он для нас неуникненний; ты прокричало нам о том, что необъятное и незміренне.

И наше сердце всегда с тобой, среди пророческих шумовинь, среди далеких литочислень, и дух для себя накладывает запрет на каждое из мест твоих порывов.

...Напівземною звем тебя Женой: ибо, Море, ты циклическое, словно женщина, и по сезонам переменное, как слава;

Однако плинеш ты, не ведая нас, и котыш собственные диалектные толщи над грустью наших почестей и слав, над роскошью затопленных ландшафтов.

Следует кричать нам? Следует молить? Ты и дальше плинеш, Пустое и Бескрайнее, и ты гордишься само собой, на пороге иного Бесконечности...»

*

И сейчас мы тебе поведали всю правду, и сейчас мы тебя начнем следить, и отныне мы превзойдем тебя в наших человеческих делах:

«Вслушайся, и ты нас сможешь слышать; вслушайся, и ты нам поможешь.

О ты, что без конца грешишь против смерти и против упадка вещей,

О ты, что без конца поешь о гордости врат, поэтому вопиешь у порога других ворот,

Ты, что бродишь между Величественных, словно гомон беспризорной души,

Ты, что в бездонной глубине скорби громадиш вдруг цепи любви,

Ты, что примірюєш большие маски счастья, и вдруг видно на тебе глубокие раны,-

Будь с нами в слабости своей и силе, и в дивині жизни, что высшее от радения,

Будь с нами, ты, которое в последний вечер нас заставляешь творений своих стесняться, и охотно прощаешь нам этот стыд,

Пусть же время возвращение добра, под полотном парусов опавших наших,

Нам поможет твой великий покой, и твоя сила, и мощный дыхание, а кровные Море Строя и Порядка!

И сила и рост пусть приходят в наши сны, в Море, с единственным, с первородным звуком твоего имени!..»

*

Мы прикликаємо тебя, наконец выходя за круг строфы Поэта! Пусть теперь не блеснет для нас, между тобой и большим тлумом, этот грозный нестерпимая вспышка языки:

«...У нас были слова для тебя, но было мало слов,

И уже любовь нас соединила с самим предметом наших слов,

И это уже не слова для нас, и это не знаки и не украшения,

А именно то, что ими дано, и именно то, что ими облачен,-

Виповідаючи тебя, о рассказ, мы уже и сами становимся, рассказ, тобой,-

Тобой стали мы, а ты, когда к нам Непримиримая: сам текст, и суть его, и плоть, и весь морской мощное течение,

И величие просодических нарядов, их одеваем мы снова...»

И двигаясь в тебе, рухливім, и мовкнучи в тебе, живом и хтивім, мы живем, наконец, в тебе, в Море единства и союза,

В Море, світляне моления, и Море, славное из субстанций, наконец мы вславляємо тебя,- морской твой вспышка, чистейшую сущность:

На всех заливах, ударяли в них блестящие весла, и на побережьях, что Варвар цепями их хлестал,

Ах! На всех рейдах, орел полдень их кромсал, на всех крупных площадях, круглым вибруковані камнями, перед тобой широко открытых, как перед вооруженной твердению Цитадели,

Мы, Повествование, вславляємо тебя! - И толпа вместе с Певцом стоит, и Море, незыблемое возле ворот, пылает, венчанное вечерним золоттям.

И уже большой ветер хлынет вниз, сквозь вечер, чтобы встретить надморський вечер, вне арены толпа верстает путь, и несется все пожелтевшие листья мира,-

Весь Город, сходя на берег Моря, ведет с собой стадо животных в медных украшениях; исполнители с оправленими в золото рогами, и возбужденные женщины, и звезда, что сияет с первыми огнями города, посреди улиц,- все в пути к Морю, и вечер более просторінню Моря, и все дымы союзов над водой,

В божистому соседстве рядом с ґанджем и порчей человеческим между богами...

5

- Более ареной, более безлюдным Городом листок в золоте заката кружеляє, жаждая обрести человеческое лоб. В городе бог - чужак,- и Поэт, возвращается наедине с мрачными Дочерьми славы:

«...Море Ваала, обшире Маммона,- всех возрастов и имен ослоно и схороно!

Одноутробне Море наших снов, и Море, яростно гнане сном правдивым,

О ты, открытая рана в нашей груди, и древний хор в нашей воротах,

О ты, гріховносте, и ты, пламя! Все безумие и светлое легкомыслие,

О ты, любовь, и ты, відразо, и Неумолимое, и Вблаганне,

А ты, что знаешь и не знаешь, о ты, что говоришь и не говоришь,

Ты, что все вещи понимаешь, но во всех вещах німуєш,

И повстаєш во всех вещах против вкуса человеческих слез,

Не мачеха, а мать и Мамочка, любимая и мать самого младшего из сыновей,

- А ты, Єдинокровне и далекое, ты - кровозміс, ты и первородство,

Ты - и больше всего сочувствия ко всем вещам скоро-преходящих,

В Море, вечно невідхильне, и Море, в конце неделимое! Покаро чести, спрут любви,- Море, пленарное и сумирне, не ты нас,

В Кочевую, в вечоровий время на берега реальности будешь вести?»

ПОСВЯЩЕНИЕ Это Полдень, и хищники, и голод...

Это Полдень, и хищники, и голод, и целый Год морской, его высочайшая вершина там, более скрижалью Вод...

- Какие же это, совсем черные и кровавые, девушки идут бешеными песками, едва минуя исчезновение вещей?

Это Полдень, и народ, его прочные законы... Птица, намного шире в полете, видит мужа, свободного от тени, на самой границе его поместья.

Но не хватает золота нашим чолам. И еще звитяжливо одолеют ночь красные наши верховые животные.

Так вооруженные Всадники, на границах Континентов, ступая на край стремительного побережья, начинают свой объезд полуостровов.

- Это Полдень, его большой лаг, громохкі кузницы... Вот уже крылатые высокие мысы в далях простирают свои дороги с синявої пены.

Сверкают своей солью храмы. Богово пробуждаются в толщах кварца.

И наблюдатель, высоко вверху, посреди охры и рыжеватых крейд, о черлень полудня звістує громко, поднимая свою железную трубу.

Это Полдень, и молния, и провістя; это Полдень, и хищники его посреди форума, и крик орлана более просторам пустынных рейдов!..

- Мы, что, возможно, в какой-то из дней умрем, ныне говорим: человек бессмертен посреди костра момент.

Со своего кресла белой слонівки поднялся Узурпатор. И любовник смывает с себя всю смагу ночей.

И мужчина в щирозлотій маске сбрасывает с себя это важенне злато, чтобы должным образом почтить Море.

1953 -1956

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс Ориентиры Перевод Михаила Москаленко
2. СТРОФА И. Светились города высокие...
3. II. Слова Знатока светил и судоходства Слова Знатока...
4. IV. Патрицианки также на террасах.. Патрицианки также на...
5. V. И Поэтесса, собственно, ее речь: И Поэтесса, собственно, ее...
6. VII. В вечер, появившийся божистою рукой... В вечер,...
7. VIII. Чужаку, ты, чье парус... Чужаку, ты, чье парус...
8. ХОР Море Ваала, обшире Маммона... 1 «Море Ваала,...

На предыдущую