lybs.ru
Плагиатора трудно поймать на его слове. / Леонид Сухоруков


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ

Нет такого места на земле, где было бы приятно голодать, но я уверен: самое тяжелое голодать в Париже. Все парижское жизни внешне такое веселое, весь город такое похоже на огромный ресторан с садом, его дома так красочно украшены, театры такие многочисленные, экипажи мчатся так быстро, что человек, измученный душевно болен физически, чувствует себя лишней, никому не нужной. Такому человеку кажется, что она - единственное реальное существо в ужасно-призрачном мире. Веселые и разговорчивые посетители кафе толпы у театральных подъездов, экипажи, в которых сидят искатели дешевых развлечений, яркие наряды дам, витрины ювелирных магазинов,- все это словно нарочно подчеркивает [58] ее бедность и одиночество. Однако когда этот человек моей удачи, ее утешает детское тщеславие. Вот наконец настоящая жизнь, уверяет она себя; наконец я в самом водовороте: спасательный круг, который поддерживал меня на воде, исчез, теперь я становлюсь на поединок с океанскими волнами, теперь только от меня зависит, врятуюсь я или погибну, и теперь я на собственном опыте узнаю судьбу Лусто и Люсьена, Родольфа и Шонара.

Я ужасно бедствовал. Малоимущие студенты часто прибегали к тому, что деликатно называлось «займом» (хоть отдавать долги они не имели намерения), и многим из них удавалось продержаться в такой способ несколько лет. Но я остался без денег в очень неудачное время. Большинство моих друзей разъехалась, остальные и сами еле выживали. Ром-ни, например, носил сельские сабо а его единственный костюм был такой дырявый (несмотря на колкости, которыми он скалывал лохмотья), что смотрители Люксембургского музея как-то попросили его выйти. Дижон также сидел на мели, изготавливая эскизы часов и газовых рожков для некоего предпринимателя; самое большее, что он мог сделать для меня,- это предложить уголок в своей мастерской. Собственной студии у меня уже, конечно, не было, и «Гений Маскегону» навсегда расстался со своим творцом. Чтобы хранить большую статую, художнику нужна мастерская, галерея или хотя бы внутренний дворик. Художник не может возить статую с собой в экипаже, как саквояж, и так же, живя в малюсенькой мастерской, не может поселить там такого солидного приятеля. Я был решил оставить «Гения» в моей бывшей мастерской: думал, что он, стоя там, где был создан, вдохновлять моего преемника. Но владелец дома, с которым я, к несчастью, поссорился, воспользовался возможностью позволить мне и потребовал, чтобы я немедленно вывез свою собственность. Такому бедному студенту, как я, нанять телегу не за что, но я бы уже нанял его за последние деньги, если бы знал, куда именно повезу скульптуру. Истерический смех напал на меня, когда я представил, как «Гений Маскегону», извозчик и я стоим посреди парижской толпы, не сознавая, куда же двинуться,- в конце концов погоняем до ближайшей свалки и сбрасываем любимое дитя моей творческой мысли в кучу мусора. Из затруднения меня вирятував случайный покупатель, которому я отдал «Гения» за тридцать франков. Где он теперь стоит, под чьим именем его расхваливают или гудят - история умалчивает. Вероятнее всего, прозябает где-то в кустах на окраине, и парижские гризетки, вихопившись на воскресенье погулять за город, цепляют свои шляпки на мать, а их поклонники называют крылатое дитя богом любви.

(1) С а б 6 (франц.) - деревянные башмаки, обувь французских бедняков. [59]

Я обедал в кредит в кабаке на окраине, где питались извозчики. Я договорился с трактирщиком, что ужинать не буду, потому что, мол, каждый вечер буду садиться за изысканно сервированный стол у одного из своих богатых знакомых. Это мое заявление была крайне неосмотрителен. Выдумка, весьма вероятна вначале, когда мой костюм имел приличный вид, казалась более чем сомнительной, когда лацканы моего сюртука вистріпалися, а оторванные подметки ботинок стали звонко шлепать по полу. Кроме того, есть раз в день было очень полезно для моего кошелька, но весьма вредно для моего желудка. Когда-то я часто наведывался к этому ветчину из любопытства - чтобы познакомиться с жизнью бедных студентов. И каждый раз я заходил туда с отвращением, а исходя, чувствовал тошноту. Было странно, что теперь я сажусь за стол с нетерпением, а поднимаюсь доволен и сразу начинаю считать часы до следующей трапезы. Голод - настоящий волшебник; когда я потратил все свои средства и не имел возможности заказать в кафе чашку шоколада или даже куска хлеба?, этот возницкий кабак только и спасал меня, если не считать редких, долго ожидаемых и долго упоминавшихся неожиданных обедов и ужинов. Например, предприниматель расплачивался с Діжоном за какое-то срочный заказ или кто-то из старых друзей приезжал в Париж. Тогда меня приглашали на обед или ужин и я оказывал «заем» в стиле Латинского квартала. В течение двух недель мне становилось денег на табак и утреннюю чашку кофе. Казалось, такое питание должно изменить мои вкусы. Казалось, полуголодное существование имело бы убить во мне гурмана. И ба! Чем беднее были мои обеды, тем чаще мечтал я о деликатесах. Свои последние деньги - тридцать франков - я в конце концов потратил на роскошный обед, а потом постоянно мысленно составлял меню мнимых банкетов.

(1) Античного бога любви Амура изображали в виде крылатого ребенка. [60]

Как-то меня вновь посетила надежда - богатый житель одного из Южных штатов заказал мне свой бюст. Заказчик был щедр, непрестанно шутил и смеялся. Позируя, он развлекал меня всякими былями и небылицами, а после сеанса приглашал пообедать с ним и осмотреть достопримечательности Парижа. Я ел вволю, я начал поправляться. Бюст, как все говорили, получилось очень похожим, и я уже решил было, что mojl'm лишениям наступил конец. И когда я отослал скульптуру в Америку, мой заказчик даже не сообщил, получил ли его. Это меня так потрясло, что, пожалуй, я и не попытался бы добиваться своих прав, если бы не встал вопрос о чести моей родины. Дижон, воспользовавшись случаем, впервые чисто по-европейски разъяснил мне американские обычаи: мол, Соединенные Штаты - это бандитский притон, где нет и следа законов и порядка и где долги везет взыскивать только под дулом ружья. «Это известно всему миру; ты единственный, mon petit x Лаудене, этого не знаешь. Недавно в Цинциннати члены Верховного Суда устроили резню в самом помещении правосудия. Тебе стоит прочитать книгу одного из моих друзей «Le Touriste dans le Far-West»(2), там все это описано доброй французском языке».

Эти разговоры продолжались несколько дней; наконец, рассердившись, я взялся доказать Діжонові противоположное. Я передал дело адвокату моего покойного отца. По окончании положенного срока я имел удовольствие узнать, что мой должник умер от желтой лихорадки в Ки-Уэсте, не доведя до ума ни одну из своих дел. Его имени я не называю, хоть он и поступил со мной нестатечно, однако, возможно, намеревался честно расплатиться.

Вскоре после этого отношение ко мне в извозчицкому ветчину начало меняться, знаменуя новую фазу моих невзгод. Первого дня я уверял себя, что это мне показалось; второго дня я убедился, что не ошибся; третьего дня, поддавшись панике, я не пошел в трактир и пропостив сорок восемь часов. Это был очень глупый поступок: ведь должник, который не приходит в назначенное время, привлекает к себе внимание и вызывает подозрение. Итак четвертого дня я, страдая, все же отправился в трактир. Трактирщик глянул на меня искоса, кельнерки (его дочери) как бы меня и не заметили и лишь пирхнули в ответ на мое чрезмерно веселое поздравление. А когда я заказал сыра, мне дерзко ответили, что сыра нет. Сомнения не было: приближалась катастрофа. Я был на волоске от полной нищеты и почувствовал - вот-вот она порвется. Я провел бессонную ночь, а утром пошел к мастерской Майнера. Я уже давно думал об этом, но никак не решался этого сделать. Майнер был весьма далек мой знакомый, и хотя я знал, что он богат, поведение и репутация этого англичанина наводили на мысль, что он не терпит просителей.

(1) Маленький мой (франц.).

(2) «Путешественник на Дальнем Западе» (франц.). [ 61]

Я застал Майнера за работой над картиной, которую я мог бы похвалить, не покривив душой; он был одет в свой обычный суконный костюм, скромный, но свежо-выглажено; костюм этот разительно контрастировал с моим, изношенным и грязным. Пока мы разговаривали, он непрестанно поглядывал то на полотно, то на тілисту натурщицу, которая сидела в углу мастерской, величественно подняв руку над головой. Даже при самых благоприятных обстоятельствах мне было бы нелегко попросить у Майнера денег, а при этой дебелій, білошкірій, нагой женщине я и рта не розтулю. И я снова и снова начинал расхваливать картину...

Потом натурщица отдыхала, взяв ход разговора в свои руки: тихим, расслабленным голосом она рассказывала про своего мужа - удалого дельца, о свитеру, которая пустилась берега, гневно возмущалась своим отцом, скупієм-крестьянином из окрестностей Шалона, что на берегу Марны.

Наконец я еще раз откашлялся, собираясь заговорить о своем хлопоты, но опять сказал какую-то банальность о картине. И тогда Майнер положил конец моим колебаниям.

- Вы же пришли ко мне не для того, чтобы говорить глупости,- сказал он.

- Да,- ответил я мрачно,- я пришел занять денег.

Некоторое время он молча работал, а потом спросил:

- Мы, кажется, никогда не были в близких отношениях?

- Спасибо, мне все ясно,- ответил я и сделал шаг к двери, чувствуя, как во мне закипает ярость.

- Вы, конечно, можете уйти,- продолжал Майнер,- но я посоветовал бы вам остаться и все рассказать.

- Что рассказывать? - воскликнул я.- Вы хотите задержать меня, чтобы больно унизить?

- Додде, вам бы пора научиться владеть собой,- ответил Майнер.- Вы сами пришли ко мне, я вас не звал. Если вы думаете, будто ваш визит мне приятен, то вы ошибаетесь, а если надеетесь на ссуду, то вы держите меня за дурака. Потому что только дурак одалживает деньги без гарантии, что их ему вернут. Кроме того,- добавил он,- если вы хорошо подумаете, то поймете - худшее уже позади: вы высказали свою просьбу и получили решительный отказ. Я не хочу тешить вас призрачной надеждой, однако, пожалуй, вам будет полезно выслушать мое мнение о [62] ваше положение. Итак, советую вам рассказать все откровенно.

Так, сказать бы, ободренный, я начал сбивчиво рассказывать о своих делах: о том, что хожу кушать к извозного ветчину, но там, очевидно, вот-вот откажут мне в кредите; что Дижон дал мне угол в своей мастерской, где я леплю украшения для часов и подсвечников: Леду с лебедем, Время с косой, мушкетеров и другие безделушки,- и ни одна пока никого не заинтересовала.

- На каких условиях вы имеете дома? - спросил Майнер.

- Здесь у меня, кажется, все в порядке. Хозяйка - очень милая бабушка, она ни разу не напомнила о жалованье.

- Если она милая бабушка - это еще не основание для того, чтобы ей не платили,- заметил Майнер.

- На что вы намекаете?

- А вот на что. Французы, как правило, дают большой кредит. В конечном итоге такая система окупается, иначе французы бы от нее отказались. Но она не для нас, иностранцев - англичан или американцев. По-моему, нечестно с нашей стороны пользоваться этим обычаем, а потом бежать за Ла-Манш или за Атлантический океан.

- Но я не собираюсь убегать! - возразил я.

- Верю. Хотя, по моему мнению, вам бы стоило поступить именно так. Вы, мне кажется, злоупотребляете терпением вашего трактирщика. Вы говорите, что никакого спасения для себя не видите; следовательно, чем дальше вы здесь лишатиметесь, тем дороже это будет стоить вашей милой квартирной хозяйке. Я предлагаю вам вот что: поезжайте домой! Я куплю вам билета до Нью-Йорка и дам денег на поезд и другие расходы до этого самого... Маскегону (я не забыл названия?), где жил ваш отец, где у него остались друзья и где, без сомнения, вы найдете какое-нибудь занятие. Не надо меня благодарить - ведь вы, конечно, считаете меня свиньей. И я прошу вас вернуть мне эти деньги, когда минует ваш беда. Вот все, чем я могу вам помочь. Конечно, если бы я имел вас за гения, то нашел бы какую-то другую раду. Однако, вы не гений, Додде...

- Думаю, без этого замечания можно было бы обойтись,- обиженно сказал я.

- Возможно,- сказал Майнер так же решительно.- Мне показалось, что оно имеет непосредственнее отношение к состоянию дел, а кроме того, вы, попросив у меня денег без всякой гарантии, позволили себе вольность, допустимую лишь между близкими друзьями, и дали мне основание [63] ответить вам тем же. Но я вас спрашиваю о другом: вы согласны?

- Нет, спасибо. У меня есть еще один выход.

- Это хорошо. Однако подумайте, он честный.

- Честный!.. Честный!..- взволнованно воскликнул я.- А почему это вы ставите под сомнение мою честность?

- Не буду, если вам это не нравится,- ответил Майнер.- Вы, видимо, считаете: честность - это что-то похоже на игру в жмурки. А я считаю не так. Мы по-разному понимаем этот вопрос.

Разговаривая со мной, Майнер ни на минуту не отрывался от работы; это тоже досадно поразило меня.

Попрощавшись, я направился к мастерской моего бывшего маэстро. Это был мой последний шанс, и теперь я надумал использовать его: сбросить фрак джентльмена и заняться искусством в блузе рабочего.

- Это же наш маленький Додд! - воскликнул маэстро, увидев меня. Тут взгляд его упал на мой изношенный костюм, и его лицо чуть помрачнело.

Я решил разговаривать с ним по-английски, потому что знал: если он чем и гордится, то именно своими сомнительными достижениями в английском языке.

- Маэстро,- начал я,- не возьмете ли вы меня к своей студии снова, на этот раз - рабочим?

- Но я думал, что ваш отец очень богат,- удивленно сказал он.

Я объяснил, что мой отец обанкротился и умер, оставив меня без цента в кармане. Маэстро покачал головой.

- Пороги моей студии обивают квалифицированные рабочие. Значительно опытнее вас.

- Когда-то вам нравилось в моих скульптурах,- умоляюще сказал я.

- О да, кое-что!.. Кое-что мне нравилось! Они были нешуточные для сына богача, но для бедного сироты они плохи. Кроме того, я считал, что вы можете выучиться на художника, но не думаю, что вам удастся выучиться на рабочего.

На одном из парижских бульваров, недалеко от гробницы Наполеона, стояла тогда скамейка, чуть затенена хирлявим деревцем; с нее открывался вид на грязную мостовую и глухую стену. Я уселся на этой скамейке. Погода была мрачная, безрадостная; за три дня я только раз поел; мои ботинки промокли, на штанине налипла грязь. Вся близлежащая местность, события последних дней и мой унылый настрой гармонировали [64] между собой. Какая безысходность! Я думал о двух людях, которые хвалили мои скульптуры, пока я был богат и не нуждался в поддержке. А теперь, когда я стал бедняком, один заявил, что я «не гений», а второй - что «для сироты они плохи»; один предложил мне, как бедному иммигранту, билет до Нью-Йорка, а второй не взял меня даже каменщиком. Какое издевательство над голодной человека! Раньше они были искренни со мной, не строили душой и теперь: новые обстоятельства породили новую оценку, только и того.

Да, они сказали то, что думали, но они могут ошибаться! Разве не случалось, что художники, долгое время никем не визнавані, впоследствии смеялись со своих строгих критиков?! Случалось - и нередко! Сколько лет было Куро, когда он нашел свою золотую жилу? На него в юности сыпалось больше насмешек (и вполне справедливых!), чем на Бальзака, перед которым я склоняюсь, как перед богом! Если же искать еще разючіший пример, то достаточно повернуть глаза в ту сторону, где на фоне черных бурлящих облаков сияет золотой купол Дома инвалидов ', и вспомнить историю того, кто покоится под ней вечным сном,- от дней, когда с молодого лейтенанта артиллерии смеялись языкастые девчонки, окрестив его Котом в сапогах, и до дней многочисленных корон и громких побед, сотен ревущих орудий и тысяч тяжелых копыт, что топтали дороги ошеломленной Европы по. восемьдесят миль впереди Великой Армии... То неужели я должен вернуться на родину, сдаться, признать себя честолюбивым неудачником - ракетой взлетела, чтобы сразу упасть обгоревшими обломками? Я, Лауден Додд, который презирал все другие профессии, которого сент-джозефівська «Санди Геральд» разрекламировала как художника и патриота,- я вернусь к родному Маскегону, как испорченный товар? Обходитиму с протянутой рукой всех папиных знакомых, умоляя места підмітальника в конторе?! Нет, клянусь Наполеоном - никогда! Я умру скульптором, раз и навсегда избрав свой путь, а эти двое, которые так тяжело меня обидели, еще будут завидовать моим успехам или будут проливать слезы запоздалого раскаяния над моей нищенской гробом!..

(1) Дом инвалидов - известное здание в Париже, где находится гробница Наполеона. [66]

Тем временем, имея такие неисчерпаемые запасы мужества, я совсем было нечего есть. Неподалеку, за грязной стоянкой экипажей, за широкой брукованою дорогой, заманивая

и одновременно отпугивая, стоял мой кабак. Может, меня впустят туда и дадут покушать, а может, именно сегодня ударят громы и молнии и меня выгонят с громкими проклятиями! И все-таки это был шанс, и я готов был его использовать; но достоинство мое испытала того дня столько унижений, что я почувствовал: лучше умереть голодной смертью, чем нарваться на новые издевательства. Мне хватало духу верить в будущее, но как прожить сегодня, я не знал; мне хватало смелости принять бой за свой завтрашний день, но не хватило смелости взять приступом возницкий кабак. И я сидел на скамейке, недалеко от гробницы Наполеона, то погружаясь в дремоту, то заплывая в бред, то теряя способность рассуждать, то испытывая животное удовлетворение от полного спокойствия, а то начиная планировать, вспоминать, рассказывать самому себе сказки о нежданное обогащение, мысленно заказывать и жадно поедать обеды. В конце концов я, видимо, заснул...

Уже смеркалось, когда меня разбудил внезапный холодный дождь, и я вскочил на ноги, аж затрусившись с голода. Мгновение я стоял, нетямлячись; в голове ясно и четко звучали все мои недавние мысли и мечты; меня снова, словно веревками, потянуло к извозного ветчину, но мысль об обиде остановила меня и на этот раз.

«Qui dort, dine»(1),- подумал я и, пошатываясь от хилости, побрел домой мокрыми улицами, где уже горели фонари и светились витрины магазинов. Дорогой я непрестанно мечтал о различные вкусные блюда.

- А, месье Додд! - сказал мне швейцар.- Вам был рекомендован письмо. Почтальон снова принесет его завтра.

Заказное письмо мне, когда я так давно не получал никаких писем? Его содержания я не мог даже представить, поэтому и не стал тратить время на догадки, а тем более на обдумывание каких-то нечестных планов - я просто начал врать, да так убедительно, как будто всю жизнь только это и делал.

- А! - сказал я.- Наконец я получу эти деньги! Жаль, что я опоздал сегодня. Не мне вы мне до завтра сотню франков?

Я еще ни разу не занимал у швейцара денег; к тому же заказное письмо был большой гарантией,- и швейцар дал мне все, что имел: три наполеондори (2) и несколько франков серебром. Я небрежно сунул деньги в карман, перевернулся со швейцаром несколькими шутками, медленно вышел на улицу, а потом опрометью кинулся за угол дома, в кафе «Клюни». Французские кельнеры ловкие и находчивые, но на этот раз они показались мне вайлуватими. Едва дождавшись, когда мне принесли бутылку вина, масло и хлеб, я налил стакан и набросился на еду. А тонкий вкус хлеба в кафе «Клюни», о божественный вкус первого стакана старого бургундского, теплой волной разлилось по телу - вплоть до промокших, дрожащих ног, в неописуемый вкус первой оливки, снятой с жаркого,- даже на смертной постели, когда пожухнет светильник моего ума, я буду помнить ваш предивний вкус! Вся дальнейшая моя трапеза и весь вечер утонули в густом тумане, возможно, я выпил лишнее, но вернее - впервые за последний месяц вволю наелся.

(1) «Кто спит, тот обедает» (французская пословица).

(2) Наполеондор - французская золотая монета достоинством 20 Франков.[67]

И никогда я не забуду стыда и отчаяния, охвативших меня следующего утра. Ведь я обманул честного бедного швейцара, даже больше - я просто сжег свои корабли, поставив под угрозу мой последний приют - чердак. Швейцар надеется, что я верну долг,- а платить нечем; будет скандал, и виновнику безобразия придется выбраться из помещения. «А почему это вы ставите под сомнение мою честность?» - кричал я Майнерові вчера. О, тот день! День накануне Ватерлоо х, день накануне всемирного потопа,- ведь я продал крышу над своей головой, продал свое будущее и уважение к себе за обед в кафе «Клюни»!

Я корил себя этими горькими упреками - когда это почтальон принес пресловутого письма, а вместе с ним - и спасение от беды, что настояла на меня. Письмо из Сан-Франциско, где Пинкертон успешно вел не одно дело. Он еще раз предлагал выплачивать мне стипендию - уже не сто, а двести франков в месяц - и посылал чек на сорок долларов, догадываясь, в каком затруднительном положении я нахожусь.

Можно найти сотни веских причин для того, чтобы в наше время, когда следует полагаться только на себя, человек отклонила предложения, которые ставят ее в зависимость от другого человека. Однако наибольшее количество значимых соображений бывает бессильна перед суровой необходимостью. И я еле дождался, пока откроются банки, и немедленно получил по чеку деньги.

(1) В битве при Ватерлоо 18 июня 1815 года Наполеон потерпел поражение. [68]

Так, в начале декабря я предался тому, чтобы в рабство и в течение полугода тянул цепи благодарности и тревоги, которые все важчали. Получив в ссуду определенную сумму, я превзошел сам себя и затмил «Гения Маскегону», вылепив для Салона(1) небольшого, но весьма патриотического «Знаменосца». Его приняли, и он стоял там, никем не замеченный, а потом вернулся ко мне такой же патриотический. Потом я всей душой (как сказал бы Пинкертон) отдался часам и підсвічникам, но негодяй литейщик осмотрел мои эскизы и ничего не сказал. Даже когда Дижон, художник весьма добросердечный, с весьма презрительным отношением к такой поденки, выставлял их на продажу вместе со своими, то предприниматели сразу отбирали мои и отказывались от них. Мои изделия возвращались ко мне, верные, как «Знаменосец», во главе целого полка меньших истуканов, мозолил нам глаза в малюсенькой мастерской моего друга. Мы с Діжоном не раз осматривали эту коллекцию. здесь были представлены любые стили - строгий, игривый, классический, стиль Людовика Пятнадцатого; здесь были многочисленные персонажи - от Жанны д'арк в кавалерийской кирасе к Леди с лебедем; более того - да простит мне господь! - комический жанр тоже был здесь представлен. Мы осматривали статуэтки, мы критиковали их найприскіпливіше, мы приходили к выводу, что они не хуже других; и все же - никто не брал их и даром!

Тщеславие умирает нелегко. В некоторых - самых тяжелых - случаях оно переживает самого человека. И где-то через полгода, когда я задолжал Пинкертону двести долларов, а еще сотню - парижским знакомым, я проснулся как-то утром в очень печальном настроении и обнаружил, что остался одиноким - мое тщеславие за ночь скончалось. Я не решался глубже погрузиться в трясину; я убедился, что на мои несчастные статуэтки надежд нет; я в конце концов признал свое поражение и, сев в ночной рубашке возле подоконника, откуда видел верхушки деревьев на бульваре, и слушая первые утренние звуки улицы, написал Пинкертону письма. Я прощался с Парижем, с искусством, со всем моим бывшим жизнью, со всей моей прежней сущностью. «Сдаюсь,- писал я.- Как только получу еще один чек, уеду на Дальний Запад, и там можешь делать со мной, что сам захочешь».

(1) Салон - ежегодная художественная выставка в Париже. [69]

Надо сказать, что Пинкертон с самого начала побудил меня ехать к нему: он писал, что чувствует себя самітним среди новых знакомых («ни один из них не имеет твоей культуры»), и так горячо уверял меня в своей дружбе, что я терялся и смущался,- ведь я не мог ответить ему тем же! - жаловался, как тяжело ему без помощника, и хвалил мою решимость, мое стремление выбиться в люди в Париже. «Но помни, Лаудене,- снова и снова писал он,- если он тебе все же надоест, здесь тебя ожидает большая работа,- честная, тяжелая, прибыльная: ты будешь способствовать развитию ресурсов нашего штата, который еще не вышел из пеленок. Я искренне восхищаюсь мыслями, что мы возьмемся к работе плечо-в-плечо».

Теперь, вспоминая те времена, я удивляюсь, как у меня хватило духу так долго противостоять этим призывам и тратить средства моего друга на дела, которые (я хорошо это знал) не считал перспективными. И в конце концов я осознал свое положение целиком и полностью; и я решил, что в будущем не только прислушиваясь к Пінкертонових советов, но и возмещу убытки, которые он понес из-за меня. Мне пришло в голову, что не все еще потеряно: можно еще, смирившись с унижением, попытаться ухватить за бороду семейство Лауденів в их историческом Эдинбурге. И вот настало время, когда, по меткому выражению шотландцев, я тихо исчез из своего дома лунной ночи... Это был весьма неблаговидный поступок, зато очень легкий для выполнения в моих условиях. Поскольку я мог бы вынести из своей комнаты, разве что пару ботинок, то я оставил их там без сожаления. Дижон унаследовал «Жанну д'арк», «Знаменосца» и мушкетеров. Об этом я сказал ему, когда мы покупали чемодан и некоторые необходимые в дороге вещи; тут же, возле магазина, мы распрощались, потому что свои последние часы в Париже я хотел переждать сам-один. И вот я сел за свой прощальный обед (значительно роскошнее, чем позволяли мои финансы); потом я купил билет на вокзале Сен-Лазар и сел в вагон.

Вагон был переполнен, но я чувствовал себя одиноким. Я смотрел на залитую лунным сиянием Сену с ее маленькими островками, на шпилясте громадье Руанского собора, на корабли в гавани Дьєппа,- и сердце у меня болезненно сжималось.

Первые лучи солнца развеяли мой беспокойный сон на палубе судна. Я радостно встретил рассвет и с задовленням наблюдал, как из розовой дымке встают зеленые берега [70] Англии; я восторженно вдыхал соленый морской воздух. Вдруг меня как ударило: я уже не художник! Я перестал быть самим собой, я расстался со всем, что было дорого мне, и, став рабом долгов и благодарности, безнадежным неудачником, теперь возвращаюсь к тому, что всегда презирал...

Потом мысли мои свернули на Пинкертона, и я почувствовал облегчение: ведь он, бесспорно, ждет меня с чувством пылкой дружбы и уважения, которых я ничем не заслужил, поэтому имел надежду сохранить их навсегда. Неравенство наших отношений вдруг остро поразила меня. Я был бы настоящим бевзем, если бы думал об истории нашей дружбы без стыда,- ведь я давал так мало, а брал много! Я должен был пробыть в Лондоне весь день и решил (хотя бы на словах) установить определенное равновесие. Устроившись в уютном уголке кафе, я попросил принести мне бумаги и принялся писать письмо. Я изливал в нем свою благодарность, я раскаивался в прошлом и давал обещания на будущее. До сих пор, писал я Пинкертону, я был ужасным эгоистом. Я был эгоистом в отношении к отцу и к другу. Я принимал их помощь и отказывал им даже в такой мелочи (хотя они большего и не просили!), как мое общество.

Какую силу утешения таит в себе написанное слово! Как только я закончил и отослал письмо, сознание собственной добродетели согрела меня, словно хорошее вино.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую