lybs.ru
Питает веру - дело. / Иван Величковский


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД

На следующее утро я приехал к своему дяде как раз вовремя - вся семья сидела за завтраком. Почти никаких изменений не произошло в этом доме за три года, что минули с тех пор, как я впервые сел за этот стол юным студентом, который совсем растерялся, созерцая неизвестные блюда - копченую треску, копченую лососину, ветчину из баранины,- и тщетно ломал голову, но так и не угадал, что стеганый чехольчик накрывает обычного чайника. Единственная новость - это то, что ко мне отнеслись с большим уважением. Вспомнив смерть моего отца, грустно, как и положено шотландцам, покачав головами, вся семья сразу обратила разговор на веселішу тему (о господи!) - на мои успіхи. им было так приятно узнать обо мне столько лестного; я стал настоящей знаменитостью; а где сейчас находится эта прекрасная статуя?.. Ну, Гения какого-то там [71] города?.. «Вы ее действительно не прихватили с собой? Да неужели?»- потріпуючи кудрями, спросила найграйливіша из моих двоюродных сестер, как будто я привез свое творение в кабриолете или прячу его в кармане, как подарок ко дню рождения. Это семейство, необізнане с методом и стилем газетчиков Дальнего Запада, свято верило «Санди Геральд», когда читало бессмысленную писанину Пинкертона. Невозможно придумать другую обстоятельство, что подействовала бы на меня так угнетающе; к концу завтрака я чувствовал себя как наказанный школьник.

Когда и завтрак, и семейные молитвы кончились, я попросил разрешения поговорить с дядюшкой о «состоянии моих дел». Лицо моего благотворительного родственника подозрительно вытянулось; а когда это просьба наконец расслышал мой дедушка (он был туговат на ухо) и изъявил желание присутствовать при нашем разговоре, я заметил, что осмута дяди Адама сменилось раздражением, хоть он и был очень сдержан. Мы втроем перешли в соседнюю библиотеки - довольно мрачного помещения для столь неприятного разговора.

Дед натоптав табаком глиняную трубку и пристроился возле потухшего камина; окна позади него были полуоткрытые, а шторы напівопущені, хотя утро был облачный и прохладный. Сразу бросалось в глаза, что дед был как чужой в этой комнате; казалось, что этот человек только что попала в корабельную катастрофу.

Дядя Адам сел на свое место за письменным столом посреди комнаты.

Ряды ценных книг зловеще смотрели на меня, и я слышал, как в саду цвірінчать воробьи, а одна из моих двоюродных сестер уже барабанит в гостиной на рояле и поет песенку деренчливим голосом.

Мрачно и по-мальчишески уставившись глазами в пол, стараясь говорить как можно короче, я сообщил родственникам о том, что задолжал Пинкертону значительную сумму денег, о том, что потерял всякую надежду зарабатывать на пропитание лепкой. Напоследок я сказал, что прежде чем просить денег у постороннего человека, я решил рассказать про свою беду родственникам.

- Очень жаль, что ты не обратился ко мне раньше,- сказал дядюшка Адам.- Осмелюсь заверить, что это было бы куда приличнее.

- Яс вами согласен, дядя Адам,- ответил я,- но учтите: я не знал, как вы воспримете мою просьбу.

- Я не могу повернуться спиной к своему собственному [72] племянника! - воскликнул он горячо, но я уловил в его тоне скорее раздражение, чем родственное чувство.- Ведь ты сын моей сестры! Как же мне не понять твоей безысходности? Считаю, что помочь своему племяннику - мой долг. Я промямлил:

- Спасибо вам...

- Так-так...- прервал дядюшка Адам.- И я думаю - это рука провидения привела тебя сюда именно сейчас. В фирме, в которой я когда служил, открылась вакансия; т^пер ее владельцы величают себя «Итальянскими оптовиками». Тебе повезло,- добавил он, чуть усмехнувшись,- за моих времен это были обычные бакалейщики. Я відрекомендую тебя завтра же.

- Подождите минуту, дядя Адам,- сказал я.- Я же прошу вас совсем о другом. Я прошу вас вернуть Пинкертону, человеку небогатому, мои долги. Я прошу помочь мне распутаться с этими долгами, а не устраивать за меня мою жизнь. :

- Если бы я говорил резко, я напомнил бы тебе, что просителям выбирать не свободно,- возразил дядя Адам.- Кроме того, ты уже увидел, чтобы получается, когда ты сам устраиваешь свою жизнь. Теперь ты должен положиться на советы старших и - хоть бы какая была твоя о них мнение! - умных людей. Все те планы твоего приятеля, о котором я, кстати, ничего не знаю, и всю болтовню о перспективах, которые открываются перед тобой на Дальнем Западе, я не беру во внимание. Трогаться через весь континент на охоту за дикими гусями - вряд ли разумная вещь. Заняв место, которое я, к счастью, могу тебе предложить и не один обеспеченный юноша занял бы с большой радостью, ты будешь получать в начале восемнадцать шиллингов в неделю.

- Восемнадцать шиллингов?! - вырвалось у меня.- Но мой бедный друг давал мне больше, ничего не получая взамен!

- Если не ошибаюсь, именно этому другу ты хотел бы теперь вернуть долг,- заметил дядя с миной человека, что выдвигает неотразимый аргумент.

- А-адам! - отозвался вдруг мой дедушка.

- Мне очень жаль, что вы вынуждены слушать наш разговор,- подобострастно сказал дядюшка Адам, возвращаясь к каменщику,- но вы сами этого захотели.

- А-адам! - повторил дедушка.

- Я вас слушаю, сэр. [73]

Дедушка несколько раз молча попыхтел трубкой, а потом сказал:

- На тебя смотреть противно, Адам! Дядя явно обиделся.

- Очень обидно, что вы так считаете,- ответил он.- И еще обиднее потому, что вы сочли возможным высказаться так в присутствии третьего лица.

- Оно-то так, Адам,- сухо сказал старый Лауден,- но меня это не беспокоит. Вот что, парень,- повел он дальше, обращаясь ко мне.- Я твой дед - да или нет? А этого А-а-адама ты не слушай. Я прослежу, чтобы тебя не обидели. Ведь я богат.

- Отец,- сказал дядюшка Адам,- я хотел бы поговорить с тобой сам на сам.

Я встал.

- Сиди крячкою, где. сидел! - сердито воскликнул дед.- Если Человеку хочется поболтать, пусть болтает. Здесь только я имею капитал, и я заставлю слушаться меня, черт побери!

После такой грубоватой предисловия у дяди Адама пропало желание говорить. Дед дважды предлагал ему «излить все, что у него на душе», но дядя мрачно молчал; как по правде, мне в эти минуты было искренне его жаль.

- Ну, слушай, сынок моей Дженни,- вернулся дед до меня.- Я собираюсь поставить тебя на ноги. Твоя мама всегда была моей любимицей, а с Адамом я никогда не мирился. Да ты и сам хороший парень и имеешь тук в голове. Ты же прирожденный каменщик, еще и во Франции побывал, а там, я слышал, разбираются на штукатурке. Настоящий штукатурка - грандиозная вещь, особенно для потолка! А как он украшает весь дом! Небось, во всей Шотландии нет строителя, который пускал бы его в ход чаще, чем я. Так вот что хочу я тебе сказать: если с моим капиталом ты продолжишь мое ремесло, то станешь богаче меня. Ведь ты успадкуєш свою долю после моей смерти. Ну, а если эта доля нужна тебе сейчас, тогда ты по справедливости получишь немного меньше.

Дядя Адам откашлялся.

- Это очень щедро, отец,- сказал он,- и Лауден, конечно, это понимает. Очень щедро и, как вы сказали, по справедливости; однако, с вашего разрешения, не лучше было бы оформить это документально?

И тут старого каменщика прорвало. Он вернулся к своего отпрыска, его нижняя губа по-обезьяньем отвисла. Несколько [74] минут он враждебно смотрел на сына, а потом воскликнул:

- Позови Грегга!

Эти слова явно повлияли на дядю.

- Он, видимо, пошел в контору,- пробормотал он, запинаясь.

- Позови Грегга! - снова молвил дед.

- Я же вам говорю, что он пошел в контору.

- А я тебе говорю, что он, как всегда, курит в саду! - отрубил старый. ч

- Ну ладно! - воскликнул дядя и быстро поднялся с кресла, словно что-то сообразив.- Тогда я сам пойду по нему.

- Нет, ты не пойдешь! Сиди там, где сидишь!

- И как же, черт возьми, я его позову? - спросил дядя раздраженно.

Дед (ему нечем было возразить) поглядел на своего сына со зловтішною мальчишеской улыбкой и позвонил в колокольчик.

- Возьми ключ от садовой калитки,- приказал дядя Адам служанки,- пойди к саду и, если мистер Грегг, нотар, там (он всегда сидит под боярышником), передай, что мистер Лауден-старший просит его зайти к нему.

Мистер Грегг - нотар! О, теперь я понял скрытый смысл того, что говорил мой дед, и причину тревоги бедного дядюшки Адама: оказывается, речь шла о духовное завещание старого каменщика.

- Слушайте, дедушка,- отозвался я,- этого мне не надо. Я хотел бы лишь попросить в долг фунтов, скажем, двести. Я могу и сам справиться, я имею добрые надежды и верных друзей в Штатах...

Старик отмахнулся от меня.

- Говорить буду я! - резко сказал он.

В напряженном молчании ожидали мы нотаря. Наконец появился человек в очках, строгий, но довольно приятный.

- А, Грегг! - воскликнул дед.- Задам вам один вопросик: какое отношение имеет А-адам до моего капитала?

- Боюсь, я не совсем вас понял,- озадаченно ответил нотар.

- Какое он имеет к нему отношение? - повторил старый каменщик, ударив кулаком в подлокотник кресла.- Кому принадлежит мой капитал - мне или А-а-адаму? Имеет ли он право вмешиваться?

- Ага, теперь понимаю,- ответил мистер Грегг.- Конечно, [75] нет. Женившись, и ваш сын, и ваша дочь получили определенную сумму, получили по всем правилам закона. Вы, конечно, помните об этом, мистер Лауден?

- Итак, если мне вздумается,- продолжал дед, чеканя каждое слово,- я могу оставить все мои деньги хоть и Большом Мор'ялу?

Видимо, он имел в виду Великого Могола(1).

- Бесспорно,- ответил Грегг, едва заметно улыбнувшись.

- Ты слышишь, А-адам? - молвил дед к сыну.

- Позвольте заметить, что все это ни к чему,- ответил тот.

- Вот и ладно! Вы с сыном Дженни пойдите погуляйте, а нам с Греггом надо решить одно дело.

Снова оставшись в зале наедине с дядей Адамом, я вернулся к нему, расстроен разговором, и сказал:

- Дядя Адам, думаю, вы и так понимаете, как мне больно.

- Мне тоже очень неприятно,- ответил этот необычный человек.- Впрочем, пусть твой дед тебя не удивляет. У него есть немало достойных рис, он человек довольно оригинальная. Я не сомневаюсь, что он щедро одарит тебя.

Разговор в таком невозмутимом тоне была мне невыносима. Я не мог дальше оставаться в этом доме или даже обещать, что я сюда еще вернусь. В конце мы договорились, что через час я зайду в контору нотариуса, которого (когда он выйдет из библиотеки) дядя Адам предупредит об этом. Пожалуй, невозможно придумать химернішу ситуацию : непосвященному в суть дела человеку могло бы показаться, что это мне нанесен тяжелый удар, а одет в броню Адам - великодушный победитель, который не пожелал воспользоваться из своих преимуществ.

Я не сомневался, что получу долю дедушкиного наследства, но сколько и на каких условиях - об этом я мог узнать как минимум через час; до тех пор мне оставалось только гадать, прогуливаясь по широким безлюдным улицам нового города, советуясь со статуей Георга IV и Уильяма Питта, созерцая витрины магазина нот и восстанавливая знакомство с эдинбургским восточным ветром.

В конце того часа я направился в контору мистера Грегга, где мне, после надлежащего вступления, вручили вожделенный чек на две тысячи фунтов и несколько книг по архитектуре.

(1) Великие Моголы - династия т. з. империи моголов в Индии (основана в XVI в., уничтожена в XIX в.). [76]

- Мистер Лауден просил также сказать вам,- добавил нотар, заглянув в свои записи,- что, хотя эти книги очень ценны для строителя-практика, вам не стоит слишком увлекаться ими, чтобы не потерять оригинальности. Он еще советует вам не «поддаваться искушению» (это его собственное выражение) теории деформации, а также помнить, Что портлендский цемент, смешанный с нужной, количеством песка, очень прочный.

Я улыбнулся и заметил, что так оно, пожалуй, и есть.

- Однажды мне пришлось жить в доме, построенном моим уважаемым клиентом,- сказал нотар,- и у меня сложилось впечатление, что лучшего дома и быть не может.

- В таком случае, сэр, вас утешит мое признание: я не собираюсь становиться строителем...- ответил я.

Нотар засмеялся. Лед тронулся, и я теперь мог посоветоваться с ним, как вести себя дальше в этом семействе.

По мнению Грегга, стоит вернуться к дяде - хотя бы для того, чтобы пообедать,- и пойти на прогулку с дедом.

- На вечер, если хотите, я могу вас выручить,- добавил он,- пригласив поужинать со мной по-холостяцки. Но обед и прогулку пренебрегать не стоит. Вашему деду немало лет, и он, я уверен, очень любит вас. Он будет неприятно удивлен, если вы сможете избежать его общества. Что же до мистера Адама - ваша деликатность, думаю, лишняя... Ну, мистер Додд, а как вы планируете распорядиться своими деньгами?

Как - именно в этом вопрос! Имея две тысячи фунтов - то есть пятьдесят тысяч франков,- я мог бы вернуться в Париж, к занятиям скульптурой, и в Латинском квартале я жил бы, как король или миллионер. Кажется, у меня хватило совести почувствовать где-то в уголке души удовлетворение от того, что я отослал того лондонского письма,- но ясно помнится мне и то, как все худшее во мне заставляло горько каяться: и зачем было так спешить с письмом?! Однако, несмотря на противоречивость моих чувств, единственное было определенное: когда уже письмо отослано, я имею что-ехать в Америку. И я разделил свои деньги на две неравные части: в первую мистер Грегг выдал мне аккредитив на имя Дижона, чтобы тот мог выплатить мои долги в Париже, а на вторую, поскольку я имел некоторое наличные деньги на дорожные расходы, он вручил мне чек в банк Сан-Франциско.

Остальное время, если не считать ужасного семейного [77] обеда и очень приятного ужина с нотарем, я потратил на прогулку с дедом, который на этот раз не повел меня любоваться творениями его трудолюбивых рук, а, подчиняясь довольно естественной и трогательной порыву, решил показать мне вечное жилище, которое он избрал местом своего последнего упокоения. Оно было на кладбище, что благодаря странном случае оказался между тюремными валами, да еще и над самым обрывом. Вокруг вищилися старые каменные надгробия, поросшие травой и плющом; восточный ветер (он показался мне очень рвучким и холодным) гнул ветви деревьев, и бледное солнце шотландского лета креслило на земле их пляшущие тени.

- Я хотел, чтобы ты побывал здесь,- сказал дед.- Взгляни на этот камень. «Евфимия России» - это была моя хозяйка, твоя бабушка... А чтоб тебе! Перепутал - она была моей первой женой, детей у нас не было. А вот и твоя бабушка: «Мэри Маррей, родилась в 1819 году, умер в 1850». Да, это она - красивая, спокойная, ласковая была, что там не говори. «Александер Лауден, родился в 1792 году, умер...» - здесь свободное место, это уже про меня. Это же меня зовут Александером. Когда я был мальчиком, меня называли Эки. Гай-гай, Эки, каким же ты стал дряхлым стариком!

Вскоре я еще раз посетил кладбище в родном Масс-кегоні, над которым уже возвышалась баня нового капитолия, облаченного в леса. Я приехал под вечер, когда моросил дождь. Направляясь широкими улицами, названия которых были мне незнакомы, по улицам, где мимо меня со звоном проезжали конки, где над головой переплетались десятки телеграфных и телефонных проводов, а вдоль поднималось громадье уродливых, то ярких, то мрачных зданий,- я с тоской вспоминал улицу Расина, и даже мысль о возницкий кабак вызвала на глазах слезы. За время моего отсутствия этот однообразно-скучный Вавилон так быстро разросся (сказать бы - раздулся), что я не раз спрашивал у прохожих дорогу. Даже кладбище был новый. Однако смерть, как и везде, не дремала, могил было уже много, и я петлял под дождем среди роскошных склепов миллионеров и скромных черных крестов рабочих-эмигрантов из Венгрии, пока случайно - а может, инстинктивно - наткнулся на место последнего упокоения моего отца. Памятник был поставлен, как я уже знал, «преданными друзьями». Теперь я имел представление о их художественный вкус, и, догадываясь, какими могут быть их литературные предпочтения, поостерегся подойти поближе и прочитать надпись. [78]

Но имя было начертано большими буквами: «Деймс К. Додд». «Странная вещь - имя,- подумал я,- оно сопровождает человека всю его жизнь, а потом ее переживает». И здесь с горькой усмешкой вспомнил я вдруг, что никогда не знал и уже никогда не узнаю, какое имя скрывается за этим «К». Кинг, Штлер, Кей, Кайзер...- я перебирал разные имена и в конце, переиначив Дональда бессмысленного Кональда, едва не засмеялся вслух. Никогда еще я так озорно не дитинився - так, пожалуй, никогда еще не был так глубоко тронут (хотя все мои чувства, казалось, омертвели).

Но после того, как мои нервы подбросили мне такой неуместную шутку, я почувствовал искреннее раскаяние и поспешил уйти с кладбища.

Не менее печальными были и все остальные мои впечатления от Маскегону, где я пробыл, однако, еще несколько дней, посещая папиных друзей и знакомых. Именно из почтительности к нему я и задержался в городе и мог бы лишить себя этого испытания, потому что отца здесь уже все забыли. Правда, ради него меня принимали радушно, а ради меня некоторое время поддерживали вынужденную разговор о добродетелях покойника. Знакомые упоминали его деловые способности, его щедрые пожертвования на общественные нужды, и стоило мне отойти, как они мигом о нем забывали. Мой отец любил меня, а я оставил его в одиночестве, и он жил и умер среди равнодушных к нему людей; вернувшись, я нашел его могилу; он умер, и его похоронили и забыли.

Мое бесплодное раскаяние привело меня к выводу: есть только один человек, который еще любит меня,- Пинкертон. И не надо мне делать дважды одну и ту же ошибку.

В Маскегоні я задержался где-то на неделю, не известив об этом мбто друга. И вот, когда я пересел в Каунсіл-Блаффсі на другой поезд, в вагон вошел посыльный с телеграммой в руке и спросил, нет ли среди пассажиров «Лондона Додда». Решив, что имена почти совпадают, я предъявил свое право на телеграмму. Она была под Пинкертона: «Какого числа ты прибываешь? Чрезвычайно важно». Я послал ему ответ, указав день и время, и в Огдені получил новую телеграмму: «Прекрасно. Испытываю неизъяснимое облегчение. Встречу тебя в Сакраменто». В Париже я придумал Пинкертону прозвище - в горькие минуты я называл его «Непогамовним», и именно это слово и прошептали теперь мои губы. Какую авантюру он затеял на этот раз? Какую новую чашу испытаний преподнесет [80] добрый монстр своему Франкенштейну? В новый лабиринт событий попаду я, оказавшись на тихоокеанском побережье? Я безгранично доверял Пинкертону и одновременно - не доверял ему. Я знал, что его намерения всегда благие, но я был уверен, что он поступит (с моей точки зрения) обязательно не то, что надо.

Думаю, именно эти предчувствия добавили мрачных тонов и без того мрачным пейзажам за окном вагона. Неприветливые просторы Небраски, Вайоминга, Юты, Невады будто хотели оттолкнуть меня назад, на мою вторую родину, в Латинский квартал. И когда скалистые горы остались позади и поезд, что так долго чахкав на крутых подъемах, покатился вниз по склону; когда я увидел цветущие земли, вольготно разлеглись от лесов и голубых гор до самого океана, увидел необозримые волны кукурузных полей, рощ, едва колихались под летним ветерком, сельских мальчишек, которые на станциях заносили в вагоны инжир и персики; когда и сами чернокожие официанты и проводники заметно оживились,- на душе у меня сразу стало легко. Заботы спали с моих плеч, и когда в толпе встречающих на перроне в Сакраменто я разглядел своего Пинкертона, я забыл про все, я кричал и махал ему, пока схватил обеими руками его руку - десницу своего самого верного друга.

- Лаудене! - воскликнул Пинкертон.- Как я соскучился за тобой, старик! Ты прибыл как раз в пору. Тебя здесь знают и ждут. Я уже устроил тебе рекламу, и завтра вечером ты будешь читать лекцию «Жизнь парижского студента: занятия и развлечения». Тысяча двести билетов продано! Эге, так ты совсем похудел! Ану ковтни,- и он вынул бутылку с весьма странной этикеткой: «Пінкертонівський коньяк Золотого Штата, тринадцать звездочек, лицензированный».

- О боже! - воскликнул я, кліпаючими кашляя после первого же глотка той огненной жидкости.- А что значит «лицензионный» ?

- Лаудене, неужели ты не знаешь? - воскликнул Пинкертон.- Это же известный и распрекрасный выражение, его можно видеть на любом старинном кабаке при дорогах в Англии.

- Но ведь там это слово означает совсем другое, оно касается того заведения, а не напитков, что в нем продаются.

(1) Франкенштейн - искусственно созданное человеческое существо - го-мункулюс, прообраз работа, изображенный в романе английской писательницы Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Выполнял волю своего хозяина-творца. [81]

- Очень возможно,- согласился Джим, нисколько не смутившись.- Но это слово очень эффектное и дало ход напитка: он теперь расходится ящиками. Кстати, ты, думаю, не будешь сердиться: до лекции я расклеил по всему Сан-Франциско твои портреты, увеличены с визитной карточки, с подписью: «Лауден Додд, американо-парижский скульптор». Вот образец афішки, которую раздавали на улицах; на стенах такие же, только крупным шрифтом, красной и синей красками.

Я посмотрел на афішку, и у меня потемнело в глазах. Слова были излишни. Как растолковать Пинкертону, насколько это ужасное словосочетание: «американо-парижский»? Тем более, что он не замедлил похвастаться именно им:

- Очень удачное выражение - сразу проясняет вопрос с двух сторон. Я хотел, чтобы лекция была построена именно так.

Даже когда мы добрались до Сан-Франциско и я, шокированный зрелищем повсеместно расклеенных изображений собственной физиономии, взорвался ливнем возмутительных слов, Пинкертон так и не понял, почему я сопереживаю и возмущаюсь.

- Если бы я знал, что тебе не нравятся красные буквы! - это был единственный вывод, который он смог после моих сетований.- Ты прав: четкий черный печать значительно лучший, он мгновенно привлекает к себе внимание. А насчет портрета - ты нанес мне огорчения. Я считал, что он очень удался. Честное Слово, мне очень неприятно, что так случилось, дружище. Теперь я понимаю, что ты имел право ожидать лучшего, но я пытался все устроить наилучшим образом, Лаудене, и все репортеры в восторге!

Вырвавшись из тины его размышлений, я решительно перешел к самому главному:

- Послушай, Пінкертоне, из всех твоих безумных выходок эта лекция - самая сумасшедшая! Как я успею подготовиться за тридцать часов?

- Все устроено, Лаудене! - радостно воскликнул он.- Лекция уже готова. Ведь я тоже должен вносить свою долю в дело. Она лежит, уже отпечатана, в ящике моего письменного стола. Я заказал текст Гарри Миллер, лучшему репортеру Сан-Франциско.

Пинкертон, несмотря на мои вялые возражения, знай торочив про свои сложные деловые операции, вспоминая новых знакомых, раз сожалея, что не может сразу познакомить меня с каким-то «душевным парнем острого, как бритва, ума»,- а меня на саму мысль об этом знакомство били дрожь. [82]

Наконец я вынужден был смириться с Пинкертоном, следовательно - с репортером, с уже отпечатанной лекцией. Однако одно обещание я у него вырвал - он поклялся больше не действовать от моего имени, не известив перед тем меня. Но, заметив, как это ошеломило и расстроило Неугомонного, я вскоре раскаялся и покорно, не жалуясь, поплентав за его триумфальной колесницей. Я назвал его Непогамовним. И точнее было бы назвать его Неотразимым.

Но еще больше неожиданностей сипонуло на меня, когда я прочитал свою лекцию, написанную Гарри Миллером. Ничего не скажешь - веселый острослов этот Гарри Миллер! Его шутки вызывали у меня тошноту; в то же время, описывая гризеток и голодающих гениев, он прибегал к сладкому и даже мелодраматического тона. Я понял, что он читал мои письма к Пинкертона, потому что порой наталкивался на описания собственных приключений, искаженных до неузнаваемости, а также своих мыслей и чувств, но таких выхолощенных или преувеличенных, что я краснел. Надо отдать Гарри должное Миллеру - он же обладал своеобразным талантом, чтобы не сказать - гением! Я пытался утишить его тон, но все было напрасно: гарри-міллеризм оказался неистребимым. Даже больше: у этого чудовища был определенный стиль - отсутствие стиля, поэтому каждая моя вставка дисгармонувала с текстом и обедняла (если это вообще возможно) общий эффект.

За час до начала лекции я пошел в ресторан «Пудель». Здесь я пообедал в обществе моего агента, как Пинкертону захотелось именовать себя. Оттуда он повел меня, словно быка на разницу, до огромного зала, где я оказался сам на сам со всем Сан-Франциско, один-одинешенек посреди сцены, если не считать стола, стаканы с водой, а также отпечатанной на машинке лекции, создателем которой был Гарри Миллер и частично я. Я начал читать - у меня не было ни времени, ни желания учить всю ту чепуху наизусть. Читал я торопливо и робко, потому что не мог утолить чувство стыда. Время от времени, когда я встречался взглядом с парой умных глаз или наталкивался на исключительно сочный міллерівський острота, сердце мое обрывалась и я начинал мямлить что-то непонятное. Слушатели зевали, совались в креслах, шептались, ворчали и наконец начали выкрикивать: «Громче! Ничего не слышно!» Я взялся пропускать страницы и, не зная текста, почти каждый раз наталкивался на середину фразы, совершенно не связанной с предыдущей. Мне казалось весьма зловещим знаком, что никто не смеялся, слушая меня. Правду говоря, я ожидал худшего, даже оскорблений в свой адрес,- когда почувствовал, насколько все это забавно. Я едва не засмеялся, и когда мне снова крикнули, чтобы я читал громче, я впервые улыбнулся до своих слушателей.[83]

- Ладно,- ответил я.- Попробую читать громче, хотя, по моему мнению, никому не хочется слушать меня, что оно и не удивительно.

И слушатели, и лектор дружно захохотали. Мой импровизированный юмор вызвал громкие и продолжительные аплодисменты долго не утихали. Вскоре, перелистнув сразу три страницы, я весело заметил:

- Вот видите, я пропускаю все, что возможно.

Этим я еще больше склонил к себе слушателей. Когда я наконец сошел со сцены, мне вслед смеялись, топали ногами, кричали и махали шляпами.

Пинкертон сидел за кулисами и что-то лихорадочно записывал в своем блокноте. Увидев меня, он вскочил на ноги, и я с удивлением заметил у него на глазах слезы.

- Дорогой мой! - воскликнул он.- Я этого никогда себе не прощу, и ты мне никогда не подаришь! Да я же хотел как лучше... А как благородно ты кончил лекцию! Я боялся, что нам придется на выходе возвращать деньги...

- Так было бы честнее,- ответил я.

К нам подошли репортеры во главе с Гарри Миллером, и я не без удивления обнаружил, что они - очень приятные люди, что на них значительно больше наговаривают, чем они того заслуживают, и даже сам Гарри Миллер - весьма порядочный джентльмен. Я заказал устриц и шампанского (лекция дала нам значительную прибыль) и, почувствовав потребность разрядить свое напряжение, начал шутить. За столом не утихал смех. Весьма вдохновенно рассказал я о бессонную ночь над литературным произведением Гарри Миллера, изобразил всю гамму чувств, которые пережил, стоя перед публикой. Веселые репортеры клялись, что я - душа общества, что я - король лекторов, и - о волшебная сила прессы! - если бы вы прочитали в газетах сообщения о мою лекцию, напечатанные на следующий день, то подумали бы, что она имела огромный успех...

Возвращаясь домой в тот вечер, я был в прекрасном настроении, но Пинкертон сокрушался за нас обоих.

- Лаудене, я этого никогда себе не прощу! - повторял он не раз.- Сообразив, что идея этой лекции тебе не нравится, я должен был бы прочитать ее сам!.. [84]

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую