lybs.ru
Чтобы стать великим человеком, нужно уметь искусно пользоваться тем, что предлагает судьба. / ЛАРОШФУКО


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ

На следующее утро, когда взошло солнце, наша шхуна едва покачивалась на волнах неподалеку от старого буя; впереди в зелени утопали белые дома, а в маленькой гавани качались мачты многочисленных судов. Туда, через довольно опасный вход, и понес нас свежий бриз, и вскоре мы причалили. Помню, я заметил у причальной бочки ощирену пушками чудовище - современный военный корабль,- и на душе у меня было так печально, что я не обратил на него внимания.

Задерживаться долго в Гонолулу мы не собирались. Шарп и Фаулер покинули меня накануне, вполне уверены в том, что я лжец, каких мало, и эта милая мысль побудила их появиться снова на борт нашего судна, как только мы подошли к пристани, и предложить мне помощь и гостеприимство,- видимо, мое поведение во время торгов пробудила в них глубочайшую шанобу к моей личности. Я должен покончить с делами, так что помощь была не лишняя, время было и развлечься. К тому же, Фаулер чем-то мне нравился. Поэтому я воспользовался любезностью новых знакомцев. В первой половине дня я с помощью Шарпа подыскал покупателей на чай и шелк, а затем пообедал с ними в отдельном кабинете ресторана при отеле «Гавайи» (в присутствии лишних свидетелей Шарп был непьющий), а около четырех часов пополудни он передал меня в руки Фаулера. Фаулер имел бунгало на пляже Вайкики - там, в обществе светской молодежи Гонолулу, я и провел вечер: мы купались в море, пили какие-то коктейли, танцевали хула-хуп, [218] а потом почти до утра играли в покер. Я никогда не находил удовольствия в том, чтобы глубокой ночи проигрывать деньги какому-то хирлявому опьяненном парню, но того вечера, признаюсь, такое дело меня захватило, и я, не задумываясь, сыпал деньгами (деньгами своих кредиторов) и пил шампанское Фаулера. Проснувшись утром, я почувствовал легкую головную боль. Позавтракать было нечем, и молодые повесы, многие из которых еще не успели протрезветь, взялись собственноручно готовить завтрак. А что каждый заботился только о себе, а при первой возможности не стеснялся умять уже зготовлене своим соседом, то я понял - это именно тот случай, когда разбивается много яиц и мало жарится яичницы. Я нашел на кухне кувшин молока и ломоть хлеба и хоть не утолил голода, решил незаметно выскользнуть на свежий воздух; была именно воскресенье, и я мог, забыв о делах, погулять в одиночестве, прежде чем в Фаулеровому бунгало снова начнут веселиться.

Я свернул на тропинку, что бежала вдоль подножия потухшего вулкана, известного под названием Бриллиантовая Голова. Тропа вилась зеленым гаем, а между колючих деревьев тут и там виднелись хижины островитян. Здесь я насмотрелся на картины туземного жизни: глазастые голые детишки играли с поросятами, под деревом спал юноша, почтенный дед в очках читал по слогам библию гавайски языке, в ручьи купалась юная девушка (это зрелище меня немного смутило), а в густой тени хижин яскріло пестрое платье.

Я вышел на песчаный пляж, на который спадали тяжелые удары пассатов. С одной стороны, за блискітливою шумной полосой прибоя, виднелась бухта, усеянная многочисленными парусами , а с другой - к синему небу вздымались голые отвесные скалы, иссеченные глубокими трещинами. Несмотря на общество белых парусников, скользили по бухте, мною вдруг овладело чувство неперебутньої одиночества. Мне вспомнилось услышанное накануне за обедом: где-то здесь есть пещера, уходящая в самые недра вулкана. Туда можно проникнуть только с факелом; там хранятся священные кости жрецов и воинов и ни на миг не смолкает голос подземной реки, хлынет к морю глубокими расщелинами. И вдруг я понял, что все эти бунгало и Фаулеры, все это сияющее деловой город и многочисленные суда в его гавани - всего лишь дети вчерашнего дня, а в течение веков на этом острове текло подобно подземных вод неизвестное нам жизнь туземцев со своей славой и честолюбием, со своими радостями, преступлениями [220] и муками... Даже Халдея не казалась мне такой древней, а египетские пирамиды - такими таинственными. Я услышал, как отмеряют время «барабаны и топот войска» древних завоевателей,- и я казался себе бабочкой-однодневкой. И до меня словно усмехнулся дух вечности. Чтобы там для него банкротстве Пинкертона и Додда из квартала Монтана в Сан-Франциско; чтобы там для него муки совести младшего компаньона!

У меня отлегло от сердца.

Этому настроению философского грусти способствовали, конечно, и вчерашние мои эксцессы - ведь порой не только добродетель сама себя вознаграждает. И пусть там как, мне ощутимо полегчало на душе.

Здесь за поворотом тропы я увидел сигнальную станцию, построенную на самом краю скалы. Новый чепурненький домик с флагштоком был открыт всем нашествиям пассатов. Могучие шквалы падали на него, и в окнах, обращенных к морю, непрестанно дребезжали стекла; эти звуки сливались с грохотом прибоя, разбивался под скалой; поэтому жители домика и не почуяли моих шагов по узкой веранде.

их было двое: пожилой хозяин с где седоватой бородой, пристальным взглядом моряка и тем особым выражением лица, которое бывает у людей, которые долго живут одинокие, и его гость, уже немолодой говорун в красивой тропической форме английского военного флота - он сидел на столе и курил сигару. Меня встретили очень любезно, и вскоре я с удовольствием слушал болтовню веселого моряка.

- О, если бы я не родился англичанином! - разводился он.- ей-богу, я желал бы быть французом! Все остальные не способны им и в след ступить! - Он на мгновение замолчал, а потом вдруг перешел к политике: - уж Лучше быть диким зверем, чем либералом! Носить призывы и все остальное!.. И свиньи и то больше ума! Ну вот хотя бы наш стармех - говорят, он собственными руками нос плаката «Ура Гладстонові!», или «Долой аристократов!», а что-то такое... А чем ему насолили аристократы? Покажите мне цивилизованную страну без аристократов! Я не говорю про Штаты - там все продается и покупается. Знал я одного американского моряка - настоящий парень, тоже родом англичанин, служил сигнальщиком на «В'яндоті». Так вот он говорил, что никогда не попал бы на то место, если бы не нашел общего языка с кем надо... вот Так прямо и сказал. Ну, мы тут все англичане...

(1) В первой половине i тысячелетия до н. э. в Южной Месопотамии жили семитские, племена халдеи. В 626-538 гг. в Вавилоне правила халдейская династия, основавшая Нововавілонське царство. [221]

- Боюсь, что я американец,- сказал я виновато.

Моряк на мгновение вроде бы смутился, но сразу же овладел собой и сделал мне весьма тактичный, типичный в таких случаях комплимент.

- Да вы что! Слово джентльмена - я бы никогда этого не подумал! По вас этого совсем не видно! - воскликнул он, словно речь шла о том, что я выпил лишнего.

Я поблагодарил его, как всегда в таких случаях благодарю его соотечественникам - не столько за любезное отношение ко мне и моей страны, сколько за искренность в проявлениях настоящего британского духа и вкусов (здесь я постоянно открывал для себя что-то новое).

Благодарность так тронула моего нового знакомого, что он похвалил американский способ сшивать паруса.

- Вы зшиваєте паруса лучше, чем мы,- сказал моряк.- Можете утверждать это с чистой совестью.

- Спасибо,- ответил я.- Непременно твердитиму. Этим я окончательно завоевал симпатию моряка, и когда я начал прощаться, чтобы вернуться к Фаулерового бунгало, он спрыгнул со стола и вызвался провести меня. Я охотно согласился, потому что этот чудак, на свой лад уникальный, словно из породы вымерших птиц, развлекал меня. И когда он взял свою бескозырку, я понял, что наша дальнейшая беседа может быть куда интереснее, чем мне представлялось: я увидел на ленте надпись: «Буря».

- Послушайте,- отозвался я, когда мы попрощались с хозяином и спускались по тропе к воде,- это же ваш корабль подобрал команду «Летучего шквала»?

- Именно так,- ответил моряк.- И им повезло: этот остров Мидуэй давно забытый богом и людьми.

- Я только что оттуда,- сказал я.- Мы с компаньоном купили тот бриг.

- Извините, сэр, то вы хозяин белой шхуны? - удивленно воскликнул моряк.

- Да,- ответил я.

Мой спутник вытянулся, словно мы только что познакомились.

- Так-так,- продолжал я,- и меня очень заинтересовала вся эта история. Я хотел бы, чтобы вы рассказали, как их спасали.

- Было все так. Нам приказали зайти на Мидуэй проверить, нет ли там пострадавших от кораблекрушения катастрофы. Мы подплыли к нему раньше, чем предполагалось, [222] так потом целую ночь еле ползли, чтобы добраться до острова над полдник: старый Тутльс... извините, сэр, наш капитан боялся приближаться к острову ночью, потому что вокруг этого Мідуею множество всяческих коварных течений,- вы же сами это знаете, ведь были там. И все-таки какая-то из них, вероятно, подхватила нас, потому что когда выбило шесть стаканов, хотя мы должны были быть вдали от острова, кто-то вдруг увидел паруса, а дальше и все разглядели, на удивление, мачты и оснастку брига! Вскоре судно предстало перед нами как на ладони. Мы поняли, что оно крепко, всем днищем сидит на мели, что на нем вымпел поднят, а флаг спущен. Прибой там хороший, поэтому мы легли в дрейф и спустили две шлюпки. Сам я в шлюпке не был - стоял у борта и смотрел,- но ребята говорили, что вся команда была на смерть перепуганная и никто ничего не мог толком рассказать. Один все всхлипывал и заламывал руки, он был заплаканный, как малое дитя. А тот Трент - он первым поднялся на борт,- у него рука была замотана окровавленной шматиною. Я оказался рядом с ним, как вот с вами, и заметил, что он был весьма сердит, а дышал, как тот мешок,- как будто бегал по трапам. И, наконец, было им чего засапатись!.. А за Трентом со шлюпки полез на борт его помощник...

- Годдедааль! - вырвалось у меня.

- Красивое имя, что и говорить! - засмеялся моряк: он, вероятно, спутал фамилию с какой-то руганью.- Замечательное имя!.. Вот только оно не настоящее - свое настоящее имя он скрывал, потому что происходил из знатной семьи. Один из наших офицеров знал его в Англии, он узнал его, подошел и говорит: «Здоров, Нори, здоров, старик!»,- а то сначала держался достойно, как и подобает аристократу, а тогда, едва услышав свое имя, побледнел, как на божьем суде, глянул на мистера Себрайта, будто увидел черта, а потом (поверьте мне, правду говорю), потерял сознание и грохнулся на палубу! «Отнесите его в мою каюту,- сказал мистер Себрайт,- это несчастный Норе Картью».

- А какой он был, тот мистер Картью? - еле выговорил я.

- Офицерский стюард говорил мне, что он из очень знатной английской семьи,- ответил мой приятель,- учился в Итоне и, пожалуй, баронет...

- Я спрашиваю, какой он из себя,- нетерпеливо бросил я.

- Да ничего особенного,- моряк махнул рукой,- такой, как и мы с вами. На баронета не похож. Правда, я видел его обшарпаним... [223]

- Как это? - удивился я.- Ага, помню: все время, пока вы шли в Фриско, он болел...

- Может, болел, а может, просто не хотел, чтобы его видели, потому что из каюты он не выходил, а стюард, который носил ему еду, говорил мне, что он почти ничего не ел. А в Фриско его переправили на берег так, чтобы никто не видел. Его старший брат умер, и Картью стал наследником, но еще до того он поссорился с родней и пустился по миру. Нанялся на торговый бриг, попал в катастрофу на Мідуеї и уже покинул свои пожитки, готовясь плыть по морю в шлюпке,- когда появляется наш корабль, и он узнает, что стал богачом, да еще и не сегодня-завтра его изберут в парламент! Поэтому ему и не хотелось показываться на людях. Вероятно, мы с вами поступили бы так же.

- Возможно, возможно,- ответил я: - Ну, а всех остальных из команды вы тоже видели?

- Конечно! И ничего плохого о них не скажу. Гарди, к примеру, родом из английских поселенцев, через его руки прошли страшные деньги, он знал и счастье, и неудачи, очень он мне понравился. И такой образованный, знает французский, а уже на латыни джерготів - ну чистейший туземец! Очень я его полюбил, этого Гарде, да и с лица хорош...

- И много они рассказывали о катастрофе?

- А что там было рассказывать? Ведь все написали в газетах. Гарди больше рассказывал о том, как он добывал денежки, как водился с жокеями и букмекерами, с боксерами и актерами и вообще с той компанией... А вот здесь я оставил своего коня... С вашего разрешения, я буду прощаться.

- Минутку,- сказал я.- Мистер Себрайт на борту?

- Нет, сэр, он сейчас на берегу,- ответил моряк.- Я сам отвозил его чемодан до отеля.

На том мы расстались, и мой новый знакомый погарцював себе на одолженной лошади. Я заметил, что конь относился к своего всадника с нескрываемым презрением. У меня в голове начали роиться мысли; я чувствовал, что в мои руки попали ключи к разгадке всех наших тайн. Я узнал настоящую фамилию Диксон - его звали Картью. Я понял, на какие деньги Беллерс хотел купить бриг,- это было наследие Картью. А к моей воображаемой галерее картин, рассказывали историю «Летучего шквала», добавилась еще одна - возможно, самая драматическая. Я видел палубу военного корабля у берегов затерянного в океане острова, офицеров и матросов, которые с любопытством осматривают [224] новоиспеченного баронета: под чужим именем он плавает на торговом судне, его спасли от явной гибели,- и вот он падает без чувств на палубу, услышав свое собственное имя. Я вспомнил мой разговор с ним по телефону в гостинице «Оксидентал». Небось, у этого Диксона-Годдеда-аля-Картью была весьма романтическая или подмоченная биография. В моем воображении предстала фотография, найденная на «Летающем шквале», и мне подумалось: изображенный на ней человек вполне способен на такие бурные взлеты и падения. И я решил, что Годдедааль (или Картью) - это разгадка всех тайн.

Итак, пока «Буря» здесь, надо познакомиться с Себрай-том и корабельным врачом. Поэтому, попрощавшись с мистером Фаулером, я вернулся в Гонолулу. В тщетной ожидании я просидел до вечера на прохладной веранде отеля. Наконец, около девяти часов, моя терпеливость была вознаграждена.

- Вот господин, о котором вы спрашивали,- сказал мне портье, и я увидел еще молодого мужчину в твидовом костюме: он лениво и томно играл тонкой тростью, и на его лице застыла печаль. Как по правде, я надеялся увидеть закаленного повелителя бурь, своего рода викинга, а не такого зманіженого парня,- поэтому сначала немного растерялся.

- Если не ошибаюсь, я имею удовольствие разговаривать с лейтенантом Себрайтом,- сказал я.

- Именно так,- ответил парень.- Однако мне кажется, что мы с вами незнакомы.

Он говорил, как тот лорд Фоппінгтон из старой пьесы - манерность не покидала его ни на миг, но я не намерен воспроизводить его вялую язык.

- Я решил заговорить с вами именно для того, чтобы мы познакомились,- сказал я, и чуть не смутившись (на неучтивость я всегда отвечаю неучтивостью, это моя единственная воинственная черта).- Мы с вами оба имеем отношение к делу, которое меня очень интересует, и мне кажется, я могу услужить одному из ваших друзей - во всяком случае, могу известить его о некоторые приятные новости.

Последнее я сказал, чтобы как-то успокоить собственную совесть: ни одной услуги мистеру Картью я, конечно, сделать не мог и не желал, но я был уверен - поэтому будет приятно услышать, что я сжег «Летучий шквал».

- Я... я не знаю... я вас не понимаю,- запинаясь, молвил Себрайт.- Понимаете, у меня нет никаких друзей в Гонолулу. [225]

- Тот друг, о котором речь, теперь в Англии,- ответил я.- Это мистер Картью, которого вы подобрали на острове Мидуэй. Моя фирма купила бриг. Я только что вернулся с острова, и мне нужно связаться с мистером Картью. Думаю, вы будете так любезны, что сообщите его адрес.

Как видите, я довольно быстро лишился малейшей надежды заинтересовать этого высокомерного британца. Да и ему самому было явно не по душе моя настойчивость. Наверное, он ужасно боялся, чтобы я не накинул ему свое знакомство; к тому же, это робкий, глупый, тщеславный и неприветливый тип, да еще и совершенно беззащитен - такой себе улитка без всякой избушки - поэтому он постарается что-покончить с нашим разговором, даже согласившись с моей просьбой. И действительно: за минуту он торопливо откланялся, оставив мне бумажку, на которой нацарапал:

пНорріс Картью,

Столбрідж-ле-Картью, Дорсет».

Я мог праздновать победу - поле битвы и часть обоза моего противника оказались в моих руках. Однако, признаюсь честно, во время нашего разговора я страдал и смущался не меньше, чем мистер Себрайт. Я чувствовал, что незда-тэн на дальнейшие агрессивные выпады, что военно-морской флот старой Англии, как и прежде, непобедимый (по крайней мере для меня); поэтому я оставил мысль о том, чтобы разыскать корабельного врача, решив и дальше держаться на почтительном расстоянии от английского флага. И я медленно пошел себе спать.

Утром я понял всю мудрость своего решения, когда случайно встретился с Себрайтом в холле,- тот чуть поклонился мне, еще и так гордо и высокомерно, что я, вспомнив тактику гордого Нельсона, сделал вид, будто не заметил приветствия, и не ответил на него.

И представьте себе удивление, когда через полчаса мне принесли от лейтенанта записку с приглашением посетить корабль.

«Уважаемый господин! - писал Себрайт.- Всех нас, естественно, очень интересует судьба брига «Летучий шквал», и когда я рассказал, что имел приятную возможность познакомиться с вами, все мои товарищи выразили единодушное желание видеть вас своим гостем на борту нашего корабля. Мы были бы очень рады, если бы вы заглянули к нам сегодня вечером или, [226] если вы заняты, пообедали в нашем обществе завтра или сегодня». Далее указывалась час обеда и подпись «Дж. Ласеллес Себрайт» вместе с заверениями, что он остается моим искренним другом.

«Нет, мистер Ласеллес Себрайт,- подумал я,- что вы не мой друг, это ясно, но не менее ясно, что вы, как и леди из песенки, друг кого-то другого. Вы рассказали о нашей встрече, получили нагоняй, вам продиктовали эту записку, не посмотрев на ваши хилые возражения, и вот я приглашен на борт «Бури» - однако не для того, чтобы познакомиться с членами экипажа, и не для того, чтобы поговорить о судьбе «Летучего шквала», а для того, чтобы меня допросила человек, который интересуется Картью. И я готов биться об заклад: этот человек - врач. И еще я могу биться об заклад: если бы вы не дали мне вчера этого адреса, вам не пришлось бы писать этой записки».

Не мешкая, я написал в ответ, что принимаю приглашение на обед, и в назначенное время немного босякуваті матросы «Норы Крейн» доставили меня в шлюпке под ощирений пушками борт «Бури».

Офицеры военного корабля, казалось, обрадовались мне. Они, в отличие от Себрайта, с мальчишеским любопытством расспрашивали все подробности нашего плавания. За столом только и разговоров было, что о «Летучий шквал», о том, как он сел на мель, о том, как я нашел его, о погоде и нашу якорную стоянку, о течения вокруг острова Мидуэй. Несколько раз без тени замешательства упоминалось имя Картью. Случай с ним навел на воспоминания о судьбе графа Абердина, что умер помощником капитана на американской шхуне. И когда я узнал о Картью почти ничего нового, то лишь потому, что они сами почти ничего не знали,- их просто заинтересовала необычная судьба этого человека, и они сочувствовали ему, что он так долго болеет. Я убедился: офицеры «Бури» этой темы не избегают и ничего не таят от меня, потому что им нечего замалчивать.

Казалось, все было естественное и искреннее,- и все же меня смущал врач. Это был высокий, крепкий мужчина лет за пятьдесят, уже поседевший, с беспокойными устами и кущуватими бровями. Он редко вмешивался в разговор, и то лишь для того, чтобы подбросить веселую шутку, а его негромкий отрывистый смех уже сам собой вызывал улыбки. Он, бесспорно, имел славу предприимчивого человека кают-компании, всеми уважаемого жартуна. И я заметил, что он исподтишка следит за мной, и, конечно, [227] немедленно начал ему подражать. Если Картью симулировал болезнь - а все обстоятельства указывали именно на то,- то врач знал все или, во всяком случае, немало. Его суровое, волевое лицо все больше убеждало меня в этом. Мужчины с такими глазами и такими устами невозможно заставить действовать вслепую или по чужим указаниям. Однако трудно было поверить и в то, что такой человек согласился бы потакать злодейским действиям: что-то в его облике напоминало мне справедливого мстителя Брута, неумолимого судью. Короче говоря, я засомневался, подходит ли он для роли, которую я положил ему в своих теориях. Меня охватили удивление и еще большее любопытство.

После обеда, когда все собрались перейти в курительную комнату, я, повинуясь неожиданному порыву, сжег за собой все корабли: сославшись на слабость, я попросил разрешения посоветоваться с врачом.

- Я вполне здоров, доктор Еркварт,- сказал я, когда мы остались одни.

Врач что-то промямлил, его губы зашевелились, и он вперил в меня внимательные серые глаза. Было ясно, что он не намерен говорить первый.

- Я хочу поговорить с вами о «Летучий шквал» и мистеру Картью,- вел я дальше.- Будем откровенны: вы ждали этого. Я уверен, что вы знаете все, и, как человек тонкого ума, видимо, сообразили, что и мне известно немало. То как мы будем относиться друг к другу, а я - к мистеру Картью?

- Я не совсем понимаю вас,- ответил врач и, помолчав, добавил: - Мне неясно, какова ваша цель, мистер Додд.

- Вы имеете в виду - с какой целью я все это спрашиваю?

Он кивнул головой.

- Мне кажется, мы с вами говорим о разных вещах,- ответил я.- Моя цель проста: я ищу объяснений в деле, ради которого сюда прибыл. Я заплатил за «Летучий шквал» невероятно высокую цену, потому что мистер Картью через своего агента торговался на аукционе до последнего. И я обанкротился. И если я не нашел на судне богатства, я нашел там неопровержимые доказательства преступления. Поймите меня - я стал банкротом из-за этого человека, которого никогда не видел. Может, я хочу отомстить или потребовать компенсации, и, думаю, вы согласитесь, что у меня есть возможности осуществить и то, и то.

Врач невозмутимо молчал. [228]

- Неужели вы не понимаете,- вел я дальше,- с какой целью я обращаюсь к вам, человека, что, без сомнения, знает все тайны, и с какой целью спрашиваю вас честно и откровенно: как мне относиться к мистеру Картью?

- Я попрошу вас выражаться яснее,- сказал врач.

- Вы не желаете помочь мне,- возразил я,- но попробуйте понять: совесть моя не слишком уязвимо, и все же оно у меня есть. Преступления бывают разные, и попадаются среди них такие, что особого осуждения у меня не вызывают. Мистер Картью у меня в руках, и я не из тех людей, что не воспользовались бы такой благоприятной возможности; кроме того, я очень любознательный. Но, с другой стороны,- уверяю вас,- мне бы не хотелось преследовать человека несчастную, причинять ей горя, навлечь на нее новые напасти.

- Мне кажется, я вас понимаю,- наконец ответил врач.- Предположим, я дам вам слово, что всем неприятным событиям на «Летающем шквале» есть оправдания, веские оправдания... даже, скажу вам, очень весомые.

- Это означало бы для меня очень много,- ответил я.

- Скажу больше,- продолжал он.- Предположим, что я был бы там ли вы были бы там и произошла бы определенное событие,- неизвестно, как бы мы повели себя после нее. А теперь поймите меня. Я открою вам то, чтобы мне известно. Вы достаточно проницательный человек, чтобы понимать, как повелся я. Очень прошу вас сделать вывод из моих действий в отношении тех фактов, о которых я знал и которых не имел ни оснований, ни прав сообщать вам.

Не берусь передать эмоциональную, полную глубокого убеждения язык врача Еркварта. Тот, кто не слышал его слов, может подумать, что он только морочил меня загадками; но я сам, выслушав его, получил хороший урок и пример любезности.

- Очень вам благодарен,- поклонился я.- Чувствую, что вы сказали куда больше, чем я имею право у вас выпытать, и именно столько, сколько могли. Я принимаю это как знак доверия и постараюсь его оправдать. Надеюсь, сэр, вы позволите мне считать вас другом.

Он промолчал, а потом недвусмысленно и суховато предложил мне вернуться в общество. И когда мы вернулись в кают-компании, он с дружеской фамильярностью положил мне руку на плечо и весело сказал:

- Я прописал мистеру Додду стакан нашей мадеры! Больше мне не приходилось встречаться с Ерквартом, [229] но он так четко запечатлелся в моей памяти, и сейчас я будто вижу его. Да и как мог я забыть его после того разговора? Придумать» теорию, которая объясняла бы все таинственные обстоятельства, связанные с «Летучим шквалом», было очень трудно, но придумать теорию, которая объясняла бы, каким образом главное действующее лицо заслужила прощение и даже уважение или, в крайнем случае, сочувствие человека, подобной доктора Еркварта,- придумать все это было свыше моих сил. Поэтому на этом мои открытия и закончились. Я не узнал ничего нового, пока не узнал всего.

Теперь моему читателю известны все факты. Или он окажется проницательнее, чем я, а, как и я, скажет, что ему не по силам найти им объяснение?

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую