lybs.ru
...Не пренебрегай женщину за то, что она тебе нравится. / Владимир Державин


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

То в результате моего обучения и постоянных банкротств в коммерческой академии, а сказались качества, унаследованные от старого Лаудена, эдинбургского каменщика,- я был очень бережлив. Беспристрастно анализируя свой зсарактер, я делаю вывод, что это моя единственная из всех возможных человеческих добродетелей. В течение первых двух лет обучения в Париже я не только вкладывался в те деньги, которые высылал отец, а еще и умудрился накопить в банке немалую сумму. Вы заметите, что вряд ли трудно где мне удалось, поскольку я разыгрывал из себя студента-бедного; но еще легче было бы тратить все до последнего сантима. Просто чудо, что я избежал того скользкого пути, а на третьем году моего парижского бытия, то есть вскоре после знакомства с Пинкертоном, выяснилось, что я поступил очень разумно. Случилось так, что в назначенный день деньги от отца не поступили. Я послал ему письмо с напоминанием, и впервые в жизни не получил ответа. К аблограма подействовала сильнее - она, во всяком случае, заставила отца ответить. «Напишу немедленно»,- телеграфировал он, но я еще долго ждал его письма. Я терялся в догадках, злился, переживал, но благодаря своей бережливости не испытывал финансовых затруднений. Все затруднения, тревоги и муки пришлось пережить моему несчастному отцу, который там, в Маскегоні, боролся за жизнь и богатство, а возвращаясь домой после утомительного дня бесплодных мудрствований и рискованных операций, перечитывал последнего сердитого письма своего единственного сына, ответить на который ему не хватало мужества.

(1) Каблограма (англ.) - телеграмма, переданная по подводному кабелю (здесь - через Атлантический океан). [48]

Почти три месяца спустя, когда от моих сбережений почти ничего не осталось, я получил наконец обещанное письмо с привычным чеку.

«Дорогой сынок,- писал отец.- Получилось так, что под давлением неблагоприятных обстоятельств я не только не отвечал на твои письма, но и не высылал тебе деньги. Постарайся простить своего старого отца - он пережил нелегкие . времена; теперь, когда все прошло, врач требует, чтобы я сменил окружение и поехал на охоту в Адирондак. Ты не думай, что я заболел,- просто сказывается переутомление. Многие из наших известных дельцов не удержались на поверхности: Джон Т. Мак-Брейди сбежал в Канаду с чемоданом взяток, Билли Сендвіт, Чарли Даунс, Джо Кайзер и еще много кто из уважаемых граждан нашего города сели на мель. Но Додд-Большая Голова снова выстоял бурю. Думаю, я все устроил так, что на осень мы будем богаче, чем когда-либо.

А теперь слушай, сынок, что я тебе предложу. Ты писал, что уже доліплюєш свою первую статую,- так возьмись к работе серьезно и закончи ее. Когда твой учитель - я не могу запомнить, как правильно пишется его фамилия,- вышлет мне сертификат, что она соответствует риночним нормам, ты получишь десять тысяч долларов, которые потратишь или в Париже, или здесь, дома. Поскольку ты утверждаешь, что там больше возможностей для работы, я считаю - тебе стоит купить или построить в Париже собственный дом, а там, глядишь, твой старый отец начнет заходить к тебе на обед. Я охотно приехал бы и сейчас, потому что начинаю старітись и очень соскучился по своим дорогим мальчиком, но у меня начато несколько спекуляций, которые требуют надзора и забот. Передай твоему другу, мистеру Пин-кертонові, что я читаю его сообщения каждую неделю, и хотя тщетно ищу в них имя моего Лаудена, все же кое-что узнаю о том, что жизнь, которую он ведет в незнакомом мне Старом Мире, описанном талантливым пером». [49]

Конечно, ни один парень не смог бы переварить такое письмо в одиночестве. Письмо это означал такую перемену судьбы, требовал хорошего поверенного, и таким поверенным я, конечно, выбрал Джима Пинкертона. Возможно, отчасти это объяснялось тем, что о нем шла речь в отцовском письме; и вряд ли это обстоятельство сыграло особую роль, потому что наше знакомство уже перешло в дружбу. Мой соотечественник был мне по душе: я подсмеивался из него, я журил его - и я его любил. Он восхищался мной и смотрел на меня, как на бога,- ведь я в свое время приобрел ту «образованности», о которой он только мечтал. Он ходил за мной следом, всегда готов был смеяться с моих шуток, и наши общие знакомые прозвали его «оруженосцем». Такими, видите ли, методами он ловил меня в свои сети.

Мы с Пинкертоном читали и перечитывали знаменательное послание; могу поклясться - он радовался чистосердечно и еще более бурно, чем я. Статуя была почти готова, нужно было только несколько дней, чтобы приготовить ее для осмотра. Я зашел к учителю, он дал согласие, и как-то безоблачным майским утром в моей мастерской собрались свидетели моего испытания. Мой учитель вдов в петлицу пеструю орденскую ленту, его сопровождали двое студентов-французов, моих приятелей; сейчас они - известные парижские скульпторы. Мой земляк Капрал Джон, как мы его называли, вопреки своей умеренности и трудолюбия, которые принесли ему уважение всего мира, тоже отложил того утра палитру, чтобы поддержать своего соотечественника. Моего давнего друга Ромни я просил прийти обязательно - ибо радость бывал неполная, когда он ее не разделяет, а неудачи переживаются легче благодаря его утешении... Были тут еще Джон Майнер, брать Стенніси - Стеннісаіпе и Стеннис-frere (2), как они значились в счетах барбізонських трактирщиков,- двое легкомысленных шотландцев,- и, конечно, Пинкертон, бледный от волнения, с капельками пота на лбу.

Пожалуй, и я, когда снимал полотно из «Гения Маскегону», имел не лучший вид. Учитель степенно обошел статую, потом улыбнулся.

- Что ж, неплохо,- сказал он по-английски, выговаривая слова, как всегда, очень забавно, но весьма гордясь своим знанием языка.- Конечно, для начала неплохо.

(1) Старший (франц.).

(2) Брат (франц.). [ 50]

Мы все облегченно вздохнули. Капрал Джон (самый способный из присутствующих студентов) объяснил, что статуя должна украсить общественное сооружение, нечто вроде префектуры.

- Не! Quoi? ' - воскликнул учитель, переходя на французский язык.- Qu'est-ce que vous me chantez-la?..(2) А, в Америке...- добавил он, когда ему поспешно объяснили подробности.- Ну, это другое дело. Очень красиво, очень красиво.

Я повел речь о сертификат как о комическую шалость, прихоть богача, который разбирается в вопросах современной скульптуры не лучше индейцев - героев Фенимора Ку-пера. Пришлось нам всем вместе составить этот сертификат в выражениях, приемлемых для обеих сторон. В конце концов документ сотворили; Капрал Джоп нацарапал его, а учитель утвердил своей фамилией и росчерком подписи; я вложил бумагу в конверт вместе с уже готовым письмом к отцу, и мы пошли по бульвару до ресторана - все, кроме Пинкертона, который взял экипаж и помчался с моим посланием на почту.

Я повел общество в Лавеню, куда не стыдно пригласить даже своего маэстро. Стол накрыли в саду, блюда я заказал лично, а в отношении вин мы устроили военный совет, последствия были успешны, и вскоре мой учитель покинул свои неудачные упражнения в английском языке, и разговор очень оживилась. Правда, все на минуту замолкали, когда предлагались тосты. Мы выпили за здоровье учителя, и он ответил коротко и остроумно, раз по раз достаточно деликатно намекая на мое будущее и на будущее Соединенных Штатов; выпили за мое здоровье, за здоровье моего отца, что он тотчас же был уведомлен каблограмою. Последняя прихоть едва не доконала маэстро. Выбрав довірником Капрала Джона (видимо, полагая, что он стал уже слишком хорошим художником, чтобы хранить еще какие-то черты типичного американца, кроме имени), он вылил ему свой возмутительный удивление единственной фразой, которую повторил несколько раз: «c'est barbare!» (3) Кроме обмена формальными любезностями, мы вели разговоры об искусстве - и разговаривали о нем именно так, как говорят художники. Здесь, в Южных морях, мы чаще всего говорим о корабле; в Латинском квартале спорили об искусстве с таким же неугасимым интересом и, думаю, так же бесполезно.

(1) - Как? Что? (Франц.)

(2) - Что это за выдумки? (Франц.)

(3) «Какое варварство!» (Франц.) [ 51]

Вскоре маэстро ушел. Капрал Джо (сам уже в полной мере молодой маэстро) тоже не засиделся. Все простые смертные, конечно, почувствовали облегчение. Ведь остались только равные среди равных. Мы заказали еще вина; разговор все жвавішала. Мне и сейчас слышатся бесконечные тирады братьев Стеннісів, остроты Дижона, моего опасистого приятеля-француза,- такие же ловкие, как и он; еще один товарищ, американец, который знал всего несколько слов по-французски, знай устрявав в разговор, выкрикивая: «Je trouve, que pore oan sontimong de delicacy, Corot...» ', или: «Pour moi Corot est le plus...» (2) - и, исчерпав весь свой запас иностранных слов, умолкал. Но он по крайней мере понимал, о чем идет речь; что же до Пинкертона,- этот шум, вино, приятный тень, собственное самолюбие, удовлетворенное осознанием личного участия в пирушке иностранцев,- вот и все доступные ему радости.

Мы сели за стол где-то около полудня, а второй часа, когда зашел спор о каких-то тонкостях живописи и назвали какую-то картину, решили вместе отправиться в Лувр. Я оплатил счет, и через минуту мы уже направлялись по улице Рени. Было очень душно, и Париж промінився блеском, весьма приятным, когда у вас хорошее настроение, и очень удручающим, когда на душе грустно. Вино наспівувало мне в ушах, пылало в моих глазах.

Картины, которые мы осматривали в Дувре, громко и весело переговариваясь, видятся мне теперь, через столько лет, самыми прекрасными из всех, которые я видел впоследствии; мысли, которыми мы обменивались, кажутся сейчас весьма тонкими и глубокими.

Когда мы вышли из музея, наш коллектив распался из-за разницы в национальных привычках. Дижон предложил пойти в кафе и запросы все споры пивом. Старшего Стенніса это возмутило, и он сказал, что надо поехать за город, в лес, на длительную прогулку. На это согласились англичане и американцы, и даже меня, «тяжелого на подъем» (с чего частенько підсміювались мои друзья), прельстила перспектива побыть на свежем воздухе, среди сельской тишины. Мы обнаружили, что успеем на поезд в Фонтенбло, когда сейчас возьмем экипаж и отправимся на вокзал. Кроме одежды, у нас не было с собой никаких «личных вещей» - срок изысканный, но довольно невнятный,- и кое-кто предложил все-таки заехать домой, чтобы взять кое-что. Но брать Стэн-ниссы принялись издеваться над нашей изнеженности. Оказалось, что они приехали из Лондона, захватив с собой лишь пальто и зубные щетки. Никакого багажа - вот тайна человеческого существования! Стоила эта тайна недешево, потому что каждый раз, когда надо было причесаться, приходилось платить парикмахеру, и каждый раз, когда надо было поменять белье, приходилось покупать новую рубашку, а старую выбрасывать; однако не может быть ничего хуже (уверяли брать), как стать рабами чемоданов. «Человеку следует постепенно порвать все материальные путы - только тогда она может считать себя взрослым; а пока человек чем-то связана - домом, зонтом, саквояжем,- она не вышла из пеленок ».

' «Я считаю, что в отношении тонкостей, Куро...» (Франц., англ.) Коро, Камиль (1796-1875) - выдающийся французский художник. ,

(2) «Для меня Куро - най...» (Франц.). [ 52]

В этой теории было что-то такое, что охватило всех нас. Лишь двое французов, посмеиваясь, пошли пить пиво, а Ромни, слишком беден, чтобы позволить себе такую поездку, и слишком горд, чтобы занимать деньги, незаметно исчез. Все остальные уселись в экипажи и поехали на вокзал. Кучеру, чтобы ехал быстрее, заплатили заранее, и довольно щедро. Мы сели в поезд за минуту до отхода и через полтора часа уже дышали благодатным лесным воздухом, направляясь холмистой местностью из Фонтенбло в Барбизон. Те, что шли впереди, преодолели расстояние за пятьдесят одну с половиной минуты. Этот переход, я уверен, достоин того, чтобы войти в историю колонии англо-саксов Латинского квартала. Наверное, вас не удивит, что я плелся позади всех. Майнер, философски настроенный британец, присоединился ко мне; мягкий свет заходящего солнца, прохлада, благоухание леса и его торжественная тишина настроили меня на молчаливый строй. Мы долго шли молча, думая каждый о своем, и когда Майнер вдруг заговорил, я, помню, вздрогнул.

- Твой отец, видимо, очень хороший человек,- сказал он.- Почему он не приезжает навестить тебя?

У меня было наготове несколько остроумных объяснений, но Майнер с присущей ему проницательностью, что всех очаровывала и одновременно заставляла опасаться его, взглянул на меня сквозь свой монокль и спросил:

- А ты уговаривал его приехать?

Я покраснел. Нет, я не уговаривал отца - даже ни разу не пригласил навестить меня. Я гордился им, гордился его красотой, его добротой и воспитанностью, его умением радоваться успехам других; а еще я гордился (это уже было, когда хотите, чванство) его богатством и щедростью. И все же [53] для него не было места в моем парижском жизни; оно бы не пришлось отцу по вкусу. Я боялся, что мои друзья и учителя кепкуватимуть с его наивных мыслей об искусстве; я уверял себя (и отчасти даже сам в это верил), что он не хочет приезжать; мне казалось (кажется и сейчас), что он был счастлив только в Маскегоні. Одно слово, у меня была тысяча веских и легкомысленных объяснений, ни одно из которых нисколечко не меняло того факта, что отец лишь ждал моего приглашения,- и я это знал.

- Спасибо, Майнере,- сказал я.- Ты даже лучший товарищ, чем я думал. Сегодня же напишу отцу.

- Ну, ты и сам славный товарищ,- ответил Майнер шутливо, как всегда, но (за что я был ему весьма благодарен) без его неизменной иронии.

Да, это были замечательные дни; я могу вспоминать о них без конца. Замечательными были и следующие дни, когда мы с Пинкертоном гуляли по Парижу и его окрестностям, ища мне квартиру, прицениваясь к домам; когда мы возвращались, запыленные, из антикварных магазинов, накупив китайских божков и медных жаровен. Пинкертон хорошо знал все эти магазины и разбирался в ценах редких вещей. Оказалось, что он скупает картины и различные раритеты для перепродажи их в Штатах, и его педантичность и исполнительность помогли ему стать неплохим экспертом, хотя знатоком искусства он не стал. В вещах он не любил, но находил особое удовольствие в том, чтобы покупать и перепродавать их.

Время летело незаметно, и наконец наступили дни, когда должна была поступить ответ от отца. С двумя первыми поштами я не получил ничего, а с третьим пришел длинный беспорядочный письмо, полон раскаяния и поддержки, утешений и отчаяния. Из этого грустного послания (движимый сыновней почтением, я сжег его сразу) я узнал, что мыльный пузырь ожидаемых миллионов лопнул, что у отца не осталось ни цента, что он болен, а мне придется забыть не только о десять тысяч долларов, которые я мог бы згайнувати себе на утеху, но и те деньги, которые я получал на ежедневные потребности.

Это был тяжелый удар. Но у меня хватило ума и совести все обдумать, чтобы выполнить свой долг. Я продал все редкие вещи - точнее, попросил Пинкертона продать,- и он сумел сбыть их так же выгодно, как я в свое время купил. Эта сумма, вместе с остатками последнего отцовского перевода, составила пять тысяч франков. Пятьсот я оставил [54] на ежедневные расходы, а остальные еще до конца недели послал в Маскегон. Деньги пришли вовремя: ими оплатили похороны родителей.

Известие о смерти отца не удивила и не огорчила меня. Я не мог считать его нещасливцем. Он прожил немало, всегда был при достатке и слишком привык к бездумной расточительности, чтобы выдержать такой удар. Я утешался тем, что отцу уже не надо начинать борьбу с нуля. Однако мне было жаль себя,- и вряд ли кто-то чувствовал себя так горько: ведь я лишился всего, я лишился средств к существованию. У меня оставалась всего-навсего тысяча франков. Кроме того, подряд на статуи перешел в другие руки. У нового подрядчика был то ли сын, то ли племянник, и мне по-деловому откровенно предложили поискать другого покупателя. Вскоре я выбрался из дома и ночевал у себя в мастерской. Теперь, когда я засыпал с книжкой в руке и когда просыпался, тяжелое и ненужное уже громадье «Гения Маскегону» мозолило мне глаза. Бедная каменная красавица! Она имела торжественно вознестись под огромным куполом нового капитолия... Какая же судьба ожидает ее теперь? Для каких нужд ее в конце концов сломают, как старый негодный корабль? А что ждет ее творца, рожденного под несчастливой звездой? Ведь он с тысячей франков в кармане стоит на пороге нелегкой жизни безвестного скульптора...

Мы постоянно говорили об этом с Пинкертоном. Он считал, что мне следует немедленно покинуть лепки.

- Забудь о нем раз и навсегда! - говорил он.- Вернемся вместе в Штаты и начнем какое-то дело! У меня есть капитал, у тебя - культура. «Додд и Пинкертон» - лучшего названия для фирмы не придумаешь, а ты и не представляешь, Лаудене, как много зависит от названия!

Собственно, я и сам понимал, что скульптору для успеха нужна одна из трех вещей: деньги, влиятельный покровитель - или же энергия, но обязательно неистовая. Первых двух я избавился, а третьей у меня никогда не было и на толику. И все же мне не хватало трусости (а может, смелости) отказаться от выбранной профессии.

- Кроме того,- пояснил я Пинкертону,- если мои шансы в скульптуре незначительные, то как делец я вообще безнадежный, ибо не имею к этому ни малейшей склонности.

И тут Пинкертон обнаружил характер моего отца: он начал уверять меня, что я просто не знаю этого дела; что каждый умный и культурный человек, бесспорно, будет иметь в ней успех; что я, наверное, унаследовал деловая хватка моего [55] отца и, наконец, все необходимые для этой карьеры знания я уже вступил в коммерческой академии.

- Пінкертоне,- возразил я,- неужели ты не понимаешь, что за все время обучения меня ничего там не заинтересовало? Вся наука мне ненавистна.

- Не верю! - взволнованно сказал он.- Это противоречит здравому смыслу! Быть в гуще той жизни - и не почувствовать его чар! Оно крайне мало повлиять на твою поэтическую душу! Ты меня раздражаешь, Лаудене... По-твоему, заходящее солнце может поразить человека, а место, где соревнуются за богатство, где капитал приобретается и теряется в течение дня, одного-единственного дня, поразить ее не может! По-твоему, человек бывает равнодушен к карьере, которая требует знания жизни, умения найти самую узкую щель, куда можно засунуть руку и вынуть доллар! По-твоему, она будет стоять в этом водовороте - одной ногой в банкротстве, второй - на одолженном долларе,- и не будет искать хотя бы цента вопреки лишениям судьбы?! Глупости!

Этой биржевой романтике дельцов я противопоставлял романтику (она же и добродетель) искусства, напоминая Пинкертону о людях, которые сохраняли верность музам в любой беде; начинал от Милле и заканчивал нашими многочисленными знакомыми и друзьями, которые выбрали именно этот манящий и катящийся путь и мужественно преодолевали скалы и колючие заросли, без копейки в кармане, но с надеждой в душе.

- Тебе этого не понять, Пінкертоне! Ты думаешь только о выгоде, ты хочешь что-либо иметь прибыль от усилий, которые затратил! Вот почему ты не станешь художником - хоть бы и дожил до Мафусаїлового возраста (2)! Желание выгоды приносит неудачу. Глаза художника обращены внутрь, его цель - внутренний настрой. Взгляни хотя бы на Ромни. Вот у него - душа художника. В кармане пусто, но предложи ему стать главнокомандующим или даже президентом Соединенных Штатов,- и он откажется; ты и сам знаешь, что откажется!

- Может, и откажется! - кричал Пинкертон в ответ, ероша волосы обеими руками.- Но я не пойму почему! Я не пойму, какого рожна ему надо! Пожалуй, я никогда не пойму таких стремлений. Конечно, это потому, что я не получил нужного образования. Но, Лаудене, даже с моей пошлой точки зрения это кажется глупостью. Дело в том,- порой добавлял он, улыбаясь,- что на пустой желудок от внутреннего настроя мне аж никакой пользы. И ты не покачнешь моего убеждения, что первейшая обязанность каждого - умереть богатым, если повезет.

(1) Милле, Жан-Франсуа (1814-1875) - выдающийся французский художник.

(2) Мафусаил - в библейской мифологии - пророк, который прожил 969 лет. Выражение «Мафусаїлів возраст» означает долголетие. [56]

- Ради чего? - как-то спросил я его.

- Ну, не знаю,- ответил Пинкертон.- А какого черта человеку так хочется стать, к примеру, скульптором? Я и сам взялся бы лепить. Но я не пойму, почему ты не хочешь браться ни за что другое... Это может свидетельствовать еще и об убогости натуры...

Не знаю, научился ли он когда-либо понимать меня,- а я с тех пор пережил столько, что и сам себя перестал понимать,- и вскоре он убедился, что мои намерения серьезны, и вдруг бросил спорить и заявил, что он напрасно тратил свой капитал, поэтому должен был немедленно возвращаться на родину. Ему же стоило давно вернуться; он медлил единственное ради нашей дружбы и за мои неудачи. Но этот факт не обезоружил меня, а досадил и разозлил. Такая уж человеческая натура. Я решил, что этим Пинкертон мне изменяет. Вслух я этого не сказал, но своих чувств не скрывал. Мрачное лицо и подавленность Пинкертона выдавали, что его тоже гложет эта мысль. И как бы там ни было, за время, пока мой друг готовился к отъезду, он заметно сник,- теперь мне стыдно об этом вспоминать.

В день отъезда Пинкертон пригласил меня в ресторан, в котором (это он хорошо знал) я часто обедал, пока были деньги. Он, видимо, чувствовал себя неловко, а я сердился на него - поэтому за обедом мы почти не разговаривали.

- Послушай, Лаудене,- сказал Пинкертон, явно через силу, когда подали кофе и мы зажгли трубки,- ты никогда не поймешь, как я благодарен тебе и как ты пленил меня. Ты не знаешь, какой это подарок судьбы - дружба с человеком, стоящим на вершине цивилизации; тебе и представить невозможно, как дружба очистила меня, подняла мой дух; поверь, я готов умереть возле твоих дверей, словно верный пес.

Не знаю, чтобы я ответил бы, но он прервал меня.

- Извини, я еще не закончил! Я склоняюсь перед твоей беззаветной верностью искусству. Сам я не способен вознестись до такого чувства, но в моей душе в поэтический стройная, Лаудене, и она откликается на него. Я хочу, чтобы ты остался верным своему призванию, и я помогу тебе.

- Пінкертоне, ты говоришь глупости!

- Пожалуйста, не шалій, Лаудене! Это же обычная [57] деловое предложение - такие сделки заключаются ежедневно. Каким образом Гендерсон, Самнер, Лонг оказались в Париже? Одна и та же история: с одной стороны - юноша, что излучает гениальность, с другой - коммерсант, что не знает, куда девать свои доллары...

- Не верзи невесть чего - ты же нищий, как церковная мышь! - воскликнул я.

- Подожди, пока я возьмусь к делу! - возразил Пинкертон.- Я непременно разбогатею, и поверь: я хочу иметь с этого удовольствие. Вот твоя первая стипендия. Прими ее из рук друга; ведь я, как и ты, принадлежу к людям, которые считают дружбу священным чувством. Здесь сотня франков; такую сумму ты будешь получать ежемесячно, а как только мое дело распространится, мы увеличим ее до приличной цифры. Это не услуга - ты поручишь мне сбывать твои скульптуры в Америке, а это уже одна из самых выгодных сделок в моей жизни.

Нужно было немало времени, немало комплиментов и оскорблений, прежде чем мне удалось отклонить его предложение, согласившись взамен выпить бутылку хорошего вина. Наконец Пинкертон сказал: «Ну ладно, с этим покончено»,- и уже не возвращался к этой теме, хотя мы были вместе весь день и я провел его на вокзал Сен-Лазар.

Я чувствовал себя до боли одиноким; я горько картався тем, что отклонил и мудрый совет, и руку дружбы. Когда я возвращался домой огромным городом, что сияло огнями, то впервые смотрел на него, как на врага

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую