lybs.ru
У нас все всегда думали о народе. Другой вопрос - что? / Александр Перлюк


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД

Химический состав пищи мудреца и дурака, слона и воробья одинаковый - те же элементы, что приобрели самых разнообразных форм, поддерживают существование всех жителей земли. Увидев Пинкертона в новой среде, я убедился, что это правило справедливо и для той умственной деятельности, которая помогает нам познать «радость добывания денег». Как мальчишка, начитавшийся Майн Рида, и теперь, зажав в руках игрушечное ружье, крадется мнимыми пущами, так Пинкертон, направляясь по Керни-стрит к своей конторы, чувствовал себя одной из самых важных действующих лиц на сцене жизнь, а случайная перемовка с миллионером надолго полнила все его естество счастьем. Реальность была для него романтической, он гордился своей деятельностью, он купался в деловой жизни. Представьте себе, что кто-то выкопал из ила на Коромандельский побережье древний галеон х и, пока его быстроходная шхуна лежит в дрейфе неподалеку, под грохот прибоя он одмірює ведрами золотые слитки при свете костра из корабельных обломков; хотя этот счастливец, без сомнения, станет обладателем неизмеримо больших богатств, ему не узнать и половины того романтического волнения, с которым Пинкертон подводил в опустевшей конторе свой еженедельный баланс. Каждый доллар был словно клад, найденный в таинственных морских глубинах, каждая операция - как будто ныряния искателя жемчужин, а когда Пинкертон прибегал в биржевые спекуляции, он чувствовал, что сотрясает сами опоры современности, что в это время в самых отдаленных странах люди, словно на боевой клич, берутся за дела, а в сейфах миллионеров вздрагивает золото. И он делал это с неописуемым восторгом.

Я так и не узнал толком всего разнообразия деловой деятельности Пинкертона, но было пять совершенно не связанных между собой дел, о которых постоянно говорил и которыми гордился. «Коньяк Золотого штата, тринадцать звездочек, лицензированный» (довольно ароматная жидкость), занимал немалое место в мыслях Пинкертона, он восхвалял его в велемовному, но не очень достойном веры трактате «Зачем пить французский коньяк? Обращение к умным людям». Он держал также рекламную контору - давал советы.

(1) Галеон - средневековый испанский парусник. На таких судах испанцы вывозили золотые сокровища американских индейцев. [85]

Заключал проспекты и выступал посредником между владельцами типографий и неопытными или некмітливими Людьми, которым нужна была печатная реклама: тугоДум-он просил совета, ловкий театральный агент - информации о местную публику, и каждый клиент удерживал экземпляр его брошюры «Как, когда и где, или карманный справочник по рекламе». Каждую субботу он фрахтовал буксир и вывозил желающих в море, обеспечивая их гудками и приманкой для шестичасовой рыбалки по пять долларов с человека. Мне рассказывали, что кое-кто из Пассажиров (бесспорно, опытные рыбаки) еще и наживался на этих рейсах. При случае Пинкертон покупал судна потерпели крушение или отслужившие свой век; г» порой они выходили в море (не пойму, каким образом), и уже под новыми названиями, и плавали на океанских маршрутах под флагами Боливии или Никарагуа. И, наконец, была какая-то сельскохозяйственная машина ярко-красного и голубого цветов,- считалось, что в ней давно чувствовалась потребность»; здесь Шнкертонові принадлежала Десятая доля патента.

Это были его официальные, главные дела. «Кроме генеральных дел» (его собственное выражение), он проводил самую разнообразную и весьма таинственную деятельность. Ни один доллар, Таким он владел, не лежал без движения - Пинкертон жонглировал всеми ними одновременно, как клоун апельсинами. Мои собственные заработки, когда я начал получать свою долю прибылей, он только показывал мне; они немедленно исчезали, словно те иллюзорные монеты-подарки, которые вручают детям Только для того, чтобы опустить их в церковную копилку. Одбивши недельный баланс, Пинкертон приходил улыбающийся, бил меня в плечо и заявлял, что чистая прибыль Достигла огромной цифры, а после этого оказывалось - tin не имеет четверти доллара на рюмку виски.

- Что же ты сделал с прибылью? - спрашивал я.

- Опять пустил в оборот! Доллары снова в деле! - отвечал Пинкертон, и в его голосе слышалось неописуемый восторг. Он признавал лишь капиталовложения и терпеть не мог биржевой игры.

- Никаких акций, Лаудене! - говорил он.- Умный бизнес - и больше ничего!

Но, ей-право, самый азартный биржевик ужаснулся бы одного только намека на некоторые Пинкертону вложения! Расскажу об одном из них, которое мне посчастливилось проследить от начала до конца. Он купил седьмую часть фрахта какой злополучной шхуны, шедшей в Мексику с [*6] контрабандной оружием, а оттуда должна была вернуться в Сан-Франциско с контрабандными сигарами. О печальных последствиях этого мероприятия - катастрофу судна, конфискации шхуны и судебный процесс со страховой кампанией - я не буду вспоминать, потому что это слишком грустно. «Дело не выгорело»,- это все, что сказал Пинкертон, но я понял, что его положение пошатнулось. Я узнал эту операцию совершенно случайно, потому Пинкертон вскоре перестал скрывать меня в свои дела - о причинах я еще расскажу.

Пінкертонова контора - просторное здание с высокими потолками и многочисленными зеркальными окнами, куда поступали (или должны были поступать) прибыльные доллары, стояла в самом центре города. В застекленном шкафу полированного красного дерева стояла батарея бутылок с яркими этикетками - штук двести. Они были наполнены Пінкертоновими «Тринадцатью звездочками», хотя только эксперт, да и то вблизи, мог бы отличить их от бутылок с французским коньяком. Я часто піддражнював этим своего товарища и предлагал выпустить второе издание его брошюры - с исправленной названием: «Зачем пить французский коньяк, когда мы предлагаем вам такие же этикетки?» Дверцы шкафа время от времени открывались: когда в конторе появлялся посетитель, не знакомый с достоинствами Пінкертонівського коньяка, ему дарили бутылку. Когда я попытался протестовать против такого расточительства, Пинкертон восклицал:

- Мой дорогой Лаудене, ты так и не понял сути деловых приемов! Практическая себестоимость моего напитка - ноль. Итак, как бы я ни старался, дешевой рекламы мне не найти.

Возле шкафа стоял пестрый зонт, который хранился как реликвия. Случилось так, что Пинкертон собирался пустить в продажу «Тринадцать звездочек» в начале дождливого сезона. Не имея за душой ни цента, он с нетерпением ожидал первой ливни, и когда пошел дождь, все главные улицы заполнили его агенты, которые продавали зонты с рекламой, и все обитатели Сан-Франциско - от бизнесменов, которые спешили на паром, к красавице, которая ждала на углу авто,- прятались от дождя под зонтами со странной надписью: «Вы промокли? Выпейте «Тринадцать звездочек!»

- Успех был потрясающий,- рассказывал Пинкертон припеваючи в приятных воспоминаниях.- Никакого иного зонт! Ни одного! Я стоял у этого самого окна, Лаудене, [87] как зачарованный, и, ей-право, чувствовал себя Вандер-білтом х.

Именно этому удачному использованию климата Пинкертон обусловливалось не только спрос на «Тринадцать звездочек», но и возникновения своего рекламного агентства.

Почти посреди комнаты (я возвращаюсь к описанию конторы) стоял большой письменный стол, возле которого громоздились кучи афішок, объявлений, брошюрки «Зачем пить французский коньяк?» и «Карманный справочник по рекламе». По одну сторону стола сидели две машинистки, которые не знали покоя от девяти часов утра до четырех пополудни, по второй - стояла модель сельскохозяйственной машины. Все стены, если не считать мест, занятых телефонами и двумя фотографиями - они изображали судно «Джеймс Л. Муди», выброшенное на рифы возле обрывистого : побережье, и буксир, переполнен любителями рыбалки,- гордились картинами в роскошных рамах. Многие из них были памятью о Латинский квартал, и, отдавая Пинкертону должное, надо сказать, что совсем никудышных среди них не было, а некоторые - даже интересные, их раскупали довольно медленно, однако за значительные суммы, а на места, что вивільнювались, Пинкертон вешал произведения местных художников. Некоторые из них были дрянные, но все могли найти своего покупателя. Я так и сказал, и тотчас же почувствовал себя позорным перекинчиком, что выступил с оружием в руках на стороне своих бывших врагов. С тех пор я был обречен смотреть на картины глазами не художника, а торговца, и пропасть между мной и тем, что я любил всем сердцем, углубился.

- Ну, Лаудене,- сказал Пинкертон второго дня после лекции,- отныне мы будем работать плечо в плечо. Именно об этом я и мечтал. Мне нужны были две головы и четыре руки - и теперь я их имею. Ты сам упевнишся, что это нисколько не отличается от искусства - тоже все зависит от умения видеть и представлять, только надо куда живее действовать. Вскоре ты почувствуешь всю прелесть нашего дела.

(1) Американский миллиардер. [88]

Однако долго мне пришлось ждать того чару. Видимо, мне чего-то не хватало, потому что вся наша деятельность была для меня утомительной возней, а место, где мы суетились,- настоящим Дворцом Зевков. Я спал в тесной каморке за конторой, а Пинкертон - просто в конторе, на патентованному диване, который иногда неожиданно состоял под ним; кроме того, снове моего друга все время угрожал будильник. Это дьявольское изобретение будил нас на рассвете, потом мы шли завтракать, а в девять уже брались за то, что Пинкертон называл работой, а я безумием. Надо было распечатать и прочитать огромную кучу писем, а также ответить на них. Я делал это за своим столом, его мы поставили в конторе в день моего приезда, а Пинкертон - на ходу: сияя глазами, он метался по конторе, как лев в клетке, и диктовал ответы машинистке. Надо было просмотреть бесчисленное количество типографской корректуры, обозначая синим карандашом «курсив», «большие буквы» или «сделать интервале», а порой и что-то упрямо - к примеру, когда Пинкертон энергично нацарапал на берегах рекламы «Успокоительного сиропа»: «рассыпать Набор. Или вы никогда не печатали рекламы? Буду через полчаса». Кроме того, мы ежедневно заполняли наши счетные книги. Такие были наши главные обязанности, более-менее сносные. Однако большинство времени тратилась на разговоры с посетителями - без сомнения, замечательными и душевными людьми, проницательными и деловыми, но, к сожалению, нисколько мне не интересными. Некоторых из них я имел за недоумков: с ними приходилось разговаривать целый час, прежде чем они решали какой-то пустяковый вопрос и прощались, а через десять минут возвращались и говорили, что они передумали.

Другие врывались к нам такие озабоченные, как будто в них не было ни свободной секунды, но я замечал, что все это игра. Действующая модель сельскохозяйственной машины оказалась своеобразной липучкой для этих бездельников. Я не раз видел, как они равнодушно крутили ее минут пять, притворяясь (хотя это никого не вводило в заблуждение), что машина интересует их с практической точки зрения: «Неплохая машина, правда, Пінкертоне? Наверное, многие уже продали? А как бы, по вашему мнению, использовать ее для продвижения моего товара?» (Этим товаром могло быть, например, туалетное мыло.)

Еще другие (неприятные посетители) выманивали нас В соседние бары играть в кости на коктейли, а когда коктейли были оплачены, предлагали тут же играть на деньги. Страсть этой братии к игре в кости превосходила все: в одном клубе, где я обедал как «мой партнер, мистер Додд», стаканчик с костями появлялась на столе вместе с вином (1) затем заменяла послеобеденную беседу.

Из всех посетителей мне больше всего пришелся по душе Император Нортон. Его имя напоминает мне, что я еще не [89] отдал должное жителям Сан-Франциско. В каком другом городе обнаружили бы такое уважение и поддержку тихом сумасшедшем, который возомнил себя императором обеих Америк? Где еще первый попавшийся относился с этакой уважением к бредовые этого бедняги? Где еще его принимали торговцы и банкиры, выдавали наличные на его чеки, оплачивали наложенные им самим налоги? Где ему разрешали выступать на выпускных вечерах в школах и колледжах? Где на всем белом свете он мог пообедать в ресторане наивыс-шуканішими блюдами и уйти, не заплатив? Говорили даже, что он очень капризничал: недоволен обедом, угрожал, что больше в этот ресторан не придет. Я этому верю, потому что у него было лицо гастронома и гурмана. Этот монарх сделал Пинкертона своим министром - я видел соответствующий указ и только подивился из доброжелательности к владельца типографии, который изготовил специальные бланки. Мой друг возглавлял министерство то ли иностранных дел, то ли образования - в конце концов, это безразлично, потому что обязанности всех министров были одинаковые. Вскоре после приезда мне довелось видеть, как Джим выполняет свою государственную работу. Его императорское величество пожелали навестить нашу контору. Это был толстяк с довольно дряблой кожей, с выражением благородства на лице; он производил впечатление необычайной торжественности и нелепости: при боку у него метлялась длинная сабля, а над шляпой торчало павлинье перо.

- Я зашел напомнить вам, мистер Пинкертон, что вы немного задержались с выплатой налога,- сказал он со старомодной и величественной любезностью.

- Сколько с меня, ваше величество? - спросил Джим, и когда сумасшедший назвал сумму (два или три доллара), отдал ее до последнего цента и преподнес как премию бутылку «Тринадцать звездочек».

- Мне всегда приятно поддержать национальное производство,- сказал Нортон Первый.- Сан-Франциско до конца предан своему императору, и должен признаться, сэр: из всех моих владений я отдаю предпочтение именно ему.

- А знаешь,- сказал я Пинкертону, когда император Нортон вышел,- он мне нравится больше всех наших клиентов.

- Его визит - высокая честь,- заметил Джим.- По-моему, он обратил на меня внимание, когда поднялась шумиха с зонтами.

Нами тайно интересовались и другие, более выдающиеся личности. Бывало, Джим убирал чрезвычайно делового и решительного вида, [90] начинал разговаривать короткими предложениями, как очень озабочен делец, и с его языка изредка взлетали такие фразы: «Так сказал мне сегодня утром Лонгхерст», или: «Это мне известно от самого Лонгхерста». Не удивительно, думал я, что Пинкертона приглашают на совет такие финансовые гиганты: его энергия и изобретательность были превыше всяких похвал. В те первые дни, когда он еще обо всем со мной советовался, меряя шагами контору, составляя планы, подсчитывая и утраивая мнимый капитал, и его «машина» (употребляя старое, но незаменимо здесь слово) работала на полную мощность, я никак не мог решить, что сильнее: уважение, которое я к нему испытывал, желание смеяться, которое он во мне возбуждал. Но те замечательные дни вскоре кончились.

- Да, придумано неплохо,- сказал я.- Но, Пінкертоне, неужели ты считаешь, что это честно?

- А ты считаешь, что это нечестно? О боже, неужели я заслужил такие слова из твоих уст?!

Заметив, как мои слова ему досаждали, я бесстыдно воспользовался фразой Майнера:

- По-твоему, честность - это что-то вроде игры в жмурки? - сказал я.- Нет, это чрезвычайно изящная вещь, изящная, как любое искусство.

- Ах, ты об этом!..- воскликнул Пинкертон с неописуемым облегчением.- Это казуистика.

- В одном уверен: то, что ты предлагаешь, нечестное,- возразил я.

- Оставим разговор. Это уже решено,- ответил он.

Итак, Пинкертон не стал спорить со мной, согласившись почти с первого слова. Но, на беду, такие споры все учащались, и мы начали бояться их. Больше всего в мире Пинкертон гордился своей честностью, больше всего в мире он ценил мою добрую мысль, и когда случалось, что его коммерческие дела ставили под угрозу и то, и второе, ему было очень тяжело, да и мое состояние было не лучше - ведь я много обязан ему, я жил (и жил хорошо) на доходы с этих сомнительных операций, да и кому приятна роль прицепы? Если бы я был более требователен и решительней, наши отношения могли бы зайти за край. Но, честно говоря, я беспринципно пользовался благополучием, не очень интересуясь, откуда они берутся, и старался избегать неприятных разговоров. Пинкертон довольно ловко воспользовался моей слабости, и мы оба почувствовали облегчение, когда он начал окутывать свою деятельность в покров таинственности. [91]

Наша последняя ссора, которая имела самые неожиданные последствия, встала со спекуляции списаны на слом судами. Пинкертон купил какую-то дряхлую посудину и, потирая руки, сказал мне, что она уже стоит в доке под новым именем и ремонтируется. Когда я впервые услышал об этой отрасли коммерции, то ничего не понял, но теперь, после долгих споров, я уже знал немало и строго сказал:

- Здесь я не могу быть твоим компаньоном, Пінкертоне.

Он подскочил, словно ужален.

- Да ты что? Что с тобой случилось? По-моему, тебе не нравится каждое выгодное дело.

- Агент Ллойда списал это судно, как непотребное,- сказал я.

- Да это блестящая операция! Судно в чудеснейшем состоянии, надо только заменить ахтерштевень и частично обшивку. Я тебе скажу, что агенты Ллойда тоже наживаются, но они англичане, и поэтому ты не хочешь мне верить. Если бы это агентство было американским, ты ругал его последними словами. Так-так, у тебя просто англоманія, обычная англоманія! - возмущенно воскликнул он.

- Я не буду добывать деньги, рискуя жизнью людей,- решительно заявил я.

- О боже! И разве любая спекуляция не связана с риском? А разве посылать в плавание даже честно построенное судно - не значит рисковать жизнью людей? А шахты - разве это не риск? А вспомни ту дело с лифтами. Которая была операция! Но риск был страшный! Могло бы все завалиться, и что бы тогда случилось со мной? Лаудене, скажу тебе правду: ты слишком деликатен и ни на что не годен в этом мире!

- Ловлю тебя на слове,- ответил я.- «Даже честно построенное судно», говоришь ты. То давай, Пінкертоне, браться только за честные дела!

Удар попал в цель. Пинкертон не было чем защищаться, а я бросился в атаку с другой стороны. Он заботится только о деньгах, заявил я. Он мечтает только о долларах. Куда делись его передовые благородные замеры? Куда делась его жажда культуры? Или он забыл про свой идеал американца?

- Это правда, Лаудене! - воскликнул Пинкертон, сягнистим шагом меряя комнату и нервно ероша волосы.- Это искренняя правда. Я поддался меркантильности. Что тут говорить, как оправдываться? Меркантилизм заел [92] меня! Меня! Лаудене, так дальше жить нельзя. Ты снова показал себя настоящим другом. Дай мне твою руку - ты еще раз спас меня! Мне надо повысить свой духовный уровень. Я должен предпринять отчаянные меры - взяться за изучение какой-либо тяжелой сухой науки... Но какой? Богословие? Алгебры? А что такое алгебра?

- Ну, это довольно тяжелая и сухая наука.

- Но она стимулирует духовный рост?

Я ответил утвердительно и добавил, что алгебра считается одной из основ высокой культуры.

- Тогда именно она мне и нужна! Я буду учить алгебру,- сказал Пинкертон.

На следующий день, обратившись к одной из своих машинисток, он узнал молодую девушку, некую мисс Мейми Мак-Брайд, которая готова была служить ему предводительницей по безводным пустыням алгебры. Она как раз подыскивала себе учеников, плата была довольно умеренная, и Пинкертон договорился брать у нее уроки дважды в неделю. Он сразу загорелся неудержимым энтузиазмом: казалось, ничто не сможет оторвать его от алгебраических символов; часовой урок длился целый вечер, а до двух уроков в неделю добавились сначала еще два, а потом еще один.

Я посоветовал Пинкертону остерегаться женских чар.

- Ты и не стямишся, как влюбишься в свою алгебраист-ку,- предупредил я.

- Не говори такого даже в шутку! - возразил он.- Я склоняюсь перед ней в благоговении. Мне и в голову не пришло обнять ее - как не придет в голову желание обнять ангела. Лаудене, я уверен, что на всем белом свете нет другой женщины с такими благородными и чистыми помыслами.

Он говорил слишком горячо, и я не очень ему поверил. На то время я уже ввязался в новую длительную спор с моим другом.

- Я пятое колесо в телеге,- упрямо доказывал я.- 3 такой же пользой для тебя я мог бы сейчас находиться в какой-то Сенегамбії. На письма, которые ты мне доручаєш, могла бы отвечать и ребенок. Вот что, Пінкертоне: или ты найдешь мне какую-нибудь работу, или я сам себе найду ее.

Так споря, я не терял надежды вернуться к искусству, и понятия не имея, что именно готовит мне судьба.

- А я уже нашел работу тебе, Лаудене,- как-то ответил Пинкертон, выслушав мою очередную тираду.- Идея пришла мне в вагоне конки. Карандаша не было, то я взял его у кондуктора и по дороге кое-что прикинул. Это [93] очень выгодная сделка, а для тебя лучшего и не придумаешь. Здесь ты применишь все свои таланты и образованность. Я уже обдумал текст афиши. Просмотри его... «Солнце, озон и музыка! ПІНКЕРТОНІВСЬКІ ГЕБДОМАДАРНІ ПИКНИКИ!» Это просто притягивает глаза, особенно вот это слово «гебдомадарні», хотя его нелегко выговорить; я наткнулся на него в словаре, когда искал, как пишется «гектагональний». «Ага,- решил я,- да это слово - настоящий король всех слов! Пока ты еще свеженькое, я тебя использую, да еще и шрифтом, не короче от тебя самого». И вот, как видишь, оно и пригодилось. «Пять долларов с головы, дамы бесплатно. Невероятная смесь впечатлений!» Как тебе это нравится? «Бесплатное завтрак под лесным шатром. Танцы на шелковых травах. Возвращение домой в сиянии заходящего солнца. Организатор и почетный распорядитель - Лауден Додд, эсквайр(2) известный знаток искусств».

Просто удивительно, как человек выбирает Харибду вместо Сциллы! (3) Я так ревностно добивался, чтобы вычеркнуть один-единственный эпитет, без малейшего протеста принял все остальное в той афише, как и все, что с ней вставал. И вот слова «известный знаток искусств» были вычеркнуты, но Лауден Додд стал «организатором и почетным распорядителем Шнкертонівських «Гебдомадарних пикников»; а впрочем, это название вскоре было сокращено публикой в «Дромадер» (4).

Каждое воскресенье, в восемь часов утра, прохожие могли любоваться мной на пристани. Я был в черном фраке, с лентой в петлице, на мне были нежно-голубые брюки и шелковый цилиндр, блестящий, как зеркало. В руках держал лакированный жезл. Мои карманы были напичканы дешевыми сигарами и конфетами, предназначенными для раздачи. Слева пахкав и дрожал немалый пароход, очень патриотично украшен флагами от бака до кормы и действительно похож на дромадера. Мой правый фланг прикрывала билетная касса, которую надежно удерживал мой верный коллега-шотландец с такой же лентой, как у почетного распорядителя; он непрестанно курил сигару в знак того, что сегодня праздник. В половине девятого, удостоверившись, что бесплатные завтраки уже загружены, я тоже зажигал сигару и ждал, когда заиграл оркестр. Ждать приходилось недолго - оркестрантами были немцы, очень пунктуальны. Через несколько минут по улице рассыпался боевой барабанная дробь и появлялся оркестр, впереди которого с десяток шутов и добровольцев щеголяли медвежьими шапками и кожаными фартуками и размахивали блестящими топорами. Оркестровые мы, конечно, платили; что же до шутов-добровольцев, то в Сан-Франциско так любят всевозможные публичные процессии, что эти добровольцы работали бесплатно, из любви к искусству, и на них мы тратили только часть завтраков. ;

(1) Еженедельные (давньогрецьк.).

(2) Эсквайр (англ.) - один из дворянских титулов в Англии.

(3) Скилла и Харибда - по древнегреческой легенде, два чудовища, что жили на противоположных берегах узкого пролива. Мореплаватели, избежав зубов одного из них, неизбежно попадали в пасть второго.

(4) Дромадер (лат.) - одногорбый верблюд. [94]

Музыканты выстроились на носу судна и играли веселой польки; шуты становились на чаты вдоль ступеней и возле кассы, которую вскоре брала в осаду публика, что вываливалась из переполненных конок,- семьи (отец, мать и все дети), влюбленные парочки, молодые одиночки. Всего набиралось душ четыреста-шестьсот, преимущественно немцев, которые развлекались, как дети.

Когда все они уже были на палубе и двое-трое припозднившихся прыгали на борт под веселые возгласы пассажиров, пароход отдал концы и выходил в бухту.

И тогда наступало время труда и славы почетного распорядителя. Я кружил среди толпы, излучая любезность и улыбки, щедро раздавая конфеты и сигары. Я шутил с неуклюжими девушками-подростками, говорил застенчивым влюбленным, что этот пароход только для женатых, игриво спрашивал невнимательных парней, или мечтается им о любовницах, угощал сигарой какого главу семейства, а потом любовался красотой его отпрыска и спрашивал у мамы, сколько лет этой милой ребенку, который (с жаром уверял я) вскоре перерастет свою мамцю, или спрашивал у нее, не знает она очень живописной местности на побережье Соселіто или Сан-Рафаэль, где мы устроили свой пикник (считалось, что мы этого никогда не решаем заранее). А за минуту я снова перебрасывался легкомысленными шутками с девушками, возбуждая везде, где появлялся, смех и громкие возгласы: «Какой же он весельчак, этот мистер Додд!», «Ах, какой он любезный!»

Так я развлекал публику в течение часа, а затем начинал второй обход палубы, держа сумку с разноцветными флажками на булавках. На флажках было написано: «Старая добрая Германия», «Калифорния», «Настоящая любовь», «Старые чудаки», «Прекрасная Франция», [96] «Зеленый Эрин» «Страна пирожных», «Столичный Вашингтон», «Сойки-щебетухи», «Вертляві птички» - по двадцать флажков с такими названиями, потому что за бесплатное завтрак наши гости садились группами по двадцать душ. Распределение флажков предусматривал исключительную тактичность (по правде говоря, это был самый ответственный из моих обязанностей), но делал я это с напускной беззаботностью, со смехом, шутками и веселыми спорами. Флажки пришпилювались до шляп и шляпок, и вскоре совсем незнакомые люди радостно и возбужденно приветствовали друг друга в своих кают-компаниях», как мы называли столы. Над палубой раздавались возгласы: «Эй, сойки-щебетухи, где вы?», «И неужели на этом судне нет больше ни одного нерадивого калифорнийца, кроме меня?»

Тем временем мы уже приближаемся к заранее выбранному месту нашего пикника.

Я сбегаю на капитанский мостик, и на меня обращены взгляды всей публики.

- Капитан! - говорю я четко и требовательно, и мой голос разливается по всей палубе.- Большинство нашего общества желает высадиться в заливе за мысом Одинокого Дерева.

- Прекрасно, мистер Додд! - весело восклицает капитан.- Мне одинаково. Но я плохо знаю залив, которую вы выбрали, поэтому оставайтесь на мостике и подавайте мне лоцманские команды.

И я выполняю его просьбу с помощью жезла. Я подаю команды, к вящему удовольствию всей публики, потому что я (что там говорить!) - общий любимец. Мы стишуємо ход и приближаемся к зеленому видолинка, зрошеного ручаєм и поросшего соснами и секвойями. Пароход бросает якорь, затем спускаются шлюпки, две из которых уже загружены напитками для импровизированного бара; в третью садится оркестр, сопровождаемый роскошными шутами, и плывет к берегу под знадливу мелодию «Девушки из буффало, выходите к нам на смерканні». Согласно нашей программе один из неуклюжих шутов впускает в воду топор, после чего веселью публики уже нет границ. Правда, как-то топор взяла и поплыла (она была бутафорская); публика смеялась, но уже из нашего мошенничества.

(1) Эрин - поэтическое название Ирландии. [97]

Минут за десять-пятнадцать шлюпки снова подходят к борту, каждая «кают-компания» садится отдельно и плывет на берег, где уже ждут оркестр и бар. Затем перевозятся корзины со сніданням; их складывают на берегу, и вокруг становятся на чаты сильные шуты, положив топор на плечо. Сюда же направляюсь и я, держа в руке блокнот, и останавливаюсь под флагом с надписью: «Завтрак выдается здесь». В каждой корзине - полный набор для двадцати душ: холодная закуска, тарелки, стаканы, ножи, вилки, ложки, а также страстный, рожденный пером Пинкертона, призыв (он приклеен к покрышки) беречь посуду и серебро. В баре уже предлагают пиво, вино и лимонад, и все компании направляются в рощу, неся корзины на палке, а бутылки - под мышками. К часу они пируют под звуки оркестра в тесном обществе. С первой до четырех часов пополудни они танцуют на траве, бар торгует напитками, а почетный распорядитель, который уже совсем измучился, пытаясь развеселить самое мрачное общество, теперь тоже должен танцевать с найнепоказнішими дамами. В четвертой трубит труба - и за полчаса все снова на пароходе; почетный распорядитель, наконец освободившись, может отдохнуть, сев в капитанской каюте на ящик из-под бренди или содовой. Я сказал - «наконец освободившись», но мне еще надо было утолять невероятную толчею, а потом в сопровождении двух полисменов везти дневную выручку конторы Пинкертона. Это обычный пикник, но мы, угождая вкусам Сан-Франциско, устраивали также особые праздники. «Маскарад средних веков», о котором извещали рукописные афиши, которые начинались словами: «Всем! Всем! Всем!», и на который сошлось большое количество рыцарей, монахов и маркизов, захватила врасплох ливень, и наше возвращение в города превратилось в спектакль, самый печальный из всех, которые я когда-либо видел. Зато очень приятно вспоминать пикник «Сбор шотландских кланов» - это был наш несомненный успех. Еще никогда не собиралось столько мужчин с обнаженными бледными коленями; а что большинство гостей принадлежала к клану Стюартов и гордилась орлиными перьями, общество это было весьма благородное. Я публично объявил о своих шотландских предков, и меня сразу единодушно приняли к какому-либо клану. Единственная тучка омрачила этот замечательный день, красную дату моего календаря: я заготовил слишком большой запас национального напитка - знаменитого шотландского виски «Роб Рой», и он оказался достаточно прочным, потому что от четвертой до половины пятого мне пришлось изрядно потрудиться, перевозя на борт без сознания вождей шотландских кланов. [98]

Однажды на один из наших пикников появился инкогнито сам Пинкертон под руку со своей алгебраїсткою и стал душой своей «кают-компании». Мисс Мейми показалась мне похожей на милую мышку с огромными сяйними глазами, прегарними манерами и удивительно правильным произношением - я никогда еще не слышал такой. Раскрывать инкогнито Пинкертона было строго запрещено, поэтому я не имел возможности познакомиться с мисс Мейми ближе, но на следующий день мне сообщили, что она признала меня «самым остроумным джентльменом из всех, с кем ей приходилось знаться». «Не очень ты разборчива в остротах»,- подумал я. Однако должен признаться, что такого мнения была не только она. Один из моих шуток даже облетел весь Сан-Франциско, и я слышал, как им шиковали в моем присутствии люди, что не знали меня. Но оставаться неузнанным было все труднее: мое появление вызвало оживление, особенно в не очень респектабельных кварталах. «Кто он?» - «Как это - кто?! И это же Дромадер Додд!» Или с сокрушительной улыбкой: «Ты что, не знаешь мистера Додда, распорядителя пикников? Вот так!» И мне уже и самому было жаль того нещасливця. Ведь наши пикники, хоть и немного вульгарные, были веселые и беззаботные - точно золотая сутки; я уверен, что лучшее развлечение нечего было и придумать, и хоть я всегда имел немало хлопот как распорядитель, часто чувствовал себя счастливым...

Мне причиняли неприятностей только два обстоятельства. Во-первых, необходимость шутить с девочками-подростками, которых я не терпел, а во-вторых... Этот момент менее важен, и с ним было легче. В раннем детстве, еще, можно сказать, сидя в маминой пелене, я научился (и так, увы, и не разучился до сих пор) тянуть песню «Перед битвой». А голос мой имеет одно свойство: когда я беру высокие ноты, их никто не слышит даже за обеденным столом. Знатоки говорят, что я фальшивлю на высоких нотах. Кроме того, если бы даже я был лучшим в мире певцом, «Перед битвой» - не та песня, которую я выбрал для выполнения. Однако на одном из самых скучных пикников я, впав в отчаяние, затянул эту песню. То была моя роковая ошибка. То на пароходе завелся постоянный пассажир (хотя я никак не мог засечь его), сам пароход всем своим железом и деревом впитал эту традицию,- но с тех пор в каждом рейсе среди публики ширился слух, что мистер Додд - настоящий певец, мистер Додд выполняет «Перед битвой», и, наконец, что мистер Додд сейчас споет «Перед битвой». Песня стала обязательным номером программы, как и падение в воду бутафорского топора. И я каждое воскресенье заводил свою жалкую песенку, за которую меня щедро награждали аплодисментами. В безграничность человеческой благодарности! Меня обязательно просили спеть на бис.[99]

Но надо сказать, что я был доволен,- моя работа хорошо оплачивалась. После каждого воскресенья мы с Пинкертоном делили между собой где-то по пятьсот долларов прибыли. Даже больше - наши пикники, хотя и косвенным образом, принесли мне неожиданный успех. Случилось это в конце сезона, после «Большого прощального маскарада». На это время наши корзинки износились, и мы решили продать их, а весной, когда наступит сезон, приобрести новые. Среди наших покупателей был рабочий по фамилии Спиди, до которого, не получив ответов на свои письма, я и появился долг по лично, сам удивляясь тому, что вдруг оказался в роли кредитора. Спиди встретил меня враждебно, хоть и оробел. Заплатить он не мог, а корзинки уже успел перепродать и вызывающе предложил мне делать с ним что угодно. Я не хотел терять собственных денег, не говоря уже о Пинкертону, и, кроме того, поведение нашего должника меня возмутила.

- Знаете, мистер Спиди, я могу отправить вас в тюрьму! - сказал я, просто чтобы напугать его.

Эту страшную угрозу услышали в соседней комнате. Оттуда мигом выбежала толстая румяная ирландка и принялась обхаживать и уговаривать меня.

- И неужели у вас хватит духу такое совершить, мистер Додд? Та же всем известно, какой вы сердечный. Лицо же у вас хорошо, точно как у моего покойного брата... Правда, он любил выпить спиртного, от него так и разило, что уж говорить... Но и вправду ну нет же у нас ничего, кроме этих мебели и проклятых акций! Возьмите акции, сынок мой! Последние деньги я за них отдала, впервые рискнула, а они же, говорят, теперь и ломаного гроша не стоят.

Поддавшись на ее уговоры, а к тому, раскаявшись в собственной суровости, я в конце концов согласился взять рыхлую пачку так называемых дутых» акций, на которые эта замечательная, но бестолковая женщина потеряла свои тяжело заработанные средства. Не скажу, что эта сделка была мне выгодна, но она по крайней мере успокоила женщину, а я, собственно, не очень рисковал, ибо акции (они принадлежали Катамаунтській серебряной шахты) упали на то время до самого низкого уровня и где или лежали ненужными бумагами, или их выбрасывали на помойку обанкротившиеся биржевые спекулянты. [100]

Через месяц-два я заметил сообщение в биржевой газете, что акции Катамаунтської шахты начали подниматься; к вечеру «проклятые акции» уже стали немалым богатством. Я навел справки и узнал, что в заброшенном ^ штрека обнаружили сріблоносну жилу, которая обещала чудеса. ' Вот прекрасная тема для философских размышлений: как часто в заброшенных рудниках, акции которых были заморожены на нуле, находили новые жилы! Случилось так, что Спиди придержали свои акции, не спродавши их синдикатові, и если бы я не заявился к ним с назойливым требованием выплатить долг, миссис Спиди уже красовалась /бы в шелковых платьях. Таким стечению обстоятельств я, конечно, воспользоваться не мог, поэтому я и пошел к Спиди, чтобы вернуть акции. В их доме стоял несусветный шум: сошлись все соседи (тоже любители игры на бирже), чтобы выразить сочувствие; миссис Спиди сидела, обливаясь слезами.

- Пятнадцать лет,- причитала она,- я собирала деньги, чтобы купить эти грязные бумажки! И я же даже молока детям не давала, проклятие на мою голову! Вот теперь бы я, как какая-нибудь леди, ездила бы в карете, если бы была справедливость на белом свете! И хоть бы он погиб,тот Додд! Как только он переступил наш порог, я увидела, что это сам дьявол...

Тут она и увидела меня, но даже драматизм этой сцены не выдерживает никакого сравнения с тем, что было потом. Когда оказалось, что я пришел вернуть утраченное богатство, и когда миссис Спиди, обильно зросивши мою грудь слезами, отказалась его принять, и когда мистер Спиди (немедленно вызван из лагеря Великой Армии нашей Республики) пристал к этой отказа, и когда я стал настаивать, и они стали настаивать, а соседи шумно поддерживали каждого из нас по очереди, и когда в конце мы договорились считать себя совладельцами акций и распределить доходы на три части - одну мне, одну мистеру Спиди, одну его жене,- представьте сами, какая веселая заварушка случилась в этой маленькой, бедно обставленной комнат-чине, где в одном углу стояла швейная машина, а во втором спали маленькие дети, где на желтых стенах висели фотографии с видом Гарфилду и битвы под Геттісбергом. Кто-то из сочувствующих соседей принес бутылку портвейна, и мы распили его, смешивая с собственными слезами.

- Пью за ваше здоровье, дорогой мой! - рыдала миссис Спиди, весьма тронута моей галантностью.- Выпьем же все за его здоровье, за мистера Додда, распорядителя пикников, известного джентльмена во всей нашей округе; [101] и я молю господа бога, дорогой мой, чтобы он дал вам здоровья и счастья на долгие лета!

В итоге оказалось, что наибольшую выгоду от тех акций получил я, потому что продал свою треть, когда она стоила пять тысяч долларов, а Спиди, что любили рисковать, придержали свои акции, пока синдикат начал снова «замораживать» рудник,- и они едва успели выручить четверть этой суммы. Хорошо, что хоть так получилось, потому что почти все эти деньги они вложили (как это делал и Пинкертон) в новые акции, и когда я еще раз встретил миссис Спиди, на ней еще была прелестная платье, купленное во времена богатства, но она уже лила слезы, оплакивая новую катастрофу.

- Нас снова заморозили, дорогой мой! Все деньги, которые имели, и швейную машинку, и Джімів сюртук - все мы вложили в «Золотой Запад», а эти мерзавцы придумали какой-то новый налог!..

На конец года я подсчитал свои финансы. Я получил:

По акции Катамаунтської серебряной копи - 5000 долларов

За пикники - 3000 долларов

За лекцию - 600 долларов

Доходы с капитала, вложенного в дело Пинкертона - 1350 долларов

Всего - 9950 долларов

К этому надо добавить:

Остаток от дара моего деда - 8500 долларов

Всего - 18450 долларов

С другой стороны:

Я потратил - 4000 долларов

Итак, у меня осталось - 14450 долларов

Не стесняюсь сказать, что я смотрел на эту цифру радостно и гордо. Восемь тысяч долларов (то есть заработанные в последнее время) были реальные, они лежали в банке, а остальные вращались где-то вне досягаемости самой воображения (их можно было видеть, как в зеркале, в наших счетных книгах), повинуясь непреодолимым чарам характерника Пинкертона. Мои доллары пробирались к берегам Мексики, где им угрожали морские глубины и береговая охрана; они звенели на прилавках баров в городе Томстоуні, штат Аризона; они сверкали в руках картежников в палатках золотоискателей - даже представить было невозможно, как широко они разлетались, как меняли направление, подчиняясь прихотям волшебника. Но, хоть эти доллары были сейчас здесь, а завтра [102] там, они оставались моими; еще больше радовало меня то, что они приносили немалые дивиденды. «Мое поместье», называл я их; в долларах или даже британских фунтах это была значительная сумма, а в французских франках они казались настоящим богатством. Видимо, я уже раскрыл свои карты, и уже можно обвинить меня в непоследовательности... Но выслушайте сначала мои оправдания и рассказ об изменениях в судьбе Пинкертона.

Где-то через неделю после пикника, на который он явился в сопровождении Мейми, Пинкертон признался мне, что он ее любит. Я следил за ними на палубе, я видел, как выразительно поглядывала на Пинкертона Мейми, и я посоветовал застенчивому влюбленному открыться ей. На следующий вечер он уже вел меня в гости к своей невесте.

- Ты должен подружиться с ней, Лаудене, как подружило со мной,- трогательно сказал Пинкертон.

- Наговорив ей всяческих неприятностей?.. Вряд ли завоюешь таким образом благосклонность молодой девушки,- ответил я.- Благодаря пикникам я уже имею некоторый опыт.

- Да, ты просто бесподобен на пикниках! Не найду слов, чтобы сказать, как я восхищаюсь тобой! - воскликнул он.- А что уж говорить о ней! Она - само совершенство! Бог ведает, чем я заслужил ее любовь. Друг мой, какая же это ответственность для такого неотеси, как я, да еще и не всегда правдивого!

- Ничего, старик, держись! - сказал я.

И когда мы пришли в пансион, где жила Мейми, Пинкертон был невероятно взволнован.

- Это Лауден, Мейми,- только и сказал он, чуть не плача.- Люби его, у него большая душа.

- Я вас знаю хорошо, мистер Додд,- сказала девушка любезно.- Джеймс непрестанно расхваливает ваши добродетели.

- Дорогая леди,- ответил я,- когда вы познакомитесь с нашим другом поближе, узнаете его горячее сердце, вы будете обо мне худшего мнения. Мои добродетели сводятся к тому, что я позволял ему кормить и одевать меня и тяжело работать ради меня, когда ему и самому было нелегко. Когда я сегодня жив, то это благодарен ему. Еще никто в мире не имел лучшего друга. Вам надо хорошо заботиться о нем,- добавил я, обнимая Пинкертона за плечи,- хорошо ухаживать его, потому что ему это позарез нужно.

Эта речь произвела на Пинкертона сильное впечатление - и на Мейми, боюсь, тоже. Как по правде, мои слова были не слишком тактичны. «Когда вы познакомитесь с нашим [103] другом ближе» - выражение не очень удачное, и даже слова «хорошо ухаживать его» можно было истолковать как оскорбительные. И уверен - вы согласитесь со мной, что общий тон моей речи не назовешь поверхностным. Если именно таким был приговор мисс Мейми, я не могу ее в этом винить, как не могу обвинить и себя: Пинкертон, без сомнения, так примелькался несчастной девушке разговорами обо мне, что она не могла уже спокойно слышать даже имя мое; поэтому, если бы даже я стал перед ней с Аполлоновими пением - она слушала бы меня так же неприязненно.

Несмотря на все это, у меня возникли два основания взять курс на Париж. Во-первых, Джим собирался жениться, значит, ему уже не грозила самостоятельность; во-вторых, я не понравился его невесте, следовательно, лучше освободить ее от моего общества.

Как-то поздно вечером я поведал Пинкертону свои мысли. Этот день уже был отмечен для меня выдающимся событием: я положил в банк пять тысяч долларов, вырученных от продажи Катамаунтських акций; Джим в свое время отказался стать совладельцем тех акций, поэтому весь риск и всю прибыль достались мне. Мы отмечали успех крепким портером(1) с сухим печеньем. В начале я сказал Пинкертону, что не вернусь больше к этому разговору, если она будет ему неприятна повлечет трудности в делах. Он мой самый верный друг; лучшего трудно и представить. И я готов ради него пойти на все. И в то же время я прошу взвесить, насколько я ему нужен, потому что такая жизнь не удовлетворяет меня, все мои настоящие замеры сманивают меня на другой путь. До того, он собирается жениться, следовательно, и появятся новые обязанности и интересы, и искренняя дружба может не понравиться его жене.

- О нет, Лаудене, ей-право, ты ошибаешься! - горячо возразил Пинкертон.- Она очень ценит тебя!

- Что ж, тем лучше,- заметил я. А дальше сказал, что мы расстанемся ненадолго, что, судя по состоянию наших дел, через два года Пинкертон сможет приехать ко мне в Париж, сэкономив капитал, хоть и небольшой для Соединенных Штатов, но для Франции достаточно солидный; что мы сложим наши деньги и купим два дома: в Париже - на зиму, в Фонтенбло - на лето и счастливо заживем вдали от долларовой лихорадки Мероприятия, воспитывая в маленьких Пинкертонов практические наклонности и художественные вкусы.

- Так пусть я поеду не как дезертир, а как авангард, который возглавляет марш пінкертонівського отряда! - Так кончил я свою речь.

(1) Портер (англ.) - крепкое темное пиво. [104]

Я убеждал и уговаривал Пинкертона, не жалея пыла, он сидел напротив меня, склонив подбородок на руки, и, если не считать одного-единственного возгласа, производил молчание.

- Я ждал этого, Лаудене,- сказал он наконец, когда я замолчал.- И мне больно, это факт - такой уж я неисправимый эгоист. Кроме того, твой отъезд - это смертельный удар по пикниках. Что там говорить - ты был душой этого дела; твой жезл и твой добронравие, твой ум, твой юмор, твоя рыцарская поведение - все это создавало атмосферу приязни, дружбы, непринужденности, веселья. И все же ты прав - тебе надо ехать. Можешь рассчитывать на сорок долларов в неделю, а если дело в Діп'ю-Сити - это же один из естественных центров нашего штата! - выгорит, как я надеюсь, то эта сумма удвоится. Но и сорок долларов - тоже неплохо. Вспомни: два года назад ты вынужден был чуть ли не попрошайничать.

- Я действительно попрошайничал.

- И те негодяи не поддержали тебя! - воскликнул Джим.- Однако теперь я этим доволен. Я восхищен - ведь ты возвращаешься победителем! Представь, как удивится твой маэстро или тот бездушный Майнер! Эх, пусть только мои дела в Діп'ю-Сити пойдут вверх - и ты поедешь в Париж. А ровно через два года, в точно определенный день я приеду к тебе с Мейми!

Мы беседовали в таком духе до поздней ночи. Я так радовался, что вернул себе свободу, а Пинкертон так гордился моим обществом, так утешался моим счастьем, с такой нежностью говорил о своей прекрасной обранницю, а всю комнату так заполонили воздушные замки и виллы в Фонтенбло, что сон, конечно, убежал от нас, и только когда конторский часы выбил третью, Пинкертон начал раскладывать своего патентованного дивана.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую