lybs.ru
Повстанец не смеет расточать выстрела: каждый выстрел должен давать жертву. / Яков Гальчевский


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН УПРАВЛЯЕТСЯ В КАЗУИСТИКЕ

Последней ночи, проведенной в лагуне острова Мидуэй, я почти не спал, поэтому утром, когда с восходом солнца судно начало сниматься с якоря и привычный шум донесся до меня с палубы, я еще лежал, спеленатый тяжелой дремотой. Когда [206] я наконец поднялся наверх, шхуна уже вытекала из узкого прохода на простор чистого моря. Почти под самым бортом с оглушительным ревом разворачивался свиток белого буруна, а за кормой я увидел клубовиння дыма, что возвышалось над костяком брига. Дым стелился далеко в подветренную сторону, языки пламени, вириваючися из люков, уже лизали небо, и морской птицы испуганно разлетался прочь над всей лагуной. Чем дальше мы отплывали, тем сильнее разгоралась пожар на «Летающем шквале», и когда остров Мидуэй исчез за небопругом, мы еще долго видели столб дыма, словно где-то далеко дымил пароход. Потом и он пропал из глаз, и «Нора Крейн» снова осталась в пустынном мире облаков и воды, однообразие которого было возбуждено лишь через одиннадцать дней, когда на горизонте появились суровые горы Оаху.

С тех пор я не раз имел возможность порадоваться тому, что перед отплытием мы уничтожили останки «Летучего шквала», иначе они могли бы объявить стану творить ачудесное историю. И не раз я задумывался над тем странным совпадением, что последним моим впечатлением от того проклятого корабля был столб дыма на горизонте; ведь столб дыма несколько раз сыграл не последнюю роль во всей этой истории, заманив некоторых ее участников навстречу судьбе, которой они не надеялись, наполнил души других невыразимым ужасом. Но дым, который видели мы, был последним в этой истории, и когда он рассеялся, тайна брига стала тайной единственного человека.

Оаху, главный остров Гавайского архипелага, мы увидели на рассвете, когда первые лучи солнца озарили океан. Мы пошли вдоль берега, держась как можно ближе к нему. Дул свежий бриз, небо было безоблачно, и ничто не мешало нам осматривать бесплодные горные склоны и низкорослые кокосовые пальмы этого довольно унылого острова. Около четырех часов мы обошли мыс Вайманоло, что прикрывал с запада немалую бухту Гонолулу, минут двадцать красовались на глазах всего города, а потом опять вернулись на подветренную сторону Вайманоло, где и легли в дрейф вплоть до вечера.

Когда стемнело, мы снова обошли мыс и максимально осторожно поплыли к устью Перл Лох, где, как мы договорились с Джим, я должен был встретиться с контрабандистами. К счастью, ночь была темная, а море спокойное. В соответствии с инструкциями судно погасило огни, вывесив только красные фонари на кат-балках почти при самой воде. На бушприті мы выставили дозорного, второй вырвался на салінг, а остальные команды з'юрмилася на носу, следя или друзей, [208] или врагов. Наступала решающая минута всей нашей операции; мы рисковали собственной свободой и репутацией - и все ради суммы, такой мизерной для человека, что ему грозило такое банкротство, как мне, аж я еле удержался от горького смеха. Но спектакль был подготовлен, мы должны были сыграть ее до конца.

Некоторое время мы видели только темные очертания гор, отблески факелов, при свете которых островитяне ловили при берегу рыбу, и скопление ярких огней, в котором далеко в море можно познать город Гонолулу. Вскоре между нами и берегом заблестела ярко-красная звездочка и начала медленно приближаться. Это был условный сигнал, и мы поспешили опустить белый фонарь на корме, потушить оба красные и умерить ход. Ярко-красная звездочка все ближчала, послышался плеск весел и человеческие голоса, и наконец из невидимого лодки крикнули:

- Это мистер Додд?

- Да,- ответил я.- Джим Пинкертон с вами?

- Нет, сэр,- донеслось в ответ,- но с нами его доверенный на фамилию Спиди.

- Я здесь, мистер Додд,- послышался голос самого Спиди,- я привез вам письма.

- Ладно! - ответил я.- Поднимайтесь на борт, господа, и не забудьте мою корреспонденцию.

До шхуны подошел вельбот, и по трапу поднялись трое: мой давний знакомый по Сан-Франциско, биржевой делец Спиди, морщинистый старичок по фамилии Шарп и румяный толстяк с печатью разврата и пьянства на лице, фамилия которого была Фаулер. Эти двое, как я узнал впоследствии, часто работали вместе. Шарп давал капитал, а Фаулер, известная на островах влиятельное лицо, вкладывал в дело свою энергию, неотразимость, а также личные связи, что без них в таких случаях не обойтись. Обоих, а особенно Фаулера, зманювала еще и романтическая сторона операций, и в тот же вечер я почувствовал к Фаулера особую симпатию. Однако в те первые минуты мне было не до новых знакомых, ибо прежде чем Спиди добыл письма, меня известили о великое бедствие, постигшее нас.

- Мы принесли вам неприятную новость, мистер Додд,- сказал Фаулер.- Ваша фирма обанкротилась.

- Как! Уже? - воскликнул я.

- Еще удивительно, как Пинкертон продержался так долго,- услышал я в ответ.- Покупка брига исчерпала весь ваш кредит. Хоть ваша фирма и вела крупные операции, но ее капиталы были слишком малы, поэтому когда положение обострилось, вы уже были обречены. Шнкертон прогорел, кредиторы получили по семь центов за доллар, газеты об этом написали, но не очень на вас нападалися,- видимо, у Джима в тех кругах есть связи. И беда в том, что о вашей покупке «Летучего шквала» стало широко известно здесь, в Гонолулу. Поэтому чем быстрее мы заберем товар и відлічимо доллары, тем будет лучше для нас всех. [209]

- Господа,- сказал я.- Думаю, вы простите мне. Мой друг капитан угостит вас шампанским, чтобы вам было веселее ждать, ибо я не могу ни о чем говорить, пока не прочту этих писем.

Они начали возражать,- и действительно, любое промедление таило опасность,- но моя беда была настолько явная, что их души зм'якшились, и вскоре я, лишившися на палубе один, при свете фонаря, поставленного возле перил, перечитывал грустные письма.

«Мой дорогой Лаудене! - начинался первый.- Это письмо передаст тебе твой друг Спиди, с которым ты продавал акции рудников Катамаунта. его неподкупность и честность, его искренняя привязанность к тебе обеспечивают ему роль наиболее подходящего агента в Гонолулу, потому что там нам придется иметь дело с опытными людьми. Там орудует Билли Фаулер (ты, думаю, слышал о нем. Он политик и может договориться с таможенниками). Для меня наступают тяжелые времена здесь, в Сан-Франциско, но я полон силы и бодрости. Со мной Мейми, а мой компаньон под всеми парусами несется через моря к нашему сокровищу, скрытому на борту брига, и я чувствую, что способен жонглировать египетскими пирамидами, как фокусник алюминиевыми пулями. Я могу лишь пожелать тебе, мой Лаудене, чтобы ты чувствовал такое же возвышение, как я! Мне кажется, что я не хожу, а летаю! И всегда и везде я чувствую поддержку моей замечательной Мейми. Она дала мне крылья. Я бью все рекорды.

Твой верный компаньон

Джим Шнкертон».

Второе письмо было написано в совсем другом тоне:

«Милый Лаудене!

Как мне подготовить тебя к ужасной вести? Я боюсь, что ты ее не переживешь. Судьба не пощадила нас: сегодня, в одиннадцать часов сорок пять минут наша фирма обанкротилась. Причиной стал вексель Брэдли на двести долларов, и теперь наш дефицит - двести пятьдесят тысяч долларов. Какой позор! Какое несчастье! А ты же отбыл всего [210] лишь три недели назад! Лаудене, не ругайся на своего компаньона. Если бы это было в человеческом состоянии, я нашел бы совет, но все разваливалось - хоть и медленно, но безвозвратно. Эта проклятая дело таяла медленно, и вексель Брэдли нанес ей последний удар. Я выплачу долги - думаю, это еще в моих силах. Кредиторы набросились на меня все вместе, как меломаны на спектакль с Аделіною Патти (1). Я еще не знаю точно, какой капитал мы имеем, потому что наша фирма вела очень многочисленные операции, но я работаю днем и ночью и надеюсь, что сумма наберется немалая. Если наш бриг принесет хотя бы половину того, на что мы рассчитываем, последнее слово останется за нами. Я полон сил и задора, как всегда, и ничто не может сломить мой дух. Мейми - моя неизменная опора. У меня такое ощущение, что банкротство ударило только по мне, не коснувшись ни тебя, ни ее. Спеши, Лаудене. Это все, что требуется от тебя.

Всегда твой Дж. Шнкертон». Третий лист был просто печальный.

«Мой несчастный Лаудене! Я ежедневно засиджуюсь за полночь, пытаясь привести в порядок наши дела. Ты и понятия не имеешь, какие они сложные и запутанные. Дуглас Б. Лонг-херст сказал с улыбкой, что он не привык покрывать нечестные приемы. И я не могу отрицать, что некоторые наши дела похожи на спекуляции. Упаси бог, чтобы тебе, человеку такой изящной и чувствительной натуры, когда пришлось иметь дело с судебными исполнителями. В сердцах этих людей нет и тени человеческих чувств. И мне было бы куда легче пережить все это, если бы не шум, поднятый газетами. Как часто, Лаудене, помню я твои справедливые нарекания на нашу прессу! Один журналист напечатал интервью со мной, бесстыдно исказив все, что я говорил, еще и добавил насмешливый комментарий. Твое сердце закипело бы возмущением - такой он был жесток. Я не написал бы так даже про подлого мошенника, если бы с ним случилось несчастье, вроде моего! Мейми только ахнула, впервые за все время она не выдержала. Как удивительно справедливо заметил ты тогда в Париже, что не надо касаться личной внешности! Этот подлый газетчик написал...»

Дальше шли слова, старательно зачеркнуты, после чего мой несчастный друг перешел на другую тему:

(1) Патти, Аделина (1843-1919) - знаменитая итальянская оперная певица. [211]

«Мне тяжело писать о состоянии наших дел. У нас нет ни одного актива. Даже «Тринадцать звездочек» не имеют сейчас сбыта, хотя лучшего продукта в этом городе сложно найти. После покупки «Летучего шквала» проклятие легло на все, за что мы беремся. И какая же от него польза? Небось, ни один пострадавший корабль не покрыл бы нашего дефицита. Мне не идет из головы мысль, что ты во всем обвиняешь меня. Я же помню, как я не слушал твоих уговоров. В Лаудене, пожалей своего несчастного компаньона! Все эти нечистые дела меня доконают. При мысли о том, как ты меня осуждаешь, я вздрагиваю, словно под бдительным оком божьим. А еще меня удручает, что не все мои книги в порядке, и я не знаю, что мне делать, словно сошел с ума. Лаудене, как будут неприятности, я сделаю все возможное, чтобы выгородить тебя. Я уже заявил судебным исполнителям, что ты совсем не разбираешься в делах и никогда не касался наших книг. Думаю, Лаудене, что я поступил правильно. Я понимаю - это была вольность с моей стороны. Я понимаю - ты имеешь полное право оспорить мое заявление. Но если бы ты только слышал, чтобы они говорили! Я же, имей в виду, никогда не нарушал законов! Даже ты со своей строгостью и педантичностью не мог бы ни к чему присікатись, если бы все пошло на лад. Ведь покупка «Летучего шквала» была нашей самой большой операцией, а предложил ее ты. Мейми говорит, что никогда не смогла бы взглянуть тебе в глаза, если бы это я предложил купить брига. Она такая совестливая!

Твой неутешительный Джим».

Последний лист был без любого обращения:

«Наступил конец моей деловой карьере. Я сдаюсь, у меня больше нет сил. Пожалуй, мне стоит утешиться, ибо суд уже позади. Не знаю, как я его выдержал, не помню ничего. Когда наша операция завершится счастливо - я имею в виду бриг,- мы поедем в Европу и будем жить на проценты с капитала. Работать я больше не смогу. Я вздрагиваю, когда ко мне обращаются. Раньше я всегда имел надежду, я работал и работал, не покладая рук,- и к чему все это привело? Я хочу лежать в саду, читая Шекспира и Э. Роу. Не имей меня за труса, Лаудене, я болен - только и того. Мне надо отдохнуть. Всю жизнь я трудился сколько силы, не жалея себя, каждый заработанный доллар я чеканил из собственного мозга. Я никогда не делал подлости, я всегда был порядочный, я всегда подавал нищим. Неужели я не заработал права на отдых? Мне надо отдохнуть хотя бы год, иначе я просто упаду на улице и умру от переутомления. Поверь мне - это правда. Когда ты хоть что-нибудь нашел, доверься Спиди, и постарайся, чтобы кредиторы не пронюхали о твоей находке. Я помог тебе, как ты впутался в беду - помоги же теперь ты мне. Не обманывай себя - ты поможешь мне сейчас, ибо потом будет поздно. Я стал клерком и не годен даже считать. Мейми работает машинисткой на бирже в нижнем городе. Для меня в жизни ничего не осталось. Я понимаю - тебе неприятно будет сделать то, о чем я прошу. Но помни: это жизнь или смерть Джима Пин-кертона. [212]

P.S. Мы выплатили по семь центов за доллар. Какое падение! А впрочем, теперь ничем тут не поможешь, я не буду ныть. Несмотря на все, Лаудене, я хочу жить. Я отказываюсь от честолюбивых стремлений, я просто хочу жить. Все-таки в жизни еще осталось мне немало радостей. Плохой из меня вышел клерк. Был бы снова на коне, я не держал бы у себя такого работника и полчаса, но обратно мне нет возврата. Ты - моя последняя надежда. То помоги же

Джімові Пінкертону».

После этого постскриптума был еще один, полон таких же жалости и велемовних заклинаний, а кроме того, к письму прилагались справка врача, довольно мрачная. Я не буду приводить ее. Мне не положено рассказывать подробно о всех неприятностях, которые выпали на долю Джима, что в довершение всего впал в отчаяние и заболел. Какое впечатление все это произвело на меня, догадаться нетрудно. Прочитав все письма, я жадно вдохнул свежего воздуха и уставился в яркие огни Гонолулу. На мгновение мне показалось, что это полный крах, и вскоре я почувствовал внезапный прилив энергии. На Джима надежды больше не было, я должен все решать самостоятельно и действовать на свое усмотрение.

И одно дело - сказать, и совсем другое - сделать. Меня переполнял почти материнский сожалению до моего несчастного друга, его отчаяние угнетал меня. Я вспоминал, какой он был деятельный и неутомимый, и с болью осознавал, как перемолотило его несчастье; поэтому я не имел силы отказать ему, но не имел, как выполнить его просьбу. Воспоминание о моем отце, так же неожиданно обанкротился, хотя накануне имел не менее нежданный успех; страх перед законом, вплоть обвіяв меня тюремным холодом и зазвенел в ушах кандалами,- все это толкало [213] меня в одну сторону, а вмЬвляння моего друга - в другой. И даже в те минуты колебаний я твердо знал: раз выбрав путь, я пойду с ним до конца.

Тогда я вспомнил, что имел на борту вторая, и, спустившись в каюту, сказал гостям:

- Господа! Я прошу у вас еще несколько минут, хотя, боюсь, они покажутся вам длинными, потому что я избавлю вас собеседника. Мне позарез надо поговорить с капитаном Нейрсом.

Оба контрабандисты мигом вскочили со своих стульев, заявив, что дело не ждет, они уже достаточно рисковали, и когда я не возьмусь за нее немедленно, они вернутся на берег.

- Как хотите, господа,- не возражал я,- тем более, что я вас понимаю. Я еще не уверен, смогу предложить вам именно то, что вас интересует. А если и предложу, то прежде всего надо решить немало вопросов, однако позвольте заверить: не в моем обычае действовать под дулом пистолета.

- О, мистер Додд, поверьте, мы не намерены принуждать вас! - сказал Фаулер.- Но обратите внимание и на наше положение - оно действительно опасное. Ведь не только мы видели вашу шхуну, когда она обходила Вайманоло.

- Мистер Фаулер, но ведь и я сам родился не вчера,- заметил я.- И я хотел бы все-таки высказать свое мнение. Возможно, я ошибаюсь, но вы не убедите меня. Если бы таможенники намеревались заскочить нас, они уже были бы здесь. Другими словами, кто-то использует свое влияние, и думаю, я не ошибусь, если скажу, что имя этого благодетеля - Фаулер.

Они оба громко розсміялись, и когда я поставил на стол еще одну бутылку шампанского, подаренного Лонгхерстом Джімові, гости без возражений отпустили меня с капитаном на палубу.

Я протянул Нейрсові письма, и он быстро их просмотрел.

- А теперь, капитан,- сказал я,- меня интересует ваше мнение: что все это значит?

- Письма подсказывают,- ответил капитан,- что вам надо полностью положиться на Спиди,- отдать ему всю выручку, а самому держать язык за зубами. Было бы хорошо, если бы вы мне не показывали этих писем,- невесело сказал он.- Деньги с брига плюс выручка за опий составят немалую сумму, и утаить ее...

- То есть, если я на это решусь.

- Именно так. Если вы на это решитесь.

- А какие есть за и против? [214]

__ Во-первых, тюрьма. И даже если вы избежите ее,

на душе вам будет лежать камень. Сумма довольно значительная, и это может навлечь большие неприятности, и все же это не настолько большие деньги, чтобы быть основанием для оправдания. Человек, который продает свою совесть меньше, чем за шестизначную цифру, падает в собственных глазах. По крайней мере так считаю я. Ради миллиона еще можно бы рискнуть. Да и то - после этого спокойно не будешь спать... А тут еще и этот Спиди! Вы его хорошо знаете?

- Да так...- пожал я плечами.

- Ну, то он может скрыться, прихватив с собой весь капитал,- продолжал Нейрс,- а если и нет, то вам, вероятно, придется поить и кормить его, пока и вашего возраста. Для меня это было бы слишком. Конечно, вам надо думать и о мистера Пинкертона: ведь он всегда был вашим хорошим другом, он вам помогал, как мог, да?

- Именно так! - воскликнул я.- Мне трудно даже объяснить, в каком я долгу перед ним.

- Вот это уже важно,- сказал капитан.- Если бы речь шла только о деньгах, я сказал бы, что это не та сумма; однако приходится поступаться своими принципами, когда дело касается друзей - достойных друзей, имею в виду. Ваш Пинкертон сейчас болен и перепуганный на смерть - справка врача не оставляет на этот счет никаких сомнений. Поэтому представьте себе, что будет с вами, он умрет! Тогда вся ответственность за втаєну сумму упадет на вас. Вам надо наверное осознать ситуацию, в которой вы оказались, а она сводится вот к чему: «Мой друг Пинкертон может попасть на тот свет, а я могу попасть в тюрьму. Чего я боюсь меньше?»

- Не совсем так,- возразил я.- Приходится выбирать между тем, что честно и что нечестно.

- Не знаю, не знаю,- ответил Нейрс.- Мне кажется, вы так не думали, когда брались за контрабанду опия...

- Правы,- согласился я,- хоть мне и стыдно признаться в этом.

- Однако,- продолжал Нейрс,- вы на отчаяние души бросились в контрабанде опия, и я волей-неволей выслушал немало жалоб, когда этого товара оказалось без остатка. Или, может, вы действовали по указанию компаньона? Может, он не видит большой разницы между утаюванням капитала и контрабандой?

- Вы угадали: так оно и есть! - воскликнул я.- Да я и сам, хоть и чувствую разницу, не могу объяснить, в чем она.

- Это обычная вещь,- назидательно сказал Нейрс.- [215] кому нравится. Но подумайте вот о чем: как все это воспримет ваш друг? Вы отказываете ему в услуге, а сами оказываетесь на коне; вы розчаровуєте его, да еще и чуть не намилюєте ему шею. Это уже слишком. Поверьте, мистер Додд, никакая дружба такого не выдержит. Вам надо либо стать на точку зрения вашего друга, или же разорвать с ним отношения и действовать самостоятельно.

- Не верю! - воскликнул я.- Вы не знаете Джима!

- Что же, поверите,- ответил Нейрс.- И еще одно: Пинкертон уверен, что вы выручили немалую сумму, и в ней - его жизнь и здоровье. И если поделить эту сумму между всеми вашими кредиторами, каждому придется мелочь - разве что на трамвай... За такие деньги вам и спасибо не скажут. Ведь все знают, на какие расходы вы пошли, чтобы добыть право обнишпорити этот бриг. И вот, добившись своего, вы возвращаетесь в Сан-Франциско и выплачиваете своим кредиторам десять тысяч... пусть даже двадцать. К тому же вам придется откровенно признаться, что часть этой суммы выручена за контрабанду. А Билли Фаулер, имейте в виду, никакой расписки вам не даст! Теперь взгляните на все это со стороны - и ясно, как божий день, что вас заподозрят в утаюванні денег. Эти десять тысяч - подачка, и все будут удивляться с вашей наглости. Итак, мистер Додд, ваша репутация подмочена окончательно, и тут уже ничем не поможешь.

- Пожалуй, вы мне не поверите,- сказал я,- но я чувствую изрядное облегчение.

- Ну, тогда вы сделаны на другой лад, чем я,- ответил Нейрс.- И если уж речь зашла обо мне, подумайте о моем положении. Я не доставлю вам неприятностей, в вас обильно собственных; когда моему другу грозит беда, я закрою глаза и сделаю то, о чем он меня просит, но в то же время мои судовладельцы - тоже ваши кредиторы, а я - их представитель! Поэтому мне придется смотреть в другую сторону, пока утаєна от них сумма плистиме на берег в карманах мистера Спиди. Я никогда не сделал бы этого ради мистера Джеймса Дж. Блейна, но я с удовольствием сделаю это для вас, мистер Додд, и мне жаль, что я не в состоянии сделать для вас что-то весомее.

- Благодарю, капитан,- сказал я,- однако моя твердая воля - я выбираю честный путь.

- Думаю, не мое положение толкает вас на это? - спросил капитан.

- И оно тоже. Надеюсь, я не трус. Надеюсь, ради Джима я решился бы украсть, но здесь речь идет и [216] о вас, и о Спиде, и еще кое о ком, и тут уже я не могу спасти Джима. Когда мы вернемся во Фриско, я буду работать на него, конечно... Может, этого будет недостаточно и он все-таки умрет, а меня замучает совесть, однако другого пути нет - я сделал все, что мог.

- Наверное, вы поступаете правильно,- сказал Нейрс.- Но, хоть повесьте меня, я не знаю, так ли оно. И для меня это, конечно, лучше. И подумайте: вам не попросить гостей покинуть судно ни с чем? Нет смысла рисковать ради кредиторов.

- Мысль уже не о них,- ответил я,- хотя я и задержал их так долго, что мне не становится духу показать им на дверь.

И действительно, только эта причина и побудила меня заключить сделку, которая была мне уже лишняя. Однако эта операция оказалась такой забавной, что я чувствовал себя віддяченим сполна. Фаулер и Шарп были очень хитрые, ловкие торгаши. Они почему-то выразили мне уважение, как человеку своего круга, и первое чем мы покончили с торгами, успели проникнуться глубочайшим уважением ко мне. Я заслужил ее не какими-то несусвітніми хитростью, а лишь тем, что говорил правду и не скрывал определенного безразличия к последствиям наших переговоров. Вряд ли я имел дипломатический талант - свой успех я обязан откровенности, а вовсе не словесной ловкости. Так же открытость не имеет ничего общего с дипломатией, а мое равнодушие к последствиям не была дипломатическим ходом. И когда я, к примеру, признался, что у меня всего-на-всего двести сорок фунтов опия, мои контрабандисты обменялись многозначительными взглядами, которые словно говорили: «Вот достойный нас соперник!»,- а когда я небрежно назначил пятьдесят пять долларов за фунт в ответ на предложенные ими двадцать, докинув, что «мне все это безразлично, господа, хоть берите, хоть не берите, но в любом случае выпейте еще шампанского»,- я с удовольствием заметил, как Шарп толкнул Фаулера локтем, и тот глотнул улыбку и, вместо одобрительного «За ваше здоровье!», пробормотал: «Нет-нет, хватит, спасибо, мистер Додд!» Даже больше: когда пришли к согласию, когда наши гости приобрели опий по пятьдесят долларов за фунт (довольно выгодный вариант для моих кредиторов) и отчалили в своем вельботі, я имел утешение услышать очень приятную похвалу (они, видимо, не знали, что по тихой воде звук розлунюеться довольно далеко):

- Этом Доддові пальца в рот не клади,- сказал Шарп. [217]

В ответ раздался басовитый голос Фаулера: - Бог свидетель - я так и не раскусил этого ловкача.

И вот мы снова остались одни на «Норе Крейн». И снова меня обступили события того вечера, и отчаянные заклинания Пинкертона, и тяжкие сомнения в справедливости моего жестокого решения. Если верить той писанине, что мне приходилось читать, сознание собственной добродетели должна была бы стать мне надежной поддержкой. Отнюдь! Мне грызла душу мысль, что я пожертвовал своим больным другом, испугавшись тюрьмы и публичного позора, а понимание собственного малодушия еще никого не поддерживало в лихую годину.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую