lybs.ru
Не могут вести кого-то за собой те, что не имеют никаких внутренних данных на то, чтобы самих себя повести. / Вячеслав Липинский


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН»

Приятно вспоминать спокойную однообразие плавания по Тихому океану, когда веет неизменный пассат и судно днем и ночью безостановочно мчится вперед. Горы пасатних облаков, которые громоздятся вокруг и которыми можно любоваться (а я всегда еще и рисовал их в капризной игре света, когда они заступают зари или бледнеют в ярком сиянии луны, когда они тяжелым прядью пересекают огненный западный горизонт или текут на фоне рассвета, упал на меняющиеся дальше, или же когда они в полдень преподносят свои снежные вершины между голубым сводом небес и лазурным простором океана; непоспішне клопітливе жизнь на маленькой шхуне, жизнь, наполненная новизной впечатлений: охота на дельфинов с бушприта с помощью гарпуна; священная война с акулами; кок, что месит тесто возле главного люка; бранные рифов, когда, заметив приближение шквала, матросы повисают на парусах; сам шквал, когда сердце замирает и как будто сами небеса раскрывают свои шлюзы; а как шквал проходит - неописуемый подъем, непостижимая радость жизни под сиянием солнца и радость победы над врагом, что удаляется в завітряний сторону. Мне приятно вспоминать это жизнь, и как хотелось бы восстановить во всех подробностях все незабываемое и уже давно забыто! Память, что так мудро отказывается регистрировать боль, в то же время не сохраняет и пережитого нами удовольствие, особенно когда оно неизменно. Тогда на карте памяти ложится просто радостная, расплывчатая туманность, и все... Но одну приятную момент я помню очень четко. Термометр виноторговца в моей визолоченій солнцем каюте день в день показывал восемьдесят четыре градуса по Фаренгейту. День в день воздух сохранял необыкновенную приятность и целебность - оно было свежее и прохладное, как напиток здоровья. День в день сияло солнце, ночь в ночь светил месяц или ярко горели мириады звезд. Я чувствовал, как крепнет мой дух, как возрождаются силы. Я весь посвежел. Я нашел себе климат по душе и с сожалением вспоминал тот пронизан влажными ветрами край, который почему-то считают краем умеренного климата.

- Два таких года, хорошее жилье где-то на острове - и закалки в человеке как не было,- заметил как-то капитан.- И тогда ты уже нигде больше не почувствуешь себя таким счастливым. Именно так я потерял своего земляка; он плавал на вуглевозі. Судно сгорело в море, а он выбрался на один из островов архипелага Мореплавателей. Потом он писал мне, что остается на том острове на всю жизнь. Он из Новой Англии, имеет богатую семью, его отец судовладелец, но Билли счел за лучшее остаться на пляже и кушать горячие булочки из хлебного дерева.

(1) то Есть двадцать восемь градусов по Цельсіем. [162]

Внутренний голос шепнул мне, что я могу разделить судьбу Билли. Не помню только, когда именно это произошло. До острова Мидуэй мы подходили северным курсом, и, возможно, ощущение нескольких приятных дней я невольно распространил на все плавание, а возможно, это чувство возникло во мне значительно позже, когда мы уже направлялись на Гонолулу... И единственное я знаю наверняка: я проникся трогательной любовью к островам Южных морей задолго до того, как увидел хотя бы один из них, достоин их славы. Под таким голубым небом человека радует даже однообразие пустынного океана, и на всей земле нет места, лучшего палубу шхуны, там, где дуют пассаты.

Если бы не постоянная тревожная мысль о том, чтобы ожидает нас в конце плавания, оно было бы прекрасным отдыхом. Я чувствовал себя лучше, оживленная игра волн и облаков все время заставляла меня браться за карандаш; к тому же, я был постоянно занят изучением противоречивого характера моего друга капитана. Я называю его другом теперь, но тогда до этого было еще далеко. Тогда меня слишком ужасали те черты, в которых мне мерещилось его варварство; меня озадачивала изменчивость его настроений, меня . раздражали довольно невинные, но частые проявления его тщеславия, и я мог смотреть на него только как на свой тяжкий крест. И лишь постепенно, в те редкие часы, когда он был в хорошем настроении, когда он словно забывал (и заставлял забывать меня) про свои недостатки и слабости, во мне просыпалось чувство, похожее на симпатию. Наконец я решил, что изъяны его можно воспринимать как диссонансы в музыкальном произведении,-(1)- и я смирился с ними и даже начал находить в них что-то привлекательное; так на привычном пейзажном фоне нас захватывает укутанные дымом вершина вулкана или роскошная чаща на коварных болотах.

Капитан происходил из порядочной семьи из Новой Англии, имел хорошее школьное образование. Еще с детства он имел вспыльчивый и упрямый нрав; вероятнее всего, это была черта наследственная, поэтому вина за его уход из семьи должна лежать не только на нем. Покинув родителей, он пристроился на [163] корабли; его жизнь была там ужасное, и это ожесточило его душу; он сбежал с корабля в одном из южноамериканских портов, нанялся на работу и, будучи еще совсем мальчишкой, заработал немалые деньги, попал к ворам, что обобрали его, затем пристав на судно матросом без оплаты, лишь бы вернуться на родину, и как-то утром постукався к старой соседке, у которой еще мальчишкой не раз обрывал яблоки. Казалось бы, его появление не могло порадовать старую, и Нейрс знал, что делает. Увидев на пороге своего бывшего грабителя - истощенного, в лохмотьях,- старая панна была тронута...

- Я всегда любил эту старую,- рассказывал Нейрс.- Даже когда она гнала меня вон из своего сада или, теліпаючи седыми кудрями, ругала меня пальцем в наперстке, когда я шел мимо ее окно. Я не сомневался, что она добрая. Поэтому когда она утром открыла мне дверь, я так ей и сказал, а еще добавил, что сижу на мели, и она сразу повела меня в комнату и стала угощать пирогом.

Она надела его, пристроила в школу, снова отправила в море, а потом приветливо встречала после каждого рейса и, когда умирала, завещала ему все свое имущество.

- У нее была добрая душа,- рассказывал дальше капитан.- И знаете, мистер Додд,- это было смешно, когда мы с ней гуляли по саду, а мой старик хмурился на нас через штакетник. Она же была его соседкой, и, наверное, именно поэтому я к ней и пришел. Я хотел, чтобы он знал, что мне тяжело, но я все равно скорее обращусь за помощью к дьяволу, чем к нему. А ему было еще больнее, потому что он в свое время поссорился с соседкой через меня и через тот сад, и теперь он просто бесился. Так, в юности я был изрядной свиньей, но мою старушку я никогда не оскорблял.

Постепенно, хотя и не без приключений, он приобрел опыт настоящего моряка. Наследие будто упала ему с неба во время плавания на «Искателю», и как только улягутся разговоры, возбужденные капитаном этого судна, он должен был получить судно в свою команду. Ему было около тридцати лет, он производил впечатление сильного, деятельного человека. Голубые глаза, густые волосы цвета пакли растет низко над лбом, энергичный подбородок всегда чисто выбрито... Он хорошо пел, ловко играл на любимом инструменте моряков - аккордеоне, имел быстрый ум и быстрое глаз; когда хотел, мог быть исключительно любезным, и когда что-то было не так, превращался в настоящего зверя. [164]

Его отношение к команде, его издевательства, запугивания и бесконечные придирки могли бы збунтувати и галерных рабов. К примеру, рулевой на что-то засмотрелся.

- Ах ты ж голландский баран! - орал Нейрс.- Вот піддам тебе коленом, то будешь знать, как держать курс! Это же тебе не грязной улице брести! Ну-ка воткни глаза в компас, или я погоню тебя вдоль борта своим ботинком!

Или, скажем, матрос задержался на корме.

- Мистер Данієлс, когда ваша пожалуйста, отойдите дальше от шкот,- капитан начинал с насмішкуватою вежливостью.- Спасибо... А может бы, вы, милостивейший государь, сказали мне, какого черта вы здесь тиняєтесь? Я не желаю, чтобы здесь стовбичила всякая дрянь! Или тебе нечего делать? Мигом до помощника! Не жди, чтобы я сам нашел тебе работу, потому что недели две и на ноги не зведешся...

Эти высказывания, тем кривдніші, что капитан знал все уязвимые места своей жертвы, супроводились таким зловещим выражением лица и таким свирепым взглядом, что несчастному матросові начинали цокотіти зубы. Очень часто после таких угроз капитан пускал в дело кулака. Я аж закипал, завидев те недостойные нападки - ведь матрос, которому руки связаны законом, безмолвно поднимался с палубы и покорно шел в кубрик - представляю, какая ненависть горела в сердце упослідженої человека...

Может показаться странным, что во мне зародилась симпатия к этому тирана. Еще больше может удивить, что я спокойно созерцал безобразия и не порывался положить им конец. Но я был не столь наивен, чтобы возмущаться публично: я считал, что лучше пусть капитан поглумится над кем-то из подчиненных, чем матросы, подталкиваемые мной, поднимут мятеж и убьют его, а впоследствии и сами загойдаються на виселицах. И залишаючися с капитаном с глазу на глаз, я беспрестанно ссорился с ним.

- Капитан,- сказал я, обращаясь к его патриотических чувств, которыми он не раз хвастался,- так нельзя обращаться с американскими моряками. Неужели это по-американски - считать матросов за собак?

- Американцы? - мрачно отозвался Нейрс.- Всех этих голландцев и бродяг-ленивцев* вы называете американцами? Вот уже четырнадцать лет я плаваю по морям [165] и - за единственным исключением - всегда под американским флагом, однако ни разу еще не видел матроса-американца. Такое бывало только в старину. Хотя тогда в Бостоне платили всего лишь по тридцать пять долларов, команды комплектовались так, как надо. Те времена давно прошли, и сейчас американские суда держатся единственное благодаря железным нагелям *. Вы же ничего не знаете, вы даже не представляете, до чего мы дошли... Как можно заступать на ночную вахту четырнадцать месяцев подряд, не забывая и про все другие обязанности и ответственность за жизнь каждого матроса и одновременно ежесекундно рискуя нарваться на нож, когда выходишь из каюты,-или же получить удар по голове или влететь в трюм через открытый люк? Эти страхи давно согнали спесь с нашей братской любви и веры в царство небесное. Эта мельница хорошо перемолов меня, и я имею больший зуб на каждого морского волка, что бороздит все моря и океаны, чем сам Калифорнийский банк. Да, смотреть на это відворотно, но единственный способ держать команду в руках - это нагнать на нее несусвітного страха.

(1) В жаргоне тихоокеанских моряков голландцами называют немцев и всех уроженцев Скандинавии, а бродягами ленивцами юалійців, Испанцев, французов и уроженцев стран восточного побережья Средиземноморья. (Прим, автора.)

- Но послушайте, капитан,- не сдавался я,- всему есть предел. Вам известно, что американские суда имеют плохую репутацию. Вам очень хорошо известно, что если бы не высокая зарплата и приличный харч, ни один матрос не нанялся бы на них. Да и так много кто предпочитает плавать на английских судах, хотя там плохо кормят и платят меньше.

- А, лимонники...- сказал Нейрс.- Они тоже дают матросам закалки, хотя, действительно, попадаются среди них и хлюпики.- Он улыбнулся, как человек, который вспомнила что-то смешное, и повел дальше: - Вот послушайте, я вам кое-что расскажу - может, эта история и не в мою пользу, но она очень забавная. Было это в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, когда я нанялся помощником на английское судно «Мария», что відпливало из Фриско в Мельбурн. С того времени мне больше и разу не приходилось встречать такой паршивой посудини. еда была омерзительная, такая, что и ко рту не поднесешь, да еще и лимонный сок - вонючий; когда я видел, чтобы ест команда, меня тошнило, да и своего обеда не хотелось есть. Капитан был так себе, тихий старый вайло по фамилии Грин. Но команда - такая шваль, которой у меня больше никогда не было. И когда я начал воспитывать тот сброд, капитан стал на сторону матросов!..

(1) Нагель (нем.) - деталь, соединяющая деревянные конструкции судна. [166]

Это случилось в чистом море. Но будьте уверены: я никому не позволю ездить на мне! «Командуйте, капитан Грин,- сказал я,- и команды я выполню, а остальное вас не касается. Свои обязанности я знаю, и как я их буду делать - это уже мое дело; не родился еще такой мужчина, который наставлял бы меня». Ну и, конечно, я ругал его на все заставки. А капитан вскипел и подговорил против меня всю команду. И мне приходилось учить их кулаками на каждой вахте. Матросы возненавидели меня так, что зубами скрипели, когда я шел мимо них. И однажды я заметил, что здоровенный разъяренный голландец стусає юнгу. Я бросился на голландца и сразу положил его. Он попытался подняться, но я положил его снова. «Ну что,- сказал я ему,- будешь еще приставать к парню? Я же тебе все ребра переломаю». Тот поклялся, что не будет, и лежал смирный, как дьявол на похоронах, пока матросы снесли его в кубрик, где он, наверное, не раз вспомнил свою милую Голландию. А как-то ночью на двадцать пятом градусе южной широты на судно налетел шквал. Видимо, мы все спали, потому что не успел я сообразить, что произошло, как у нас сорвало фор-брамсель. Бросился я на бак, ругаюсь послідущими словам, а когда добежал до фок-мачты, вдруг что-то впилось мне в плечо. Я рукой - о боже! - остень... Те негодяи загарпунили меня остенем, как морскую свинью(1). «Кэп!» - кричу я. «Что такое?» - спрашивает он. «Они меня загарпунили»,- говорю я. «Загарпунили? Ну, я этого давно ждал».- «Клянусь богом,- кричу я,- кто-то поплатится за это!» - «Ну вот что, мистер Нейрс,- говорит он,- идите вы лучше в свою каюту. Если бы я был матросом, вы не состоялись бы так дешево. И чтобы я больше не слышал на палубе ваших ругательств! Вы и так уже обошлись мне в фор-брамсель. Если вы не вгамуєтесь, то останутся у нас голые мачты». Так старый Грин защищал своих помощников! Но подождите, ягодки еще будут... Пришли мы в Мельбурн, старик говорит: «Мистер Нейрс, мы с вами не ужились. Моряк вы, безусловно, первостепенный, но такого неприятного человека я еще не встречал, и я не намерен терпеть в дальнейшем ваши лайки и отношение к команде. Нам лучше расстаться». Поверьте, я был не против и уйти, но разозлился и решил отплатить той же монетой. Поэтому я сказал, что пойду на берег и все обдумаю. Отправился на берег, несколько рознюхав - вроде все складывалось неплохо,- вернулся на судно и поднялся на мостик.

(1) Морская свинья - дельфин-пихтун, на которого охотились ради жира, мяса и шкуры. [167]

«Ну что, собираетесь паковать свои вещи, мистер Нейрс?»- спрашивает старик. «Нет,- говорю,- по крайней мере до Фриско мы с вами не расстанемся. Хотя это уже вам решать: я и рад уйти из «Марии», и не знаю, зво-литое вы выплатить мне за три месяца вперед, согласно договору». Он сразу вынул ящик с деньгами. «Сынок,- говорит,- это еще, по-моему, дешево». Так он еще раз достал мне.

Странно было слушать эту историю из его собственных уст, особенно если вспомнить, о чем мы постоянно спорили,- но она вполне соответствовала характеру Нейрса. Я так и не смог повлиять на него, так. и не отказался, он от некоторых поступков или слов, но, как оказалось впоследствии, он подробно заносил мои доводы в дневник и там, как не странно, соглашался со мной. Так же, когда капитан рассказывал про своего отца, которого ненавидел, он старался быть справедливым, и это даже трогало меня. Больше мне не приходилось встречать человека столь странного характера - внутренне столь справедливую и заодно столь склонную к мелочных поступков, которые были следствием мгновенного нервного возбуждения, а не разумных соображений.

Такая же странная была и его храбрость. Он сам шел навстречу опасностям, и они никогда не захватывали его врасплох и действовали на него как возбуждающий напиток. И в то же время мне не приходилось встречать человека, которую так раздражало и подавляло бы постоянное ожидание беды - когда и от чего, а особенно как дело касалось морской жизни. Недобрые предчувствия не просто охлаждали его, а даже замораживали. Когда налетал шквал, Нейрс клал нашу вутлу сосуд на борт и так долго держал ее чуть ли не в висячем положении, что я уже терял надежду на спасение, а матросы без команды выхватывались на свои места. «Вот видите,- говорил он,- здесь не найдется ' мужчину, который смог бы продержать ее так дольше, чем я. Теперь они убедятся, что я таки разбираюсь на шхунах. Поверьте, не каждый капитан этой посудины, пьяный или трезвый, продержится так долго на критическом крене». И тут же он начинал каяться и жалеть, что вообще ввязался в это дело, а тогда подробно исповедал все происки океана, об исключительной ненадежности оснащение шхун, о том, какие они ему противны, о многочисленные способы, которыми мы могли пойти на дно, и целые флоты судов, из года в год выходили в плавание, исчезали с глаз и никогда не возвращались в родной порт... «И, наконец, [168] не велика беда! - заканчивал он, как правило, свои откровения.- Я вообще не понимаю, зачем человек живет на свете. Конечно, если бы мне было сейчас лет двенадцать и я лазил на чужие яблони и угощался чужими яблоками, я так не говорил бы. А все это взрослую жизнь - моряцтво, политика, церковное благочестие и все остальное - просто ерунда. Лучше уж спокойненько утонуть». Для меня, несчастного сухопутного жителя, трудно было придумать более мрачную разговор среди буряної ночи. Невозможно даже представить что-то менее подходящее для настоящего моряка (как мы их представляем и какими они в основном бывают), чем эти постоянные нытье.

И прежде чем закончить наш рейс, мне еще не раз пришлось наблюдать упорную мрачность капитана.

На семнадцатый день нашего плавания, утром, выйдя на палубу, я увидел, что на парусах взяты двойные рифы, однако шхуна стремительно несется взбудораженному морем. До сих пор на нашу долю выпадали постоянные пассаты и наполнены гулом паруса. Мы уже приближались к острову. Мне все труднее было сдерживать волнение, и уже в течение нескольких дней больше всего меня интересовали показания лага, ежедневные определения широты и долготы, а также невыносимо медленное прокладки нашего курса на карте. И того утра так же первый мой взгляд был на компас, а второй - на лаг. Лучшего я и не мог желать: мы шли точно по курсу, и с девяти часов вчерашнего вечера скорость шхуны не падала ниже восьми узлов. Я даже удовлетворенно вздохнул. Но тут же какой-то неприятный, зимний вид моря и неба заставил мое сердце похолонути. Наша шхуна показалась мне еще меньше, матросы угрюмо молчали и настороженно озирали облака. Нейрс, еще мрачнее, чем всегда, даже не кивнул в мою сторону. Он тоже, казалось, следил за ходом судна внимательно и тревожно. Еще больше смутило меня то, что у штурвала стоял сам Джонсон и что он то и дело переводил его, нередко с заметным усилием, а когда за кормой угрожающе вздымались черные валы, он затравленно оглядывался и втягивал голову в плечи, как человек, пытается избежать удара. Я понял, что складывается не так, как хотелось, и не пожалел бы горсти долларов за четкие ответы на вопросы, которых сам не осмеливался поставить. Если бы я рискнул обратиться к капитану, не посмотрев на его хмурую лицо, я услышал бы, что суперкарго (только так он называл меня в минуту раздражения) пусть лучше немедленно катится в каюту. Мне ничего не оставалось, как в меру [169] своих сил бороться с неопределенными страхами, пока капитан не соизволит из собственного желания объяснить мне, что же творится. И он сделал это скорее, чем я думал. Только кок-китаец позвал нас к завтраку и мы уселись за узким столом лицом к лицу, Нейрс заговорил, бросив на меня странный взгляд:

- Послушайте, мистер Додд, надо решить одно дело. Уже два дня море свирепствовал без удержу, волна не уменьшался. Барометр падает, ветер все свежеет, и я не обещаю вам ничего утешительного. Если я поведу шхуну по ветру, нас вынесет отсюда, но куда - сам бог ведает... Возможно, в сторону Фрегатової банки. Если же и дальше идти по курсу, мы придем к острову завтра вечером и найдем убежище с подветренной стороны, если не удастся вплисти в лагуну. А вам надо решить вот что: или капитан Трент опередит вас, или же вы вскочите в передрягу. Мне приказано вести судно так, чтобы вы были довольны,- добавил он, насмешливо улыбаясь.- Поэтому этот вопрос должен решить суперкарго.

- Капитан,- ответил я, холодіючи от страха,- лучше риск, чем неизбежно фиаско!

- Жизнь - постоянный риск, мистер Додд,- заметил капитан.- Но учтите: решать надо немедленно, потому что через полчаса сам архангел не сможет, взяв штурвал, вернуть шхуну по ветру.

- Ладно,- сказал я,- курс на остров.

- На остров, то и на остров,- согласился он и набросился на еду. Добрых полчаса он неторопливо жевал пирог и раз в раз повторял, что ему очень хочется снова оказаться в Сан-Франциско.

Когда мы вышли на палубу, он заступил Джонсона у штурвала - в такую непогоду они не решались доверить штурвал матросам,- а я стоял рядом, чувствуя, что п(фяд с ним мне как-то спокойнее; рев разъяренной стихии, а также сознание решение, что я его дошел, возбуждали во мне восторг, смешанный со страхом. Ветер, шаленіючи, так пронзительно свистел в снастях над самой головой, что у меня остывало в пятках. Тяжелые волны напористо шли на штурм нашей сосуды, заливая палубу.

Пришлось задраить все люки.

- И мы должны выдерживать все это ради долларов мистера Пинкертона! - неожиданно воскликнул капитан.- Сколько настоящих моряков ушло на дно, мистер Додд, через таких вот, как ваш друг. Что им стоит погубить судно или два? Ведь судна застрахованы. Чтобы для них жизнь [170] всей команды, когда речь идет о нескольких тысяч долларов? им нужны только как можно большая скорость и дурак капитан, что поведет судно на верную гибель, как это сейчас делаю я. Даже не понимаю, как я на все это согласился!

Я перебрался дальше от корма так быстро, как только позволяла вежливость. От этого разговора я почувствовал себя нехорошо, в голове зароїлося множество ужасных мыслей. Вот я рискую собственной жизнью и еще и подвергаю опасности жизни семи других людей - и ради чего? Так я спрашивал себя и отвечал: для достаточно большого количества смертоносного яда. Другого ответа не было. Если мифы о загробной жизни окажутся правдивыми, то, став перед вечным судьей, я не найду себе оправдания...

«Что поделаешь, Джіме,- подумал я,- все это ради тебя».

Около семнадцати часов на гроте взяли третий риф, а Джонсон, расстелив на мокром полу каюты грубое штормовое парус и усевшись на нем по-турецки, начал вместе с двумя матросами торопливо его чинить. Под обед я пошел к себе в каюту и сел на койку - разбит, потрясен и отупілий от ужаса. Несчастная «Нора Крейн» прыгала с волны на волну, словно испуганный олень, убегающий от преследователей, и я, ударяясь то об стол, то об кровать, весь укрылся синяками. Над головой непрестанно ревела дикая преследовательница-буря, свистел ветер, скрипел деревянный корпус шхуны, хльоскали веревочные концы, гремели блоки, стучали в борта волны; временами мне виделось, что, перекрывая все, сверху несется почти человеческий голос, похожий на рыдание ангела,- я знал имя того ангела, знал, что его черные крылья. Казалось, ни одно творение рук человеческих не могло бы выдержать такой безжалостной хватки моря, что жбурляло шхуну с одной водяной горы на другую, сотрясая ее до самого киля и, словно ребенку, выкручивая ей все суставы и мышцы. Каждая дощечка на ней молила пощады, однако шхуна не казалась натиску волн, и я ощущал все более сильную привязанность к ней, все больше восхищение ее мужеством и стойкостью. Эти мысли развеивали страхи, и порой я даже забывал об окружающей ад. Как я был благодарен каждому из мастеров, злагодили такой негроміздкий и такой крепкий корабельный корпус! Они работали не только ради денег - они понимали, что от них зависит не одна человеческая жизнь.

Остаток дня и всю ночь я просидел или пролежал, не склепивши глаз, на своей койке, а едва рассвело, безотчетная тревога снова погнала меня на палубу. Эта ночь была [171] самой страшной в моей жизни. Джонсон и Нейрс сменяли друг друга у штурвала, и тот, кто звільнювався, спускался в каюту. Едва войдя, оба бросали взгляд на барометр, хмурились и постукивали пальцем по стеклу. Барометр непрестанно падал. Потом, если это был Джонсон, он брал из буфета бутерброд и, опершись на стол, стоя вминав его, иногда громко хохоча и обращаясь ко мне с репликами вроде: «Ну и холод же на палубе, мистер Додд!» - или же, насмешливо улыбаясь: «Ну, знаете, такая ночь не для піжамників, это я вам говорю точно». Затем он бросился на свою койку и крепко спал два часа - до следующей вахты. А вот капитан - то не ел и не спал. «Вы здесь, мистер Додд? - спрашивал он, постучав по барометру.- Ну, сын мой, до острова сто четыре мили (или сколько там еще оставалось), и мы несемся изо всех сил. Будем на месте завтра в четыре, а возможно, и нет. Это уже как получится. Такая новость. А теперь, мистер Додд, простите великодушно, но вы видите, что я устал до смерти, поэтому простягайтесь снова на своей койке». После такой любезности он крепко затискував зубами сигару и полные два часа сидел, щурясь на лампу сквозь облако табачного дыма. Впоследствии он сказал мне, что то была для него очень счастливая ночь, но сам я об этом никогда не догадался бы.

- Понимаете,- объяснял он,- ветер тогда был не такой уж сильный, зато волна была угрожающая, и шхуну удержать было нелегко, а барометр тем временем показывал, что мы где-то возле самого центра бури. Однако никто не знал, мы отдаляемся от него, или мчимся в самое пекло. Ну, а в таких случаях чувствуешь особое возвышение, вырастаешь в собственных глазах. Такая уж у нас натура, мистер Додд.

Рассвет занялся зловеще ясен: воздуха было тревожно прозрачное, небо чистое; ободок горизонта четко и остро прокреслював синие дали. Но ветер и бурные волны, что за ночь еще больше выросли, так же неутомимо гнали на шхуну. Я стоял на палубе, и мне дух захватывало от страха. Когда шхуна падала в пропасть между волнами, колени мои подгибались, словно бумажные, когда же какая-то из тех черных гор лавиной спадала на шхуну и холодная вода хлынула палубой, сердце мое обрывалась. Тогда мною владело единственное непреодолимое желание: ничем не выказать своего ужаса и ценой последних усилий вести себя достойно, хоть бы какая опасность угрожала моей жизни. Как сказал капитан, «такая уж у нас натура». [172]

Пора завтракать, и я заставил себя глотнуть немного горячего чая. Позже меня послали вниз взглянуть, который час, и, глядя на хронометр посоловевшими глазами, я изумился, какой смысл определять местонахождение шхуны, когда она пушечным ядром несется неизвестно куда посреди разбушевавшегося моря. Утро длилось бесконечно в незабываемый болезненности нависшей над нами опасности. И каждый поворот штурвала был одновременно и рискованный, и необходим - рискованный, как наглость отчаявшегося человека, и необходимый, как прыжок пожарника в горящую комнату. И вот настал полдень. Мы пообедали: капитан - после очередной вахты, а я - после очередного созерцания капитана; затем он определил долготу и широту и проложил на карте пройденный нами путь - проложил педантично точно, что показалось мне почти абсурдным и в то же время вызывало почти жалость: ведь весьма вероятно, что вскоре этот лист бумаги рассматривать лишь глаза самых интересных рыб. Всплыла час, всплыла вторая... Капитан был мрачен и свиреп, как никогда,- я впервые видел человека, в глазах которого полыхала неприкрытая жестокость. Я не позавидовал бы матросові, что осмелился бы той минуты ослушаться не его.

Вдруг он повернулся к Джонсону, который крепко держал штурвал.

- Два румбы направо в направлении носа,- услышал я.

И он сам стал за штурвал.

Джонсон кивнул, вытер глаза тыльной стороной мокрой руки, уловил мгновение, когда шхуна выскочила на гребень волны, и, вцепившись в ванты, полез вверх. Я смотрел, как он берется выше и выше, замирая, когда шхуна падала в пропасть, и пользуясь каждым мгновением относительного покоя; наконец, добравшись до салінга и обхватив одной рукой мачту, он чиркнул взглядом по горизонту на юго-западе. За мгновение, скользнув вниз по бакштагу, Джонсон стоял на палубе; усмехнувшись, он утвердительно кивнул в сторону капитана, еще и решительно махнул рукой. Еще мгновение - и он снова сосредоточенно крутил штурвал, а его измученное, потное лицо расплылось в улыбке, волосы розмаялось, а полы куртки звонко лопотіли на ветру.

Нейрс сошел в каюту, принес бинокль и начал безмолвно всматриваться в горизонт. Я тоже направил взгляд туда, хоть у меня и не было бинокля. Мало-помалу там, посреди белой пустыни бурной воды, я начал различать пятно густой білини (небо тоже было беловатое и туманно, как во время шквала), а потом до моих ушей стал долетать рев, еще [174] ниже и более грозен, чем вой бури,- то был непрерывный громовой грохот прибоя на рифах. Нейрс протер рукавом стеклышки бинокля и протянул его мне, показав пальцем, куда смотреть. Сквозь стекла я увидел бескрайний простор бушующих волн, что бесились в безлюдном танцы, потом - холодное бледное небо и четкую линию горизонта, покраяну гребнями бурунов, и вдруг - на мгновение, так, что я сразу потерял их из глаз,- против неба вырисовывались очертания мачт, рей, снастей, вымпела, разодранного в клочья топселя того брига, ради которого мы преодолели такой путь и за который мы так дорого заплатили. Снова и зцову намагавсь я уловить в бинокль очертания. Земли не было видно совсем; потерпевший бриг одиноко висел между небом и землей, и ничего более грустного я не видел за всю свою жизнь. Впоследствии, когда мы подплыли к нему, я заметил, что с обеих его сторон тянулась пенистая линия прибоя, которая обозначала внешний край рифа. Вдоль этой линии, до высоты в несколько сотен футов, висела тяжелая туча водяной пыли и брызг, похожая на дым; неугомонный прибой гремел, как пушечная канонада.

Через полчаса мы были возле острова; еще с полчаса мы шли вдоль грозного рифа, и волны начали едва заметно угомоняться, а судно поплыло быстрее. Мы двигались навітряною стороной острова (так, для порядка, название я кольцо пены, водяной пыли и грома) и, миновав подводную скалу, завернули в проход, что вел к лагуне.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую