lybs.ru
Главное для политика - не опускаться до собственного уровня. / Андрей Коваль


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ

Юноша, как я уже сказал, был на несколько лет старше меня. Он имел хорошее телосложение, очень подвижное лицо, приятные манеры, а его серые глаза были по-птичьему зоркие.

- Извините, можно мне сказать вам несколько слов? - обратился я к нему.

- Дорогой сэр,- ответил он,- я не знаю, о чем будет ваша речь, но готов выслушать и сотню ваших слов.

- Вы только сопровождали молодую леди, к которой я вчера совсем незумисно проявил невежливость. Обратиться непосредственно к ней означало бы поставить ее снова в неловкое положение, а поэтому я рад возможности извиниться перед ее другом, а возможно, ее семейным защитником.

- Вы мой соотечественник! - воскликнул юноша.- Доказательство - ваше добронравие в отношении к этой девушке. Она заслуживает высочайшего уважения. Меня познакомили с ней вчера вечером за чаем в обществе моих друзей, и, встретившись с ней сегодня, я, конечно, предложил нести ее палитру. Мой дорогой сэр, можете ли вы назвать ваше имя?

Я был очень разочарован, услышав, что он совсем чужой моей юной леди; еще минуту назад стремясь знакомства, я теперь готов был уйти. И одновременно что-то в глазах незнакомца влекло меня.

- Меня зовут,- сказал я,- Лауден Додд. Я приехал с Маскегону учиться лепки.

- Лепка? - переспросил он так, словно только что открыл это слово.- А меня зовут Джеме Пинкертон. Очень рад возможности познакомиться с вами.

- Пинкертон? - и себе удивился я.- Или не тот же Пинкертон-Трощитель Стульев?

Он подтвердил мой догадка довольным мальчишеским смехом; и действительно - любой из обитателей Латинского квартала мог бы гордиться таким прозвищем.

Чтобы объяснить, откуда взялось это прозвище, мне придется углубиться в историю обычаев нашего девятнадцатого века - такое отступление весьма интересен и сам по себе. В некоторых художественных студиях довольно варварски и неприлично смеялись из новичков. Но два события, которые произошли одна за другой, способствовали смягчению диких обычаев, и, как это часто бывает, благодаря тому, что в ход были пущены именно варварские способы. Первое событие случилось тогда, когда среди нас появился новичок из Армении. Он был невысокого роста, на голове носил феску, а в кармане [36] (чего никто не заметил) - кинжал. Шутки начались, как обычно, но-вероятно через ту феску - яростнее. Он терпел их молча, а это еще больше під'юджувало насмешников-студентов. И когда кто-то из них позволил себе поистине непростительную грубость, новичок выхватил кинжала и воткнул обидчику в сторону. Рад сообщить, что тому джентльмену пришлось пролежать несколько месяцев в постели.

Второй события Пинкертон обязан своим прозвищем. Как-то в переполненной мастерской студенты испытывали весьма жестокими и грязными выходками испуганного новичка. Вдруг высокий бледный юноша воскликнул: «Эй, англичане и американцы, прикроем эту лавочку!» Англосаксы жестокие, но не любят дрянь, и этот призыв единодушно поддержали. Студенты - англичане и американцы - схватили свои стулья, и через мгновение шутники умылись кровью, французы откатились к двери, и ошелешену жертву освободили от надругательства. В этом бою англичане и американцы покрыли себя славой, но я горжусь тем, что зачинщиком был американец, притом - ярый патриот; именно его позже на спектакле «L'Oncle Sam» (1) приходилось не раз оттеснять в глубину ложи, потому что он то и дело восклицал: «О моя отчизна, моя отчизна!» А еще один американец (мой новый знакомый Пинкертон) больше всего отличился в той битве. В его руках лопнул вдребезги стул, и найгрізніщий из противников отлетел в сторону и прорвал спиной полотно с изображением, как мы говорили, «сознательно обнаженной натуры». Рассказывали, что тот вояка так и выскочил на бульвар в порванной полотне.

Легко представить, сколько разговоров вызвала это событие в Латинском квартале и как я радовался встрече с моим славным соотечественником. Того же утра я имел возможность лично познакомиться с его донкихотские наклонностями. Когда мы пропускали мастерскую одного молодого французского художника, чьи картины я давно уже обещал посмотреть, я пригласил Пинкертона (как это принято в Латинском квартале) зайти к нему вместе со мной. В те времена среди моих товарищей случались весьма неприятные личности. Парижские художники-мастера всегда вызывали у меня восторг и уважение; что же до студенческой массы, то немало начинающих почти не имели способностей к живописи, и я не раз удивлялся, откуда берутся настоящие мастера и куда деваются студенты-бездари. Похожая тайна окутывает и средние звенья медицинского образования и, видимо, не раз озадачивала и неспостережливих людей. Во всяком случае, тот субъект, к которому я завел Пинкертона, был один из самых мерзких пьяниц квартала. Он предложил нам полюбоваться гигантским изображением святого Стефана; мученик барахтался в луже крови на дне высохшей водоема, а толпа иудеев в желтых, зеленых и голубых одеждах бросал в него,- смотря на изображение,- сдобными булками. Пока мы озирали это творение, хозяин мастерской угощал нас рассказом об эпизоде из собственной биографии, именно тогда был у него на языке и в котором, по его мнению, он играл довольно героическую роль. Я принадлежу к числу тех американцев-космополитов, которые воспринимают мир (и на родине, и за рубежом) таким, какой он есть, и предпочитают оставаться зрителями; и даже я слушал ту историю, почти не скрывая отвращения. Неожиданно я почувствовал, что меня отчаянно дергают за рукав.

(1) Дядя Сэм (франц.) Дядя Сэм стал фольклорным символом Соединенных Штатов Америки. [37]

- И он говорит, что спустил ее по лестнице? - уточнил Пинкертон, побледневший, как святой Стефан(1).

- Да,- ответил я.- Свою натурщицу, которая ему надоела. А затем бросал в нее камнями. Пожалуй, именно это подсказало ему сюжет картины. И он привел очень неубедительное оправдание: она годилась ему в матери.

Пинкертон то застонал, не то всхлипнул.

- Скажите ему,- произнес он, задыхаясь,- я не говорю по-французски, хоть немного понимаю... Скажите ему, что я сейчас прокомпостую ему голову.

- Прошу вас, удержитесь! - вырвалось у меня.- У них здесь свои порядки!

И я попытался вывести Пинкертона из мастерской.

- Нет, сначала скажите, чтобы мы о нем думаем,- возразил он.- Наконец, я сам скажу, чтобы о нем думает честный американец.

- Лучше это сделаю я,- возразил я, выталкивая

Пинкертона за дверь.

- Que ce qui a?(2)-спросил студент.

- Monsieur se sent mal au coeur avoir trop regarder votre cioute(3),- ответил я, стараясь не потерять достоинства, и направился вслед за Пинкертоном.

(1) Согласно легенде, святого Стефана побили камнями за его преданность христианской вере.

(2) - Что это с ним? {Франц.)

(3) -Он слишком долго смотрел на вашу мазню, и его замлоїло (франц.). [ 38]

__ Что вы ему сказали? - спросил тот.

- Единственное, что могло его уколоть,- ответил я. После той сцены, после бесцеремонности, с которой я вы

толкал моего нового знакомого за дверь, после того, как сам выскользнул вслед за ним, мне оставалось пригласить его пообедать со мной. Я забыл название ресторана, куда я завел его; помню только, что ресторан был где-то возле Люксембургского дворца; через минуту мы уже сидели за столом друг против друга и, по обычаю юности, выкапывали из своего прошлого характерные события, как это делают терьеры, охотясь на кроликов.

Родители Пинкертона поехали с доброй старой Англии, где, как я понял, он и родился, но он об этом не сказал. То ли он сам сбежал из дома, его выгнал отец, я не допытывался, но уже в двенадцать лет он не имел ни родных, ни крыши над головой. Странствующий фотограф подобрал его, словно опавший боярышник, при дороге в Нью-Джерси. Находчивый мальчишка понравился ему, и он взял его в странствия, научил всему, что умел сам - то есть делать фотографии и сомневаться в священном писании,- а потом умер в придорожной канаве где-то в Огайо.

- Он был замечательным человеком! - сказал Пинкертон.- Видели бы вы его, мистер Додд! Он был величественный и благообразный, как патриарх.

После смерти своего покровителя парень унаследовал фотографическое оборудование и продолжил дело.

- Такая жизнь была мне по душе, мистер Додд! - продолжал Пинкертон.- Я побывал во всех живописных уголках роскошного континента, наследниками которого мы с вами родились. Увидели бы вы мою коллекцию фотографий! Жаль, что она не со мной! Я делал снимки для себя, на память, на них зафиксированы и величайшие, и найчарівливіші явления природы.

Путешествуя Западными Штатами и другими территориями и занимаясь фотографией, он читал все книги, которые попадались ему,-хорошие, плохие и так себе, читал книги простые и непонятные, начиная с романов Сільвейнуса Кобба и кончая «Началами» Евклида, причем, на удивление, и того, и того автора он прочитал одинаково внимательно. Одаренный удивительной наблюдательностью и отличной памятью подросток впитывал в себя сведения о люд, промышленность, природу, он накапливал В своей голове уйму роскошных правдоподобных нелепостей, которые принимал за правду и знания которых считал обязательным для каждого настоящего американца. [39] Быть честным, быть патриотом и одинаково рвійно загребать культуру и деньги - такие были его жизненные принципы. Впоследствии я не раз спрашивал его, зачем ему все это. «Чтобы создать наш национальный тип! - горячо заявил Пинкертон.- Это наш общий долг, мы все должны творить американский тип! Лаудене, в нем - единственная надежда человечества. Если мы терпим неудачу, как все эти старые феодальные монархии, что же останется?»

Фотографическая дело не удовлетворяла его честолюбивых стремлений - ее невозможно было расширить, пояснил он, в ней не чувствовалось духа современности, и случилось так, что он взялся за спекуляцию железнодорожными билетами. Я не совсем понял, как он осуществлял операции, но суть их заключалась в том, чтобы лишить железную дорогу части ее доходов.

- С головой погрузился в это дело,- рассказывал Пинкертон.- Я недоедал и недосыпал, и даже самые опытные мои коллеги сочли, что я усвоил все тонкости дела в течение месяца, а в течение года еще и революционизировал ее. Она очень увлекательная! Это очень интересно: выбрать в толпе клиента, за минуту понять его нрав и привычки, выскочить из конторы и огорошить его, предложив билета до того самого места, куда ему позарез надо добраться. Вряд ли на всем континенте нашелся бы спекулянт, который претерпел меньше неудач, чем я. Но для меня это ремесло было только ступенью. Я экономил каждый доллар, я думал о будущем. Я знал, чего хотел: богатства, образования, пышного особняка, умного и культурного жены. Так, так, мистер Додд,- тут он повысил голос,- каждый мужчина должен найти себе жену, духовно выше него. Иначе это будет не единение душ, а лишь уступка собственной похотливости. Такая моя мысль... Я делал сбережения, и немалые! Но не каждый - так, так, далеко не каждый! - осмелился бы сделать то, что сделал я: прикрыть очень прибыльное агентство в Сент-Джо, где я греб доллары лопатой, и в одиночестве, без друзей, не зная ни слова по-французски, приехать сюда, чтобы потратить свой капитал на овладение искусством.

- Это была давняя мечта,- спросил я,- или мгновенная прихоть?

- Ни то, ни то, мистер Додд. В те времена, когда я был странствующим фотографом, я, конечно, научился понимать величие и красоту творений нашего Всевышнего. И дело не в том. Я просто спросил себя: что сейчас самое нужное моем веку и моей стране? Как можно больше культуры и [40] искусства, ответил я. И вот, выбрав лучшее место, где можно получить необходимые знания, я собрал деньги и приехал сюда добывать эти знания.

Слушая Пінкертонову рассказ, я чувствовал и восхищение, и стыд. У него в мизинце было больше энергии, чем во всем моем теле. Он был под завязку напичкан всевозможными добродетелями, он излучал бережливость и смелость, и если его творческое призвание казалось несколько нечестным (по крайней мере человеку с моими требованиями), то в любом случае трудно было предугадать, чего может достичь человек, полна такого задора, одаренная такой душевной и физической силой. Поэтому, когда Пинкертон пригласил меня посмотреть его произведения (один из привычных способов распространения дружбы в Латинском квартале), я пошел с ним, преисполненный любопытства и надежд.

Из бережливости он снимал мансарду в многоэтажном доме возле обсерватории; это была кімнатчина, где за мебель правили его собственные чемоданы, а на стенах вместо обоев висели его собственные невероятно бездарные этюды. Я никогда не умел с легким сердцем говорить людям неприятные вещи, но все же есть предмет, относительно которого я неспособен льстить, не краснея,- это искусство и все, связанное с ним; тут моя искренность действительно римская. Дважды я медленно и молча прошелся вдоль стен, выискивая хоть какую-то іскрину таланта, а Пинкертон ступал за мной, втихаря пытаясь вычитать на моем лице приговор; волнуясь, он снимал каждый этюд, чтобы я мог лучше его рассмотреть, и после того, как я молча оценивал его, широким жестом, полным отчаяния, отвергал его. Когда я обошел комнату во второй раз, мы оба были глубоко опечалены.

- Эх,- вздохнул Пинкертон, нарушая затянувшуюся тишину,- вы можете ничего не говорить...

- Вы хотите, чтобы я был искренен с вами? По моему мнению, вы просто зря теряете время,- сказал я.

- Вы не видите у меня художественного таланта? - спросил он, растерянно поглядывая на меня.- Даже вот в этом натюрморте с дыней? Одному из моих товарищей он понравился...

Я еще раз очень внимательно рассмотрел дыню, а затем снова покачал головой.

- Мне очень жаль, Пінкертоне,- сказал я,- но я не могу посоветовать вам заниматься живописью.

Мне показалось, что в ту же минуту он снова преисполнился мужества, оттолкнувшись от разочарования, словно резиновый.

- Ну,- решительно произнес он,- честно говоря, вы не [42] удивили меня. Но я продолжу обучение и отдам ему все свои силы. Не думайте, что я трачу время. Ведь это все культура, и она поможет мне распространить сферу моей деятельности, когда я вернусь на родину. Возможно, я добуду место в каком-то иллюстрированном журнале, а на крайний случай я стану торговцем картинами,- добавил он простодушно, хотя от такого ужасного предположения мог, казалось, распасться в прах весь Латинский квартал,- Ведь все это жизненный опыт,- вел дальше Шнкертон - а, по моему мнению, люди склонны недооценивать опыт и как доходную статью, и как выгодное размещение капитала. Ну, то все равно. Теперь с этим покончено. Однако, чтобы сказать то, что вы сказали, надо иметь мужество, и я никогда этого не забуду. Вот вам моя рука, мистер Додд. Я не ровня вам и по культуре, и по таланту...

- Ну, это лишь ваши предположения,- прервал я его.- Я видел ваши работы, но вы еще не видели моих.

- Ай действительно! - воскликнул Пинкертон.- То пойдем посмотрим немедленно. Хотя я уверен - мне до вас далеко. Я это чувствую.

Правду говоря, мне не очень хотелось вести его в мою мастерскую. Хорошие или несовершенны были мои работы - они неизмеримо превосходили его творения. Но уверенность уже вернулась к нему. И я только удивлялся, слушая его веселую разговор о новых прожектах. И я наконец понял, в чем суть: передо мной был не художник, который понял, что он не имеет таланта, а просто делец, который узнал (возможно, слишком неожиданно), что одна его операция с двадцати - неудачная.

Собственно, уже тогда (хоть я этого не мог и заподозрить) Пинкертон искал утешения в другой музы и тешил себя надеждой, что отблагодарит меня за откровенность, укрепит нашу дружбу и (за одним заходом) докажет мне свою талантливость. Уже по дороге в мастерскую", когда я рассказывал о себе, вел вынимал блокнота и что-то наскоро записывал. Когда мы зашли ко мне, он снова вынул карандаш, прижал его к устам и обвел незатишну комнату пристальным взглядом.

- Вы хотите сделать кож моей мастерской? - не удержался я, снимая полотно с «Гения штата Маскегон».

- Э, это моя тайна,-ответил он.-Не обращайте внимания. И мышь может помочь льву.

Он обошел статую, и я объяснил ему свой замысел. Маскегон а изобразил в виде юной, совсем еще юной - матери, несколько индейского типа; на коленях она держала крылатое дитя, которое символизировало будущий взлет нашего штата; [43] сидела же она на куче обломков греческих, римских и готических скульптур, напоминая о те страны, из которых мы выводим свою генеалогию.

- И вы довольны, мистер Додд? - спросил Пинкертон, когда я кончил говорить.

- Ну,- ответил я,- ребята считают, что эта женщина для ловеласа начинающего достаточно хорошая. Как по правде, я и сам того же мнения... Вот с этого места статуя предстает в самом выгодном ракурсе... Так, мне кажется - в ней что-то есть, однако я намерен лепить еще лучше.

- О, именно так! - воскликнул Пинкертон.- Это очень красиво сказано! - и он что-то нацарапал в блокноте.

- Что с вами? - обеспокоенно спросил я.- Это же самый обычный английский выражение.

- А это еще лучше! - засмеялся Пинкертон.- Гений не осознает собственной гениальности! О боже, это же слово в слово то, что надо!

И он снова что-то нацарапал.

- Если вы собираетесь так льстить мне,- сказал я,- то с развлечениями покончено.- И я замахнулся накинуть на «Гения» полотно.

- Не надо,- попросил Пинкертон.- Подождите! Еще несколько слов. Скажите, что вам больше всего нравится в этой статуе?

- Было бы лучше, если бы вы сами это сказали,- ответил я.

- Беда в том,- возразил он,- что я никогда не занимался скульптурой, хотя, конечно, не раз любовался ею, как каждый человек. Поэтому, пожалуйста, объясните мне супружеской, что вам в ней нравится, к чему вы стремились и чем она ценна. Это будет полезно для меня.

- Ну ладно. В скульптуре первостепенную роль играет масса. Ведь она, наконец, является разновидностью архитектуры,- начал я и прочитал настоящую лекцию о этот вид искусства, беря за иллюстрацию свой собственный шедевр,- лекцию, которую я, с вашего позволения (или без него) выпущу целиком и полностью. Пинкертон обнаружил чрезвычайную заинтересованность, задавали вопросы, высказывали и необразованность, и практическую проницательность; в то же время он неустанно записывал в записной книжке. То, что мои высказывания записывались, словно лекция известного профессора, вдохновляло меня; а что я ни разу не имел еще дела с прессой, то даже не подозревал, что записываются они совершенно искаженными. По той же причине (хоть американцу это может показаться невероятным) мне и в голову не пришло, что они будут щедро приправленные дешевенькими сплетнями, а я сам и мои произведения будут [44] превращены в фарш, чтобы удовлетворить вкусы читателей какой воскресной газеты.

Я замолчал, когда вечерние сумерки уже укутали «Гения». Но расстался я с новым другом только после того, как мы договорились встретиться на следующий день.

Мой соотечественник понравился мне сразу, и потом он так же интересовал, развлекал и очаровывал меня. Я не буду рассказывать о его недостатках, и не только потому, что те недостатки возникшие по его воспитания, и нетрудно понять, что он лелеял и углублял их, имея за добродетели. Но не могу отрицать, что он был весьма беспокойным другом, и мои волнения начались вскоре.

Где-то через две недели после нашей первой встречи я открыл тайну блокнот. Мой любезный Пинкертон, как оказалось, посылал корреспонденции в одной из газет американского Запада и очередной сообщение посвятил моей особе. Я сказал, что он не имел права это делать, не спросив моего разрешения.

- О, я так и знал! - воскликнул Пинкертон.- Я так и думал, что вы не поняли, в чем дело, но мне все не верилось - ведь какой это был бы успех!

- Друг мой, вы должны обязательно предупредить меня! - возразил я.

- Конечно, так принято, но мы друзья, и я затеял все для того, чтобы услужить вам. Я хотел сделать сюрприз; я хотел, чтобы вы, как лорд Байрон, в одно прекрасное утро проснулись и узнали, что о вас пишут все газеты! Согласитесь, что такой замысел - вполне естественный. Ведь зачем хвалиться еще не оказанной услугой...

- О боже мой! И откуда вы взяли, что это для меня услуга?! - воскликнул я.

Он огорчился.

. - Вы считаете, что я позволил себе излишнюю вольность,- сказал он.- Теперь все ясно. Уж лучше бы я отрубил себе руки! Я забрал бы отправить обратно, но теперь уже поздно. Небось, он уже печатается. А я же писал его с такой гордостью и отрадой!

Теперь я думал лишь о том, как утешить его.

- Ну, не стоит корить себя,- сказал я.- Понимаю, что вы хотели сделать мне приятное, поэтому, я уверен, сообщение ваш достаточно тактичный и квалифицированный. Поэтому не сомневайтесь! - обрадовался Пинкертон.- и какая газета! Безупречная, блестящая, первоклассная - «Сандіеральд» в городе Сент-Джо! Эту серию корреспонденций придумал я сам: зашел к редактору, изложил свой замысел. [45]

Редактора заполонила новизна идеи, и я вышел из кабинета с соглашением в кармане. Свою первую парижскую корреспонденцию я написал в тот же вечер, еще в Сент-Джо. Редактор лишь взглянул на заголовок и молвил: «Именно вы нам нужны!» Описание литературного жанра, в котором я имел впервые фигурировать, меня ничуть не успокоил, но я промолчал и стал терпеливо ожидать. И как-то мне прислали газету, на которой стояло: «С приветом от Д. П.» Не без страха развернув ее, между отчетом о соревнованиях по борьбе и юмористическим заметке про маникюр (подумать только - что смешное можно написать про маникюр?!) я нашел полторы колонки, увековечивали мою личность и мою несчастную статую. Как и редактор, что когда взял в руки первую Пінкертонову корреспонденцию, я лишь бросил взгляд на заголовок и почувствовал несколько больше, чем удовольствия еще одно пикантное интервью Пинкертона парижские художники величественный маскегонськии каштоліи

Сын миллионера Додда -

патриот и скульптор. Он намерен лепить еще лучше!»

В тексте под заголовком мне бросились в глаза убийственные высказывания: несколько тілиста фигура», понятное интеллектуальная улыбка», гений, который не осознает собственной гениальности»... Скажите, мистер Додд,- продолжал репортер,- а что вы думаете о собственно американский скульптурный стиль? » Да, этот вопрос мне задавали, и на этот вопрос я - ох! - таки ответил; далее приводилась ответ или, точнее, некое причудливое крошево из моего ответа, что выставляло меня на всечеловеческую позор. Я благодарил бога, что мои товарищи, студенты-французы, не знают английского языка, и когда я вспомнил про англичан - о Майнера, к примеру, о братьях Стеннісів,- то готов был побить Пинкертона.

Чтобы меньше думать (когда это вообще возможно) о нежданное бедствие, я раскрыл отцовского письма, который пришел одновременно. В конверт была вложена газетная вырезка, и мне в глаза снова упали высказывания: сын миллионера Додда», несколько тілиста фигура» и все остальное позорное бессмыслица. Меня заинтересовало, что же подумал обо всем этом отец, и я начал читать письмо: Дорогой мой мальчик, посылаю тебе вырезку из весьма почтенной газеты, издающейся в Сент-Джозефі. я очень обрадовался, прочитав это сообщение: наконец [46] ты начинаешь выбиваться в первые ряды, и я не могу не благодарить бога, осознавая, что немногим юношам твоего возраста приходилось занять почти две газетные колонки. О, если бы твоя мать стояла сейчас рядом, читая сообщение через мое плечо! И утешимся надеждой, что она разделяет мою радость на небесах. Конечно, я послал газету твоему дяде и дедушке в Эдинбург, так что эту вырезку можешь сохранить себе на память. Этот Джим Пинкертон, видимо, очень полезный знакомый и, бесспорно, очень талантливый; а быть в товарищеских отношениях с журналистами - это всегда прекрасно».

Считаю весьма похвальным для себя, что, едва дочитав эти слова, трогательные в своей искренности, я перестал сердиться на Пинкертона и почувствовал к нему благодарность. За всю свою жизнь, исключая, возможно, лишь факт моего рождения, я не принес отцу большей радости, чем та, которую он испытал, читая публикацию в «Санди Геральд». Итак, какое нелепое было мое возмущение! Ведь мне впервые повезло, ценой всего нескольких минут стыда, хоть этим оплатить отцу свой вечный долг.

Встретившись с Пинкертоном, я был очень вежливый. Мой отец счастлив и считал, что корреспонденция написана очень умно, сказал я ему; однако, как на меня, то лучше не привлекать внимания публики: ее должны интересовать не личность художника, а лишь его произведения; поэтому, хотя запись и очень тактичный, я прошу его никогда больше этого не делать.

- Так,- сказал Пинкертон,- я вас обидел. И не надо меня утешать, Лаудене. Мне не хватает таланта, и этому уже не поможешь.

И он сел, обхватив голову руками.

- Понимаете, в детстве я не имел никаких возможностей,- добавил он.

- Не надо так, милый друг,- сказал я.- Просто в следующий раз, когда вы захотите сделать мне одолжение, напишите о моем творчестве, не вспоминая о мою несчастную личность. И никогда не записывайте моих беспомощных высказываний. А главное,- добавил я, невольно вздрогнув,- не пишите, как я все это сказал! Вот, например: С гордой, радостной улыбкой...» Кого интересует, улыбался я или нет?

А вот здесь вы, Лаудене, ошибаетесь! - прервал меня Пинкертон.- Именно это и нравится читателям, именно Этим сообщение и интересный, в этом его литературная ценность. Я же воспроизвожу перед читателями всю сцену, я даю [47] возможность беднейшему гражданину получить от нашего разговора такую же радость, какую испытал сам. Вы только представьте, что значило бы для меня, когда я был странствующим фотографом, прочитать полторы колонки действительно культурного разговора: художник в своей зарубежной мастерской рассуждает об искусстве, я его вижу, я осматриваю его студию, Я узнаю, чтобы он ел за завтраком; а затем, пережевывая консервированные бобы где-то на берегу ручья, я говорю себе: «Если все будет хорошо, рано или поздно такого же достигну и я. Вот, я будто в рай заглянул бы, Лаудене!

-Ну, если это может принести такую радость,- согласился я - потерпевшим не стоит пенять. Только теперь пусть уже читателей порадует кто-то другой.

Между мной и Пинкертоном завязалась настоящая дружба. Если я хоть немного понимаю человеческую натуру («если» - здесь не просто языковое средство, ибо означает искреннее сомнение), то могу смело утверждать: никакие взаимные услуги, никакие дереборені вкупе трудности не укрепили бы нашей дружбы так, как эта ссора, которую нам посчастливилось потушить, хотя она открыла существенную разницу наших вкусов и образования.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую