lybs.ru
Национальной есть везде не интеллигенция, а элита. / Владимир Державин


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ

Выше я довольно неприязненно отозвался о Сан-Фран-ціско, однако мои слова не стоит понимать буквально: вряд израильтяне выражали похвалу земли фараона! И город хорошо отомстило мне, когда я вернулся. Никогда еще оно не было такое прекрасное: сияло солнце, воздух был чистый и свежий, на лицах прохожих светились улыбки, в петлицах яріли цветы. И пока я шел до конторы, где теперь работал Джим, мое мрачное лицо казалось, небось, тусклой пятном на фоне общего веселья.

Контора, которую я искал, находилась в узком переулке и занимала старый ветхий домик. На нем виднелась надпись: «Типография Франклина Г. Доджа», а ниже (недавно, потому что краски были свежие) - предупреждение: «Здесь работают только белые».

Я вошел. За столом в грязном углу сидел Джим. В его внешности и одежде произошли разительные перемены: на нем был вытертый костюм, лицо - болезненно-бледное. Он, который раньше целыми днями гарцевал в своей конторе, как добрый конь на пастбище, теперь сидел, безучастно уставившись в столбики цифр, и лениво грыз ручку, временами тяжело вздыхая. Видимо, он целиком погрузился в невеселые размышления; он не замечал меня, и я молча рассматривал его. Неожиданно мной овладело запоздалое раскаяние. Как я и говорил в разговоре с Нейрсом, я безжалостно корил себя. Я вернулся домой, сохранив свою честь, а мой больной друг лишен такого необходимого ему отдыха, ухода, питания. И, как Фальстаф, я спросил себя, чтобы такое честь в нашей жизни, и, как Фальстаф, ответил себе, что честь - это пустое воздуха![230]

__ Джіме! - крикнул я наконец.

- Лаудене! - воскликнул он, захлебываясь, весь задрожал и вскочил на ноги.

Через мгновение я уже был возле его стола, и мы жали друг другу руки.

Друг мой, несчастный! - сказал я.

- Слава богу, наконец ты вернулся! - всхлипывая, бормотал он и бил меня в плечо.

- Я не привез тебе утешительных новостей, Джіме...

- Ты приехал, и лучшей новости мне не надо,- ответил он.- Как мне не хватало тебя, Лаудене!

- Я не смог сделать того, о чем ты писал мне,- сказал я, понизив голос.- Все деньги ушли кредиторам. Я не мог...

- Брось! - остановил меня Джим.- Я был сумасшедший, когда писал. Если бы мы решились на такое, я не смог бы смотреть Мейми в глаза. В Лаудене, что это за женщина! Ты думаешь, что знаешь жизнь,- о нет, ты ничегошеньки не знаешь! Мейми - само великодушие, поистине - откровение божье!

-- Я рад за тебя,- сказал я.- Другого я и не ждал от тебя, Джіме.

- Итак, «Летучий шквал» подвел нас? - вздохнул Джим.- Я не все понял из твоего письма, но это понял.

- Подвел - не то слово. Кредиторы никогда не поверят, что мы сваляли дурака,- обратил я на другое.- Как с банкротством?

- Тебе повезло, что тебя здесь не было,- ответил он, покачивая головой.- Тебе очень повезло, что ты не видел газет. В «Оксіденталі» написали, что с моей головой оценивать разве что камни, а в другой - что я лягушка, которая замірилась соревноваться с самим Лонгхерстом и лопнул с натуги. Очень жестоко для мужчины, у которого как раз был медовый месяц. Я уже не буду говорить, чтобы они писали о моей внешности, о моем одежду или о том, как я пітнію. Но меня поддерживала надежда на «Летучий шквал»... Как это произошло, Лаудене? Я и до сих пор не понимаю.

«Еще бы ты понял!..» - подумал я, а вслух сказал:

- Джіме, нам обоим не повезло. Я выручил сумму, что едва покрыла текущие расходы, а ты не смог продержаться, сколько надо. Как все это случилось? [231]

- Ну, об этом мы еще поговорим,- сказал Джим, вдруг сполошившись.- Мне пора браться за счета, а тебе, пожалуй, лучше пойти прямо к Мейми. Она сейчас в Спиди и ждет тебя с нетерпением - ведь она имеет тебя за моего родного брата, Лаудене.

Я был рад любой возможности, чтобы оттянуть подальше наше взаимопонимание и хотя бы ненадолго уйти от разговора о «Летучий шквал». Поэтому я немедленно отправился на улицу Кустарниковую. Миссис Спиди, что ждала возвращения мужа, поприветствовала меня.

- Какой вы сегодня красивый, мистер Додд, друг наш дорогой! - мило улыбалась она.- И как только эти тропические красавицы отпустили вас из своих островов? Чует мое сердце, что Спиди там не удержался! - добавила она игриво.- Он же ухаживал круг острів'янок, не так ли?

Я заверил ее, что Спиди даже не смотрел в их сторону.

- Ну, вы никогда не викажете товарища! - так же мило улыбаясь, сказала миссис Спиди и провела меня в скудно меблированную комнату, где за пишущей машинкой сидела Мейми.

Меня тронуло его искреннее приветствие. Она была неописуемо прекрасна, когда протянула мне обе руки, пододвинула стул и вынула из серванта банку моего любимого табака и пачку первостепенное папиросной бумаги, который я употребляю всегда.

- Видите ли, мистер Лаудене,- воскликнула Мейми,- вы не застали нас врасплох! Все это купленное еще в день вашего отплытия.

Было видно, что она с самого начала задумала устроить мне приятную встречу, однако, ту искренность, что так теплилась в ее словах, я был обязан, как выяснилось впоследствии, капитану Нейрсу. Он - чего я никогда ему не забуду! - несмотря на нехватку времени, все же нашел минуту, чтобы навестить Мейми и найпохвальнішими словам оповестить о мои упорные поиски на «Летающем шквале». Однако она ни словом не обмолвилась о его посещении, пока я сам, по ее требованию, не рассказал про наше плавание.

- А капитан Нейрс рассказывал куда живописнее! - воскликнула Мейми, когда я умолк.- От вас же я добыла единственный новый факт: ваша скромность достойна вашего мужества.

Я горячо пытался убедить ее, что она ошибается.

- И не старайтесь,- сказала Мейми,- я понимаю, чтобы такое геройство. Когда я узнала, как вы работали [232] днем и ночью, как простой матрос, натирая кровавые мозоли и ломая ногти, и как вы подбадривали капитана: «Выше голову!» (кажется, он сказал именно так) - во время бури, когда тот и сам испугался, и как вы держались, когда вам угрожал ужасный бунт (здесь Нейрс счел нужным обмакнуть свой кисть в землетрясения и затмения солнца), и как вы делали все это, хотя бы частично, ради Джима и меня... Когда я узнала про все это, то почувствовала, что не найти нам слова благодарности и восхищения.

- Мейми! - воскликнул я.- Не говорите о благодарности! Это слово лишнее между друзьями. Мы с Джим делились достатком, а теперь будем делиться бедностью. Мы сделали все, что смогли, больше не о чем говорить. Теперь мне следует подыскать работу, а вам с Джим - хорошо отдохнуть где-нибудь в лесу; Джімові это позарез нужно.

- Джим не может брать у вас деньги, мистер Лауден,- сказала Мейми.

- Как это не может? - возмутился я.- Он должен взять! Сам я в свое время не брал у него?

Вскоре появился сам Джим и, еще не сняв шляпу, заговорил на проклятую тему.

- Лаудене,- сказал он,- вот мы и все вместе. С дневными заботами покончено, впереди у нас весь вечер, поэтому начинай свой рассказ.

- Сначала поговорим о делах,- сказал я, пытаясь уже в который раз! - придумать хоть какое-нибудь приличное оправдание нашей неудачи.- Я хочу знать все подробности банкротства.

- Ну, это уже дело давнее,- махнул рукой Джим.- Мы заплатили по семь центов за доллар, и это еще наше счастье. Судебный исполнитель...- Тут его лицо свело судорогой, и он обратил на другое: - Все это уже позади, и мне хотелось бы знать подробности истории с бригом. Я не все понимаю, и мне кажется, здесь что-то есть...

- В самом судне, однако, не было ничего,- сказал я, натянуто улыбнувшись.

- Именно это я и хотел бы выяснить до конца! - подхватил Джим.

- Но почему ты не хочешь рассказать о банкротстве? Ты как будто пытаешься избежать этой темы,- заметил я и сразу понял, что сболтнул лишнее, потому что Джим уколов меня тем самым:

- А ты как будто пытаешься избежать разговора о бриг. Пути к отступлению были отрезаны, и виноват был я сам.

Друг мой, если ты так настаиваешь - пожалуйста,- [233] ответил я и начал весело и оживленно повествовать историю нашего плавания. Я говорил возвышенно и изображал остров и бриг, я передавал язык Андерсона и китайца, я все время нагнетал тревогу... И я избежал рокового слова. Я так удачно поддерживал напряжение рассказа, что она так и не разрядилась. И когда я замолчал - сказать «закончил» я не решаюсь, потому что никакого конца не было,- Джим и Мейми втупились в меня с удивлением.

- А дальше? - спросил Джим.

- Это все,- ответил я.

- Но как ты все это объясняешь?

- Никак.

Мейми покачала головой.

- Сто чертей, вот за него давали бешеные деньги! - воскликнул Джим.- Здесь что-то не так, Лаудене. Это же явная чушь! Я вижу, что вы с Нейрсом сделали все возможное - значит, вас обманули! Я уверен, что опий и теперь на судне, и будь уверен, я до него еще доберусь!

- Но на нем ничего нет, поверь мне. Кроме старого дерева и железа,- сказал я.

- Вот увидишь! - стоял на своем Джим.- Теперь уже я отправлюсь сам и возьму с собой Мейми. Лонгхерст не откажет мне в сумме, достаточной для того, чтобы зафрахтовать шхуну. А ты будешь ждать меня здесь, пока я обнишпорю судно.

- Ты не сможешь обнишпорити его! - воскликнул я.- Мы его сожгли.

- Сожгли? - удивленно переспросила Мейми, вскочив со стула, на котором она сидела сложа руки и спокойно прислушиваясь к нашему разговору.

Наступила тревожная тишина.

- Прости, Лаудене,- отозвался наконец Джим,- но на кой черт вы его сожгли?

- Нейрс решил, что так будет лучше.

- Это, пожалуй, самое удивительное из всего, что мы здесь услышали,- сказала Мейми.

- Действительно, Лаудене, это как-то неожиданно,- добавил Джим,- и даже в конечном счете бессмысленно. Зачем тебе... зачем было Нейрсові курить судно?

- Не знаю. А какое это имеет значение? Ведь мы сняли с него все, что можно было снять.

- Тут ты и ошибаешься! - воскликнул Джим.- Я не сомневаюсь: вы недосмотрели главного.

- А почему вы так уверены, что на нем ничего не осталось? - спросила Мейми. [234]

__ Ну как мне это объяснить! - я был в отчаянии.- Мы осмотрели каждую щель и убедились, что нигде нет никакого тайника. Это все, что я могу сказать.

__ Я все больше убеждаюсь...- сказала Мейми многозначительно.

Джим поспешил вмешаться:

- Единственного я не понимаю, Лаудене: неужели ты не понял, что вся эта история с бригом очень странная? Почему она не поразила тебя так, как меня?

- Э, что теперь говорить! - воскликнула Мэйми, привстав.- Мистер Додд не собирается открывать нам, ни что он думает, ни что он знает...

- Мейми! - возмущенно прервал ее Джим.

- Зачем тебе жалеть его, Джеймс? Ведь ему тебя не жалко! - не унималась Мейми.- Как видишь, он этого и не отрицает. И он не впервые проявляет такую сдержанность! Или ты забыл, что он знал адрес Диксона, но сказал об этом, когда тот уже здимів?

Джим умоляюще посмотрел на меня - мы уже все трое стояли.

- Лаудене, ты видишь, Мейми что-то показалось, и для этого есть определенные основания. Здесь действительно есть странные моменты - даже я, человек бывалый, ничего не понимаю. Прошу тебя, Лаудене, объясни нам все.

- Так мне и надо,- сказал я.- Я должен быть откровенным с тобой. Я должен сразу сказать тебе, что пообещал не разглашать все, и попросить тебя довериться мне. Все это я делаю теперь. Так, с бригом связаны еще некоторые обстоятельства, но нас они не касаются, и я должен молчать - я дал слово чести. Поверь мне и прости.

- Возможно, я безголовая, мистер Додд,- сказала Мейми со зловещей любезностью,- но мне казалось, что вы пошли в это плавание как представитель моего мужа и на деньги моего мужа. Теперь вы утверждаете, что дали слово чести. Но мне казалось, что прежде вы были связаны словом с Джеймсом!.. Вы уверяете, что это нас не касается. Но мы обанкротились, мой муж болен, и нас не могут не касаться обстоятельства, что забрали у нас наши деньги и заставили нашего представителя вернуться к нам с пустыми руками. Вы просите, чтобы мы вам поверили, и, вероятно, не понимаете, что мы задумываемся над тем, не слишком довірялись вам в прошлом.

- Я не просил вас поверить мне, а Джима,- ответил я,- он меня знает.

- Вы думаете, что можете вертеть Джеймсом, как сами [235] захотите? Вы рассчитываете на его привязанность, не так ли? А со мной, вы считаете, можно не считаться? - наступала Мейми.- День нашего бракосочетания был для вас несчастливым днем - я же не слепая... Команда исчезает. Бриг продается за бешеные деньги. Вы знаете адрес этого человека и замалчиваете ее. Вы не находите того, что вам послано, и все же сжигаете судно. А теперь, когда мы потребовали объяснений, оказывается: вы дали слово, что будете молчать! Но я такого слова не давала, и я не буду молча смотреть, как моего больного и обанкротившегося мужа продает его очень воспитанный друг. Вам придется выслушать всю правду до конца. Мистер Додд, вас подкупили, и вы продались!

- Мейми,- умоляюще сказал Джим,- не надо об этом! Ты же бьешь по мне - а это мне больно! Ты не знаешь, ты не разбираешься в таких вещах. И если бы не Лауден, я сегодня не мог бы смотреть тебе в глаза. Он спас мою честь. - Я уже не раз слышала такие разговоры,- ответила Мейми.- Ты простодушный дурачок, за это я тебя и люблю. Но я мыслю трезво, меня не проведешь, я вижу все лицемерие этого плута. Сегодня он пришел сюда и заявил, что будет искать работу... Он, видите ли, будет делиться с нами своими тяжело заработанными деньгами, пока ты поправишь свое здоровье. Какая лживость! Меня по печени берет! Заработанные им деньги! Доля заработанных им денег! Конечно! Это была бы подачка тебе, Джіме, и вся твоя доля с «Летучего шквала», а ты же черно делал на него, когда он стоял с протянутой рукой на улицах Парижа. Мы обойдемся без вашей милостыни! Слава богу, я сама могу работать для своего мужа. Вот видишь, что значит делать одолжение джентльмену: он позволил тебе подобрать его, когда жил в нищете, он сидел сложив руки и позволяя тебе чистить ему ботинки - и посмеивался с тебя! - Она повернулась ко мне.- Так, вы всегда смеялись с моего Джеймса, вы всегда в глубине души считали его хуже себя, и вы это знаете! - Она вновь обернулась к Джима: - А теперь, когда он разбогател... Да, вы забагатіли! Попробуйте отрицать! Попробуйте взглянуть мне в глаза и сказать, что вы не забагатіли... что вы не присвоили наши деньги, деньги моего мужа!

Не знаю, до чего бы она договорилась в нападении нестямного гнева, выплеснул все сомнения из сокровенных глубин ее души,- но я дальше не слушал. Осознание собственной вины, невыносимая тоска, предательское сочувствие к Мейми, неописуемый сожалению до несчастного Джима - все это [236] переполняло языков сердце, и я, втайне кивнув ему, будто спрашивал разрешения, выскользнул из поля неравной битвы.

Однако не успел я завернуть за угол, как услышал сзади топот, а затем голос Джима. Он подбежал ко мне и отдал письмо, сказав, что это письмо уже давно ожидал моего возвращения.

Я механически взял письмо.

- Все это невыносимо тяжело,- сказал я с болью.

- Не бери к сердцу то, что тебе наговорила Мейми,- умоляюще произнес Джим,- такая уж у нее нрав. А я, конечно, понимаю, что ты не сделал ничего непорядочного. Я знаю твою искренность и честность, но ты рассказывал как-то сбивчиво, Лаудене, и можно было подумать... то есть... я имею в помине...

- Не надо, не надо, бедный мой Джіме! У тебя великолепная, влюбленная, верная жена, и она блестяще защищала тебя. А мой рассказ действительно звучала весьма подозрительно, я и сам это понимаю, и ничего не могу сказать в оправдание.

- Это все пройдет, все забудется,- успокаивал меня Джим.

- 0 нет,- вздохнув, возразил я,- не надо меня оправдывать, и не вспоминай при Мейми про меня. Разве только для того, чтобы обругать... И сейчас же возвращайся к ней. Прощай, мой лучший друг! Прощай, и пусть тебе везет. Больше мы никогда не увидимся.

- 0 Лаудене, и как мы дожили до такого разговора! - воскликнул Джим.

Я не знал, как жить дальше. Сначала пришла мысль отобрать себе жизнь, а потом мне захотелось напиться, и я поплентав улице, ничего не осознавая, одурманенный тоской и горем. В кармане у меня были деньги - они принадлежали мне или моим кредиторам, я не задумывался. Взгляд упал на вывеску ресторана «Пудель»; я зашел туда и сел за столик. Ко мне подошел кельнер и, видимо, я что-то заказал, потому что когда наконец очнулся, то уже ел суп. Рядом с тарелкой на белой скатерти лежало письмо с английской маркой и эдинбургским штемпелем. Тарелка супа и стакан вина разбудили на дне моего ослепленного безвихіддям сознания слабый проблеск любопытства, и, ожидая дальнейшую блюдо (и растерянно думая, чтобы я мог заказать), я раскрыл конверт и начал читать письмо,- и это изменило все мои недавние намерения...

«Уважаемый господин! На меня возложена печальная обязанность известить вас о смерти вашего достопочтенного деда, [238] мистера Александера Лаудена, что произошло семнадцатого числа этого месяца. В воскресенье тринадцатого числа он, как всегда, утром пошел в церковь и, возвращаясь домой, остановился на углу Прінсез-стрит поговорить со своим старым другом, хотя именно дул сильный восточный ветер. Того же вечера его схватил острый бронхит. Врач сразу предусмотрел фатальный конец болезни, и ваш дедушка понимал, что положение его безнадежное. Он несколько раз говорил мне, что «ему конец». «Да уже и пора!» - добавил он как-то с характерной для него строгостью. Близкая смерть ничуть не изменила его характера; он только (думаю, вам приятно будет это знать) - он, казалось, думал и говорил о вас еще с большей нежностью, чем всегда, называл вас «сынок моей Дженни», добавляя очень ласковые эпитеты. «Только он и нравился мне из всей этой братии»,- так он говорил, и вам будет приятно узнать, что он особенно хвалил сыновнюю почтительность, которую вы всегда ему выдавали. Дополнительное распоряжение, в котором он оставляет вам свое Муолзсворта и другие специальные работы, было написано за день до его смерти,- значит, он думал о вас перед самым концом. Должен сказать: хоть во время болезни он обнаружил нелегкий нрав, ваш дядя и ваша кузина мисс Юфімія ходили возле него с величайшей преданностью и сердечностью. Я кладу в конверт копию его завещания, и вы поймете, что свою усадьбу он поделил поровну между мистером Адамом и вами и что я должен вручить вам сумму, равную примерно семнадцати тысячам фунтов. Я искренне поздравляю вас в связи с такой значительной прибавкой к средствам и жду распоряжений относительно нее. Ваши указания я исполню немедленно. Думая, что вам захочется приехать в Англию, и не зная положения наших дел, высылаю также аккредитив на шестьсот фунтов. Будьте так добры подписать добавленную квитанцию и выслать ее мне, как только представится возможность.

Искренне ваш

В. Резерфорд Грегг».

«Искренне благодарен тебе, мой дедушка-сударь,- подумал я.- Благодарен и вам, дядюшка Адам, и вам, моя кузино Юфімія, и вам, мистер Грегг!» Я представил скучное, бесцветное жизни деда, что теперь пришло к концу («да уже и пора!»); я увидел субботние улицы Эдинбурга, то пустые, то полные молчаливых людей, пронизанные холодным восточным ветром; я услышал торжественное дребезжание колоколов, протяжный пение псалмов; мне уявився мрачный, пустой дом, где [239] громко звучат медленные шаги деда,- «Еккі» вернулся туда, уже отмечен печатью смерти... А потом я представил его сильным, грубоватым деревенским парнем, что не дает прохода девушкам или неуклюже танцует с ними где-то на зеленом лугу, доволен своей судьбой,- и я спросил себя, действительно бедный «Еккі» достиг успеха в жизни и был ли он в своем эдинбургском доме счастливее, чем в сельской хате, где впервые увидел свет и провел детские годы? В этой мысли было что-то лестное для такого неудачника, как я.

Да, я называл себя неудачником, а другая часть моей души радовалась, аж пела: я снова имел деньги. В моем воображении сыпались и звонко розкочувались, облучая всю мою жизнь, множество монет - сначала это было четыре тысячи двести пятьдесят американских двадцятидоларовиків с изображением орла, потом - семнадцать тысяч золотых соверенов, а тогда - двадцать одна тысяча двести пятьдесят наполеондорів... Будущее казалось безоблачным: опять Париж - желанный рай, то есть возвращенный рай, возможность сохранить тайну Картью, помочь Джімові, а кредиторы...

- Кредиторы! - вырвалось у меня вслух, и я оцепенел: все мои деньги, до последнего фартинга, принадлежали им. Мой дед умер слишком рано, чтобы спасти меня...

Видимо, я человек решительный. В ту критическую минуту я почувствовал, что готов на все, кроме одного: я готов был сделать что угодно, податься куда угодно, лишь бы не расставаться со своими деньгами. В худшем случае я мог убежать - убежать в какую-то из благословенных стран, которые еще не присоединились к международной конвенции о выдаче преступников.

Не выдадут никогда нас В прекрасном Кальяо!

Слова флібустьєрської песенки звучали в моих ушах, и я уже представлял, как сижу, цепко держа свое золото, в каком-то сомнительном кабаке портового города Чили или Перу в обществе людей, что сложили и пели эту песенку. Постоянные неудачи, разрыв с моим давним другом и мыльный пузырь богатства, вдруг засияла мне и так же неожиданно лопнул,- все это ожесточило меня и посеяло в душе отчаяние. В таком настроении я даже удовлетворенно представлял, как хилитиму гадский джин вместе с гидотними пьяницами-приятелями при свете соснового факела, как блукатиму чужими краями, зашив в поясе потайной клад, как буду драться за него с ножом в руке, катаясь в смертельной схватке по глиняному полу, как без конца рятуватимусь от преследований, пересаживаясь с судна на судно, переезжая с острова на остров... [240]

Это был худший вариант. Но, поразмыслив, я нашел другую раду, немного более приемлемую. Оказавшись в безопасном Кальяо, я смогу очень любезно обратиться к своим кредиторов через посредничество какого-то ловкого агента, вблагає их согласиться на легкие для меня условия. И тогда я снова вспомнил, что, как ни странно, несмотря на все мои распросы, Джим так ничего и не рассказал мне о нашем банкротстве. Он так торопился узнать о «Летучий шквал», что моего любопытства, не менее законной, так и не удовлетворил. Хотя сама мысль о новом визите к Джима была мне неприятна, я все-таки имел еще раз пойти к нему, чтобы выяснить свое положение.

Я ушел, не доев обеда, но оплатив полностью счет и оставив кельнеру золотую монету. Меня охватила легкомысленная безрассудство: мне было безразлично, чьи деньги я трачу, и я чувствовал потребность разбрасываться ими бездумно,- присвоение чужих средств и растранжиривание их представлялось мне непременными условиями моей будущей судьбы. Насвистывая, я поднялся Кустарниковой улице, набираясь дерзости для новой встречи с Мейми, со всем миром, а там, глядишь, и с суровым судьей на скамье подсудимых. Перед дверью я остановился и зажег сигару, чтобы приобрести большую уверенность, и, попыхивая дымом, развязно вошел в комнату, из которой только что меня позорно выгнали.

Мой друг с женой как раз заканчивали свою бедную трапезу: вчерашнюю баранину, кекс, оставшийся от завтрака, и какой-то плохой кофе.

- Простите, миссис Пинкертон,- отозвался я,- мне очень неприятно навязывать свое присутствие тем, кто желал бы обойтись без нее, но у меня есть дело, которое надо выяснить немедленно.

- Я не помешаю вам,- сказала Мейми и величественно выплыла в соседнюю комнату.

Джим провел ее взглядом и грустно покачал головой. На вид он был постаревший и больной.

- Ну, что тебе? - спросил он.

- Ты, наверное, помнишь, что не ответил ни на один из моих вопросов,- сказал я.

- Каких вопросов? - запинаясь, пробормотал Джим.

- Моих вопросов! Тех, что я задавал тебе, как и ты мне. [241]

Когда мои ответы на твои вопросы не удовлетворили Мейми, то на мои, осмелюсь напомнить, ты не ответил вообще.

- Это ты о банкротстве? - спросил Джим. Я кивнул головой.

Он заерзал на стуле, явно смутившись.

- Правду говоря, мне очень стыдно,- сказал он вздохнув.- Я пытался избежать этого разговора. Я был неискренен с тобой, Лаудене. Я с самого начала обманывал тебя и теперь краснею. А ты, вернувшись домой, сразу задал мне вопрос, которого я больше всего боялся. «Почему мы так скоро обанкротились?» Твое острое деловое чутье не обмануло тебя. Именно этот вопрос и мучает меня, оно чуть не убило меня сегодня, когда Мейми так строго тебе вычитала: ведь моя совесть непрестанно утверждало мне: «Это ты виноват!»

- Так что же произошло, Джіме? - допытывался я.

- Да ничего нового, Лаудене,- мрачно ответил Джим.- И я не знаю, где мне взять силы, чтобы взглянуть тебе прямо в глаза и рассказать обо всем после того, как я тебя так подло подвел... Я играл на бирже,- добавил он шепотом.

- И ты боялся рассказать мне об этом? - воскликнул я.- Ну ты подумай, старый фантазере, какое это имело значение для нас?! Неужели ты не понимаешь, что мы все равно были обречены? И, наконец, меня интересует совсем другое: я хочу точно знать все про свое нынешнее положение - только и того. На это есть веские причины. Есть у меня долги или нет? Какие у меня документы, каким числом они обозначены? Ты и не представляешь, чтобы от этого зависит!

- Вот он, моего позора,- пробормотал Джим, словно во сне.- Как я ему об этом скажу?

- Не понимаю тебя! - воскликнул я, и сердце мое сжалось от ужаса.

- Боюсь, что я отдал тебя в жертву, Лаудене,- тихо сказал Джим, жалостливо посмотрев на меня.

- В жертву? Каким образом? Что ты говоришь?

- Я понимаю, как это поражает твое достоинство, но что я должен был делать? Положение было безнадежное. Судебный исполнитель...- как всегда, эти слова застряли Джімові в горле, и он повел дальше уже о другом: - Разошлись всевозможные сплетни, репортеры уже вцепились в меня, начались неприятности из-за мексиканские акции, и меня охватила такая паника, что я совсем стерявся. А тебя не было, и я не устоял перед соблазном.

Так он все ходил околясом, намекая на что-то ужасное, и меня захлестнул ужас: что он сделал? Я понимаю, что ему было нелегко: знал из его писем, что он не выдержал испытания. Но каким именно образом он пожертвовал мной, отсутствующим? [242]

- Джіме,- я едва сдерживался,- объясни же наконец, что случилось. Мое терпение кончается.

- Ну... я знаю, что это была вольность и с моей стороны... Я официально заявил, что ты не компаньон мне, а лишь захудалый художник, и что ты не имеешь никакого отношения к счетных книг. Я заявил, что ты никогда не мог добрать, где чей вклад. Я был вынужден заявить так, потому что некоторые записи в книгах...

- Не мучай меня! - воскликнул я.- Скажи откровенно, в чем ты меня обвинил!

- В чем я тебя обвинил? - переспросил Джим.- И в том, о чем я тебе рассказываю. Ты ведь не был официально оформлен моим компаньоном, и я заявил, что ты всего лишь мой клерк, а компаньоном я тебя называл, лишь бы потешить твое самолюбие. И поэтому я записал тебя кредитором - за твою плату и за деньги, одолженные мне тобой... Ну и...

Я еле устоял на ногах.

- Кредитором?! - закричал я.- Кредитором?! Итак, я не банкрот?

- Нет,- сказал Джим.- Я понимаю, это была большая вольность...

- К черту вольность! Вот на, читай! - прервал я его, выкладывая перед ним на столе письмо от мистера Грегга.- А потом зови сюда свою жену. И выбрось прочь эту дрянь,- я схватил холодную баранину и швырнул ее в камин,- и пойдемте ужинать с шампанским. Правда, я уже ел, но такого вечера ладен поужинать еще десять раз. И читай письма, осел ты ушастый! Не думай - я не сошел с ума. Выходите, Мейми! - воскликнул я, открывая дверь в спальню.- Давайте мириться, и розцілуйте крепенько вашего мужа. А после ужина отправимся куда-то танцевать, и я кружлятиму с вами в вальсе до утра.

- Ничего не понимаю! - воскликнул Джим.

- А ты пойми trike: сегодня мы будем ужинать с шампанским, а завтра едем в Папскую долину или в Монтерей,- продолжал я.- Мейми, скорее перевдягайтесь, а ты, Джіме, садись и пиши своему Франклінові Доп-жу прощальное письмо. Мейми, дорогая моя, вы были правы,- я действительно все это время был богат, только не знал Этого и сам. [243]

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую