lybs.ru
Проблема в том, что, не рискуя, рискуешь в сто раз больше. / ЙОНГ


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ

Очень многим людям свойственна привычка смотреть на жизнь так, будто в нем есть четкая граница между делами и развлечениями, как, например, между сном и пробуждением. Я уже рассказал о деловой сторону моей жизни в Сан-Франциско, а теперь поведу речь о развлечения: они тоже сыграли свою [105] роль в истории моего героя - джентльмена, который попал в корабельную катастрофе и о котором я скоро поведу речь.

Хоть я имел немало обязанностей, два-три вечера в неделю были у меня свободны, так же, как послеобеденное время почти каждый день - обстоятельство, тем приятнее, что я жил в очень живописном городе, которого ранее не знал. С «воздыхатель Парижа», как я когда-то себя называл, я вырос (или опустился) до любителя прогулок морским побережьем, видящего причалов, постоянного посетителя окрестностей, желающего знакомств с чудаками. Я посещал китайские и мексиканские игорные притоны, немецкие тайные общества, матроські ночлежки и другие не менее ославлені и опасные приюты. Я не раз видел, как скользкую ладонь пойманного на шулерстві партнера прикалывали к столу ножом; как среди людной улицы моряков били по голове и они падали без сознания и их тащили на корабль, где не хватало рабочих рук; как хулиганы стреляли друг в друга и клубы порохового дыма (вместе с толпой) катились из дверей бара. Я слышал, как невозмутимые поляки обсуждали самый удобный способ пожара в Сан-Франциско, что сжег бы его дотла; как предприимчивые рабочие и работницы громко клялись с трибуны на Песчаном берегу; как собирали пожертвования на. виселицу, причем называли фамилии фабрикантов, которых повесят, и читали перед захваченным толпой телеграмму, в которой один из представителей законодательной власти штата давал на это согласие. Однако все эти приготовления к выступлению пролетариата останавливались (и немедленно) зловещим именем мистера Колемана. Достаточно было этому лінчувальникові, предводителю «комитета бдительности» появиться и держать ушки на макушке, как вся шумная толпа втихомирювалась.

Я не мог не задумываться над странным жизнью этого человека, который жил где-то почти неприметно под видом торговца и которого боялся весь город.

И хоть я, сторонний наблюдатель, был разочарован тем, что вся эта история закончилась без выстрелов и казни хоть одного миллионера, однако, посчитав все до ума, решил, что именно такой колоритной картины не увидишь больше нигде.

В тысячах городов в разные времена я мог бы наблюдать ужасные уличные расправы, и только в Сан-Франциско и только в те годы я видел Колемана, самовластного деспота, который задумчиво шел вразвалку по тихой улочке, ласково похлопывая себя по толстому бедру. [106]

Эта историческая личность, незаметная и молчаливая, и до сих пор живет где-то в закоулке моих воспоминаний о Сан-Франциско; все остальное кажется мелочью, упоминаниями бродячего художника.

Слишком привлекали меня городские трущобы. В основном я посещал кварталы «Малой Италии». Я заглядывал в небольших общепита, словно перенесенных из Генуи или Неаполя вместе со стенами, макаронами, ф'ясками, портретами Га-рібальді и цветными карикатурами на политические темы. Не раз я начинал жаркие споры с первым попавшимся(1) рыбаком, поблескивал серьгой в ухе. Меня часто видели (если там было кому видеть меня) на почти безлюдных крутых улочках «Малого Мехико» с его перехнябленими деревянными хижинами, довженними потрухлими деревянными ступенями и опасными тропами на песчаных склонах, по которым могли ходить разве что козы. Еще больше манил меня китайский квартал с его необычными деталями быта. Меня пленила не совсем поняла национальная атмосфера этого своеобразного живого музея. Я не мог начудуватись из необычных заморских овощей, что в стандартных американских витринах имели вид какого-то колдовского зелья; с аромата пахучих палочек, курились в курильнях; с воздушных змеев, украшенных причудливым восточным орнаментом, гойдались на ветру, зацепившись за американские телеграфные столбы и провода; бумажками с написанными на них молитвами, что, подхваченные дуновением пассата, летали над сточными рівчаками... Я часто бродил по Северным взморьем, любуясь проливом Золотые Ворота, огромными судами, что следовали в океан, чтобы взять курс к мысу Горн. Возвращаясь домой, я наведывался к удивительной постройки с земляным полом. Она была захламлена клетками с дикими животными и птицами; ее владелец, грязный, как и его звери, стоял за розхитаним прилавком и в душной атмосфере звірин-эта, под верещание обезьян, наливал посетителям міцнюще дешевое виски.

Ходил я и в Ноб-Хилле, тоже своеобразные трущобы, где живут только миллионеры. Они заселили вершину холма, что возвышался высоко над городскими кварталами; пассаты свободно гуляли по безлюдным улицам среди дворцов.

Однако Сан-Франциско интересен не только сам по себе. Это не только самый удивительный город Соединенных Штатов, гигантский плавильный котел для переработки и наций, и драгоценных металлов. Это еще и ворота в Тихий океан, это порт, откуда ведут пути в другие миры, в более древние эпохи истории человечества. Говорили, что нигде больше не собиралось [107] столько кораблей, которые обошли мыс Горн, приплыли из Китая, из Сиднея, из Индии. Среди тех великанов океанских просторов были почти незаметны шхуны, прибывающих с островов. Они имели низкую осадку, легкий рангоут г и изящные линии корпусов, как в яхт; на палубах суетились шоколадные матросы-полинезийцы с кроткими глазами; звучала мягкая язык; их шлюпки были свидетелями безумных прибоев у берегов далеких атоллов (2). Эти шхуны тихо приходят и тихо исчезают, не замечены целым миром, и даже в газетах не появится ни строчки о том, что «такая и такая шхуна ушла в Японию и на Тихоокеанские острова». Они вывозят самый разнообразный груз - консервированную лососину, джин, свитки красочного ситца, женские шляпки, вотерберійські часы и через год возвращаются по самую рубку загружены копрой, или черепашьими панцерами, или жемчужными ракушками. Однако у меня, «воздыхатель Парижа», эти далекие рейсы, и даже сам мир южных островов не вызывали ни интереса, ни стремления познать его. Я чувствовал себя на крайний пределы западной цивилизации и современности. Видимо, так же семнадцать столетий назад, за семь тысяч миль на восток, стоял на валу укрепления римский легионер, глядя на север, где уходящих гористые владения пиктов (3). Хоть нас разделяли пропасти времени и пространства, я, вглядываясь со скалы в беспредел Тихого океана, чувствовал себя потомком и наследником того легионера,- только что я стоял не на границе Римской империи, а на границе западной цивилизации, как мы теперь говорим, и тоже всматривался в неохваченный нашим влиянием пространство. Но и даль не привлекала меня. Мой внутренний взор был обращен в противоположную сторону - я мечтал о париже, и нужно было немало случайных, но родственных событий, безразличие моя изменилась интересом, даже страстным стремлением познать неведомые края, хоть я и понятия не имел, что когда-то его буду удовлетворять.

(1) Рангоут (гол.) - мачты и другое оснащение судна, предназначенное для установки парусов, сигнализации и т.д.

(2) Атолл - коралловый остров кольцеобразной формы в тропиках.

(3) Пикты - одно из кельтских племен, издавна населявших территорию нынешней Шотландии. В начале нашей эры, в результате завоеваний, территория Римской империи достигала вплоть до земель пиктов.

Первая из этих событий познакомила меня с жителем Сан-Франциско, которого знали любители литературы и в городе, и за его пределами. Как-то я забрел в неизвестный мне глухой [108] закуток, где над опасными песчаными обрывами и оврагами жались одинокие старые дома. Город наступал на них отовсюду. Шеренги уличных фонарей уже пронизывали этот закуток, из близлежащих кварталов уже доносились згуки уличного движения. Сейчас от него, без сомнения, не осталось и следа, но тогда (особенно по утрам, когда я туда наведывался) это был уютный, почти сельский уголок. На одном из крутых песчаных холмов стояли в окружении садов несколько домиков,- казалось, они вот-вот упадут в пропасть, но все, как я заметил, заселены. Я часто поднимался туда по тропе, обсипаладо под ногами, и, сев напротив крайнего домика, брался за эскизы. Первого же дня я заметил, что из окна нижнего этажа за мной следит моложавый мужчина, преждевременно полысевший, с красивым выразительным лицом. Второго дня мы снова встретились и обменялись непринужденными легкими поклонами. Третьего дня он вышел ко мне, похвалил мой этюд и с искренней сердечностью художника пригласил меня в свое жилище. Вскоре я сидел посреди настоящего музея редких вещей - весел, боевых палок, корзин, грубо вытесанных каменных идолов, ожерелий из ракушек, бокалов из кокосовых орехов, белоснежных плюмажів, сделанных из копры, и множества других образцов и свидетельств культуры неизвестного мне мира - мира другой расы, климата - пусть примитивной, но все же культуры. Не менее увлекательными были и объяснения моего нового знакомого. Вы, конечно, читали его книги. Вы уже знаете, как он путешествовал и голодал, как не без приятности жил на островах Южных морей,- и вы поймете, что для меня, художника, встреча с ним после долгих месяцев конторской работы и пикников, как и его непринужденная интересное повествование, были полны очарования. Потом мы встретились снова, и это от него я впервые услышал названия далеких островов, и они меня заворожили. Я был несказанно счастлив, когда после одной из первых наших встреч возвращался домой, держа под мышкой «Ом» Мелвилла и книжку приключений моего нового друга.

Второе событие была более драматическая и оказала немалое влияние на мою последующую жизнь. Как-то я оказался на причале возле телеграфной горы. Большой барк водоизмещением где-то на тысячу восемьсот тонн, обходил мыс курсу на причал, держась опасно близко к берегу. Я следил за ним лениво-безразлично - вдруг заметил, как двое мужчин перескочили через фальшборт прямо в лодку, подошел к судну, и, выхватив у лодочника весла, начали быстро грести к месту, где стоял я. Достигнув берега, они побежали по лестнице вверх, до меня; я заметил, что они слишком хорошо одеты для простых матросов (одежда первого был даже изысканный) и что оба чем-то очень взволнованы.[109]

- Где ближайший полицейский участок? - спросил первый.

- Вон там,- указал я и побежал рядом с ним.- Что случилось? Что это за судно?

-Это «Искатель»,- ответил первый.- Я старший помощник, мой приятель - третий, и нам надо успеть дать показания, опередив матросов. Видите ли, они могут объявить нас сообщниками капитана, а это мне не по душе. Я всего навидался в рейсах, бывало, пули сыпались, как песок, но что творит наш старый, сложно представить! Он курил из револьвера непрестанно, от Сэнди-Гука вплоть до самых Фараллонів, а последнего попал всего шестнадцать часов назад. Хоть команда наша - подряд банда тупоголовых, но и они белели, словно мел, когда капитан начинал свою дьявольскую стрельбу.

- Ну, теперь ему конец! - добавил его спутник.- Больше ему в море не выйти.

- Эва! - возразил старший помощник.- Если ему повезет добраться до берега целым и здоровым и если его не линчуют тут сразу, он еще выкарабкается. У судовладельцев память крепче, чем у публики; они его не обидят - не каждый день случается такой опытный капитан.

- Да, этот негодяй - капитан бывалый, что и говорить,- охотно согласился третий помощник.- Это уже, наверное, третий рейс, как на «Искатели» не выдают платные.

- Как это не выдают платные? - удивился я, потому что еще был невеждой в морских делах.

- Матросам не выдают,- уточнил старший помощник.- Они убегают, часто даже не дождавшись платные. Так заведено не только на «Искатели».

Я заметил, что мы постепенно стишували бег, пока перешли на шаг. И мне блеснула подозрение, что вся эта поспешность была продуманным спектаклем. Во всяком случае, когда мы пришли к полиции и помощники капитана из «Искателя» сообщили об ужасной судьбе пяти матросов, убитых во время рейса из Сэнди-Гука до Сан-Франциско . (нескольких капитан застрелил в приступе дикого гнева, других - с хладнокровной жестокостью), то было уже поздно что-то сделать. Прежде чем мы с полицией добрались до [110] корабля, горлоріз успел сбежать на берег и затеряться в толпе; потом он скрылся в доме своего приятеля. На судне остались только его жертвы. И хорошо, что он так поспешил. Когда на берегу узнали все, что случилось, когда последнего из раненых отвезли в больницу, когда те, кому повезло чудом спастись в той плавучей бойни, начали показывать в толпе свои ранения, портовый район города забурлил, как никогда. Моряки плакали на глазах у всех. Владельцы ночлежек, давно привыкшие к всевозможным жестокостям, особенно к немилосердного обращения с матросами, возмущенно потрясали кулаками, и если бы капитан «Искателя» появился тогда на улице, его моментально ухай дакали бы. Но в тот же вечер (такие пошли слухи) его тайно переправили в бочке на тот берег бухты. И вот, уже заслужив на двух судах каторжную тюрьму или виселицу, этот капитан, говорят, теперь командует третьим судном где-то в западных морях.

Итак, я подозреваю, что мистер Нейрс (старший помощник) сознательно помог капитану спастись.. Он продемонстрировал свою преданность закону, продемонстрировал приверженность к матросам. Но отстаивать его невиновность я не берусь. Хотя впоследствии я узнал его очень близко, он ни разу не упомянул о том случае, и вообще ни словом не обмолвился о плавании «Искателя». Без сомнения, он имел на это свои причины. Когда мы направлялись к полиции, он несколько раз заявлял Джонсону, третьему помощнику, что не только донесет на капитана, но и сам отдастся в руки правосудия. Однако поступил он иначе, обосновав это тем, что «все это, я уверен, сойдет на нет, а если мне и запахнет паленым, то есть у меня в Сан-Франциско немало добрых друзей». И действительно, все сошло на нет, хотя поняли это позже. А мистер Нейрс почти сразу исчез, и потом, бесспорно, его спрятали так же надежно, как и капитана.

С Джонсоном я встречался часто. Я так и не понял, какой он национальности: сам он называл себя американцем, но его произношение и поведение этого не подтверждали. Вероятнее всего, он был родом откуда-то из Скандинавии, но всю жизнь провел на английских и американских судах. Очень возможно, что, как и многие из его соотечественников, наемников иностранных кораблей, он давно забыл родной язык. Наконец, в его мышлении не было ничего национального - он думал только на английском языке. Хоть он был кроткий и добрый на нрав, любил пошутить, как никто другой, но длительная привычка к жестоких морских предписаний [111] причиной того, что от многих его историй, довольно весело повіданих, мне холола кровь в жилах. Он был высокого роста, худощавый, темноволосый. Его мужественное лицо с тонкими чертами покрывала ровная, чистая загар, свидетельствовала о жизни на открытом воздухе. Когда он сидел, можно было подумать, что это аристократ или офицер, но достаточно было ему подняться - и он превращался в обычного моряка, что покачивается в ходе, словно краб. И говорил он, как обычный матрос, пренебрегая все грамматические правила. Приходилось ему плавать и между островами Южных морей, поэтому теперь, после плавания вокруг мыса Горн, где свирепствовали снежные бури, а паруса покрывал лед, он намеревался снова вернуться к канаків». Мне подумалось, что вскоре я розпрощаюся с Джонсоном, однако по неписаным морским законом ему сначала надо было пропить-прогулять деньги, заработанные в предыдущем рейсе.

- Я еще нанесу этому городу закалки,- похвалялся он, явно преувеличивая, ибо трудно представить себе более скромную гулянку: он с утра до вечера сидел в малом зале ветчину Черного Тома, где в обществе давних знакомых, знатоков Южных морей и любителей длинных историй, курил трубку за столом, заставленным кружками.

Кабак Черного Тома был, по сути, грязным притоном, где бедные матросы-канаки курили темный крепкий табак и дешевые сигары, пили поганющий джин и бренькотіли на разбитых банджо и гитарах. Владелец кабака, влиятельный деляга-негр, был одновременно главарем банды, называвшей себя «ягнятами» и «клепачами». Политические заправилы и мэр города опасались той ватаги и не гнушались ее услугами. Не удивительно, что этот шумный приют имел репутацию сомнительного и даже опасного места. Я не знаю другого такого кабака, где бы взрывалось столько скандалов. Сам Том часто бывал навеселе. Бесспорно, «ягнята» были кому-то очень нужны, иначе это притон прикрыли бы. Помню, незадолго до выборов в кабаке появился очень элегантно одетый слепой человек; его подвели к кабатчику, и они долго о чем-то болтали. Эта пара была такая странная, а почтительность, с которой посетители кабака отошли подальше, чтобы оставить ее в одиночестве, показалась мне такой загадочной, что я спросил у своего соседа, кто этот слепец. Тот ответил, что это - влиятельный политический деятель города, кое-кто называет его «Королем Сан-Франциско», но еще более известен он под прозвищем «Слепой белый дьявол»,- так называли его здешние китайцы. [112]

- Видимо, ему очень нужны «ягнята»,- добавил мой собеседник. Тем временем я нарисовал «Слепого белого дьявола», что оперся на прилавок; на дальшій странице альбома по недовгім времени появилось лаконичное изображение Черного Тома, который угрожает своим посетителям длинным револьвером системы «Смит и Вессон». Вот с какими контрастами приходилось мне встречаться в большом зале этого ветчину.

А тем временем в малом зале заседал неофициальный клуб Южных морей, где шли разговоры о совсем другой мир, что жил, по сути, в другом веке», Там собирались старые шкиперы, торговцы Южных морей, коки, помощники капитанов. В большинстве своем это были славные люди, ощутили благотворное влияние ласкового и доверчивого народа, среди которого им пришлось жить. Кроме того, они знали немало интересного, и не из книжек, а из личного опыта путешествий в чужие края; я готов был целые часы слушать их увлекательные рассказы. Каждый острів'янин, если только он не послідущий негодяй, имеет в себе нечто от поэта; и в душе каждого моряка, что общался с ними, тоже чувствовалось что-то поэтическое. Даже в неуклюжих высказываниях Джонсона вроде: «А так, эти канаки - люди плохі, смирные» или: «Что и говорить, красивый остров, горы прямо из воды растут. Так бы и жил там всегда»,- таили в себе внутренний жар, а кое-кто из его приятелей был настоящим мастером оповідей. их бесконечные истории, характеристики, лаконичные описания пейзажей постепенно создавали в моем воображении образ южных островов и жизнь на тех островах: обрывистые берега, острые горные пики, густая тень повисшим на склонах лесов, неугавний грохот прибоя на рифах и вековечный покой в лагунах; чрезвычайно яркое солнце, луну и звезды, и на этом фоне - гордые мужчины и прекраснее за Еву женщины, люди, всегда готовы приветствовать чужака, предложить ему свой дом и свою лодку, жизнь, что льется незмовкною музыкой, и длинные поэтические вечера, что звучат мелодичными песнями. Чтобы понять тоску по тем миром, которая все чаще овладевало мной, надо потерпеть неудачу в художнической карьере, надо пережить голодные дни на улицах Парижа, надо побывать в зависимости от такого бизнесмена, как Пинкер-тон. Пестрый, гамірливий Сан-Франциско, тесная контора, где мой друг Пинкертон ежедневно метался от десятой до четвертой, словно загнанный в клетку лев, а порой даже надежда на возвращение в Париж,- все это тускнели перед той мечтой. Кто-то другой на моем месте бросил бы все и пошел бы туда, куда манила его воображение, но я не из таких: и рисковать не люблю, и на подъем тяжелый: чтобы заставить меня покинуть привычные тропы и отправиться в плавание среди райских островов, нужен был какой-то внешний толчок. Только сама судьба могла подобрать для этого годная работа, и я и не думал, что она уже сжимает его в железной руке. [113]

Как-то я сидел в углу большого зала, сверкающей стеклом и зеркалами; я обедал, поглядывая на изображение натурщицы, выполненное кистью местного таланта. Вдруг послышался топот ног и громкий гомон, двери розчахнулися, и в зал, словно штормовая волна, хлынула толпа. Это были в основном матросы, все крайне возбуждены; они всего толпились вокруг нескольких человек, что-то беспорядочно крича, как дети в Англии толпятся вокруг балагана с кукольными Господин-чем и Джуди По ветчину пошел подлет, что это капитан Трент и его матросы, уцелевшие после катастрофы английского брига «Летучий шквал»; их подобрал английский военный корабль на атолле Мидуэй. В Сан-Франциско они прибыли утром и пришли сюда подкрепиться после того, как сделали заявление властям. Я внимательно осмотрел их. Четверо загорелых моряков со стаканами в руках стояли возле стойки, окруженные толпой любопытных, что засыпали их вопросами. Один, из них, гаваец, был коком, как мне сказали; второй держал клетку с канарейкой (птичка время от времени заливалась звонким щебетом); у третьего левая рука висела в черезплічнику, и он, на вид достаточно воспитан, был заметно бледен, как человек, только что потерпела тяжелого ранения; у капитана - румяного голубоглазого здоровяка лет сорока пяти - была забинтована правая рука. Эти гости заинтересовали меня. Особенно удивило меня то, что они - капитан, кок и двое матросов - вместе гуляют по улицам, вместе заходят в кабаки. Я достал альбом и начал рисовать портреты четырех спасенных моряков. В толпе это заметили, несколько человек отступили в сторону, и я имел возможность хорошо рассмотреть лицо и манеры капитана Трента, хотя сам он этого и не подозревал.

Виски развязало капитану язык, и он, ободренный страстными просьбами, начал пересказывать историю их нищеты. До меня долетали только отдельные фразы о том, как он «шел правым галсом», как «вдруг сильно подул с норд-норд-весту», и как «тут бриг и сел на мель».

(1)Панч и Джуди - главные герои традиционного уличного кукольного театра в Англии. [114]

Время от времени капитан обращался к одному из матросов: «Так было, Джек?»,- и тот отвечал: «Так оно и было, капитан Трент». В конце повествования он вызвал особое пылкую симпатию слушателей, выкрикнув: «К черту эти карты, их нам Адмиралтейство дает!» Слушатели закивали головами, раздались одобрительные возгласы, и я понял, что они считают капитана Трента первостепенным моряком и настоящим джентльменом. Я как раз закончил рисовать эту четверку, а также канарейку (все они, особенно птичка, получились очень похожи), свернул альбом и неспешно вышел из кабака.

Я тогда и понятия не имел, что покидаю первую сцену первого действия своей жизненной драмы. Однако все увиденное, а особенно капітанове лицо, долго жило в моей памяти. Я не считаю себя ясновидящим, но, во всяком случае, человек я наблюдательный и, в частности, умею разглядеть ужас на человеческом лице. Капитан Трент с английского брига «Летучий шквал» был очень велемовний, очень острый на язык, очень откровенный, но в его голубых глазах я заметил холодную настороженность, а в чертах лица возникало страх. Может, он боялся, что его лишат капитанских прав? Думаю, что нет - его рука не дрожала бы так явно, когда он брал стакан с виски. Возможно, он до сих пор переживал катастрофу своего судна? Я вспомнил, как один из моих друзей, уцелев после катастрофы поезда, еще в течение месяца невольно вздрагивал. И я убеждал себя, что капитан «Летучего шквала» переживает нечто подобное, хотя на нервную человека он не походил.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую