lybs.ru
Лучше канонизации вождей способствуют канониры. / Андрей Коваль


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ

На этом закончилась наша увлекательная, но роковая приключение с «Летучим шквалом». Мы погружались с головой в волны событий и вновь всплывали, мы розорились и вновь разбогатели, мы поссорились и помирились, и теперь нам оставалось только пропеть славу создателю и перевернуть новую страницу книги жизни. Не берусь утверждать, что Мейми полностью вернула мне свое доверие, и я этого и не заслуживал - ведь действительно умалчивал куда больше чем настоящий друг или компаньон. Но держалась она безупречно, и в течение всей недели, проведенного со мной супругами, ни она, ни Джим не беспокоили меня расспросами. Мы поехали в Калістогу: ходили слухи, что там начинается оживленный распродажа земельных участков, и Джим, который желал воспрянуть духом, заявил мне, что ему будет приятно наблюдать деловую лихорадку,- так Наполеон на острове Святой Елены развлекался, читая военные труда. Его честолюбивые стремления развеялись, с финансовыми делами покончено, и теперь он мечтает только об усадьбе где-то в горной долине, о кукурузное поле, двух-трех коров и спокойное ожидание старости в тени зеленых лесов.

- Вот погоди, мы выберемся на природу,- сказал он,- и ты убедишься, что я стал серым, как оконная замазка.

И два дня он действительно всецело отдавался упокоения. Третьего дня я заметил, что Джим разговаривает с издателем местной газеты, а потом он признался, что обдумывает, не купить ему газету и типографию.

- Надо же человеку и на без дел ли что-то делать,- оправдывался он.- А если к этому дело взяться как следует, она даст доллары!

Четвертого дня он куда-то запропав вплоть до обеда, пятого мы поехали на неоднократные прогулку по местам его будущей деловой деятельности, а шестого мы были заняты оформлением покупки. До Джима уже вернулась вся его самоуверенность и энергия, в глазах снова горел огонь деятельности, а голос вновь стал громким и властным. Седьмого дня мы официально оформили свои взаимоотношения как компаньоны - иначе Джим не соглашался брать у меня ни доллара,- и вот, снова связав себя, точнее, свой кошелек с деловой карьерой Джима, я вернулся в одиночестве в Сан-Франциско, где и поселился в отеле «Палас». [244]

В тот же вечер я пригласил Нейрса пообедать со мной. Его загорелое лицо, его своеобразная разговор сразу оживили в моей памяти дни - такие недавние и одновременно почти незапамятные. Мне казалось, что сквозь музыку оркестра и звон вилок и ножей я слышу песню вспененного прибоя и крики чаек на острове Мидуэй. На наших руках еще не зажили ссадины, а мы сидели в роскошной затемненной зале, ели устриц и пили замороженное шампанское.

- Вспомните меню обедов на «Норе», капитан,- сказал я,- и сравните, пожалуйста, с теперешним.

Он медленно обвел глазами зал.

- Это словно во сне... Даже порой кажется, что сейчас откроется люк, Джонсон, просунув в него свою бычью голову, воскликнут: «Восемь склянок!»-и все вмиг исчезнет.

- Слава богу, получилось наоборот - исчезло прошлое,- сказал я,- все похоронено, забыто. Аминь!

- Я бы не говорил так, мистер Додд,- заметил Нейрс.- Как по правде, я не разделяю вашей уверенности. «Летучий шквал» еще жарится на сковороде, а повара, если не ошибаюсь, зовут Беллерс. Он брался был что-то выудить из меня еще тот день, когда мы прибыли. Старая посудина, несчастный человек в адвокатском наряде - я его сразу распознал за вашим повествованием. Я позволил ему расспрашивать меня, пока понял, куда он клонит. Он знает многое, чего мы не знаем,- большинство того, что известно нам,- а об остальном догадывается. Вскоре кому-то это так просто не пройдет.

Я удивился, что раньше мне это не пришло в голову. Беллерс знал много, он виделся с Диксоном, ему было известно об исчезновении команды, и он должен был что-то заподозрить. А уж когда такой человек, как он, что-то заподозрит, она непременно попытается получить выгоду со своих подозрений. И я не ошибся. Следующего утра, когда я еще только одевался, Беллерс пришел ко мне. Из любопытства я решил поговорить с ним, и он, после довольно сбивчивого вступления, прямо предложил мне включить его в мою общество на паях. =

- А в чем именно? - спросил я.

- Если вы великодушно простите мне немного вульгарные обороты, я позволю себе спросить вас: вы что, ездили на Мидуэй, чтобы поправить свое здоровье?

- Возможно...- ответил я.

- Будьте уверены, мистер Додд, я никогда не позволил бы [245] себе явиться к вам, если бы не имел на то веских оснований,- продолжал адвокат.- Навязчивость чужда моей натуре, но у нас с вами, сэр, одна цель, и если мы объединим наши усилия, то я отдам в ваше распоряжение свое знание законов и свой немалый опыт в таких деликатных переговорах. Если вы не согласитесь, то найдете во мне серьезного...- он запнулся,- и, к большому сожалению, довольно опасного соперника.

- Вы что, изучили вашу речь наизусть? - любезно спросил я.

- Советую вам подумать! - в его тоне вдруг зазвучала угроза, что сразу же, однако, сменилась привычной влесливістю.- Уверяю вас, сэр, я пришел как друг. И мне кажется, вы недооцениваете моих сведений. С вашего разрешения, я докажу вам, что мне известно, какие убытки вы понесли; мне известно, что вы получили из Лондона чек на солидную сумму.

- И какой же вывод вы из этого сделали?

- Я знаю, от кого поступил этот чек! - воскликнул Беллерс и моментально съежился, будто сожалея, что позволил себе сболтнуть лишнее.

- Ну и что?

- Вы забываете, что я был доверенным агентом мистера Диксона,- пояснил Беллерс.- Вы знали его адрес, мистер Додд. Во всем Сан-Франциско он имел дело только с нами двумя. Я думаю, мои выводы вам ясны: вы видите, что я с вами честен и откровенен. Иначе я не представляю себе отношений с джентльменом, которому предлагаю деловое соглашение. Вы понимаете: я знаю много, и вряд ли такой умный человек, как вы, не согласился, что будет куда лучше, когда я узнаю все. У вас нет надежды избавиться от меня - слишком тесно я связан со всем, что произошло. Простите мою откровенность, но я могу хорошо навредить вам. Как именно - это уже оставляю догадаться вам. Даже без особых усилий, мистер Додд, без особых усилий я могу ощутимо испортить вам жизнь. Возьмем, к примеру, банкротство мистера Пинкертона... Нам с вами, сэр, известно,- и вам лучше, чем мне,- какую сумму вы потратили. А во все тонкости был посвящен мистер Пинкертон? Адрес знали только вы, и вы ее замалчивали. Представим, что я свяжусь с мистером Пинкертоном...

- Послушайте,- прервал я Беллерса,- связывайтесь с мистером Пинкертоном, пока (если вы позволите немного пошлый выражение) посинієте с натуги. Единственная личность, с которой прошу больше не связываться,- это я сам. Прощайте. [246]

Беллерс не смог скрыть своей ярости, разочарования и удивления. Не сомневаюсь, что в коридоре с ним случился очередной приступ пляски святого Витта.

Эта беседа произвела на меня удручающее впечатление: тяжело было снова слышать от этого подлого шантажиста то, что я уже слышал от жены Джима. И все же больше всего я боялся не за себя. В поведении трусливого Беллерса чувствовалось наглость отчаяния: казалось, меня хотело мятежи рожками ягненка. Такое поведение мелкого негодяя указывало на твердую решимость, настойчивое необходимость и сильные средства. Я вспомнил таинственного Картью, и мне стало тяжело от мысли, что этот хорек идет по его следам.

Я навел справки, и оказалось, что Беллерса лишили адвокатского звания за какие-то нечестные, противозаконные действия. Эти сведения лишь усилили мою обеспокоенность: с одной стороны - мошенник, лишенный денег и возможности заработать себе на жизнь своим привычным ремеслом, публично опозорен и, бесспорно, переполненный чувством злости на весь мир, а с другой - богатый человек, замешана в какое-то тайное дело, напугана и поэтому вынуждена прятаться. Человек, что готова была заплатить пятьдесят тысяч долларов за разбитое судно «Летучий шквал». Незаметно я проникся сочувствием к гонимой жертвы и целый день не мог угомониться, все размышляя, что именно известно Беллерсові, о чем он догадывается и как собирается нападать.

Некоторые из тех вопросов, которые мучили меня, остаются загадкой и поныне. Ответы на другие я впоследствии нашел. Откуда он выудил имя Картью, как и раньше, неизвестно. Возможно, от одного из матросов «Бури» - в конце, от того же болтуна, которого я встретил на сигнальной станции. А вот адрес Картью он узнал, когда я был совсем рядом. Случилось это так. Однажды вечером, когда мне надо было скоротать время перед деловой встречей, я прогуливался в саду отеля, где играл оркестр. От электрических фонарей было светло, как днем, и я узнал Беллерса, что именно разговаривал поодаль с каким-то джентльменом, чье лицо показалось мне знакомым. Я не сомневался, что виделся с ним, и то недавно, однако не мог вспомнить обстоятельств нашего знакомства. Тогда я обратился к швейцару, и тот все объяснил мне. Он сказал, что этот господин служил на английском военном корабле и в Гонолулу, где стоял корабль, получил отпуск по болезни. Действительно, только гражданскую одежду и болезненная внешность помешали мне сразу узнать лейтенанта Себрайта, что прислал мне когда приглашение на борт «Бури». [247]

Встреча Себрайта и Беллерса, как нежелательная встреча планет, могла предвещать лишь беду, и я решил подойти ближе. Однако Беллерс, явно достигнув цели, шмыгнул в толпу, оставив лейтенанта одного.

- Вы знаете, с кем вы сейчас разговаривали, мистер Себ-райт? - спросил я.

- Нет,- ответил тот.- Я впервые видел этого мужчину. А что?

- Это довольно темный тип - юрист, лишен адвокатского звания за противозаконные действия. Жаль, что я не предупредил вас заблаговременно. Думаю, вы ничего не говорили ему о Картью?

Лейтенант покраснел по самые уши.

- Как жаль! - сказал он.- Этот человек был очень вежливый, а мне хотелось как можно скорее избавиться от его. Он попросил лишь адрес.

- И вы сказали? - воскликнул я.

- Мне действительно очень жаль,- повторил Себрайт,- но я дал ему адрес.

- Бог вам судья! - только и сказал я и пошел прочь. Теперь дело дошло до критического момента: Беллерс

раздобыл нужную ему адрес, и я не сомневался, что в ближайшее время Картью должен был увидеть его. Я настолько был в этом уверен, что не сдержался и на следующее утро пошел домой к бывшему юристу. Старая женщина мыла лестницу, вывески не было.

- Адвокат Беллерс? - переспросила женщина.- Сегодня утром поехал в Нью-Йорк. Обратитесь к адвокату Дина, он живет в соседнем квартале.

Я не стал беспокоить адвоката Дина и медленно поплентав домой, размышляя обо всем, что случилось. Образ старой женщины, что отмывает лестницы, поразил мое воображение; казалось, вся вода и все мыло города не смогли бы очистить их - слишком долго здесь была контора, где счета оплачивались собственным достоинством, притон, где діялися самые грязные, найпідліші мошенничества. А теперь справедливый судья в образе заботливой хозяйки смел паутину, и разжиревший паук отправился на поиски новых жертв где-нибудь. Как уже я заметил, в последнее время я незаметно для себя проникся симпатией к Картью, и теперь, когда враг наткнулся на его след, это чувство еще больше окрепло, и я начал думать, как ему помочь. Разыгрывался новый акт трагедии «Летучего шквала». С самого начала история всего судна была загадочная и необычная, она обещала какую-то исключительно неожиданную развязку, и я, что заплатил такую высокую [248] цену за возможность ознакомиться с ее первой частью, имел все основания потратиться еще немного, чтобы узнать, чем она может закончится. Я убивал время, еще отдыхая после нелегкого рейса, сыпал деньгами и заодно лениво мечтал о новом путешествии. И действительно: почему бы мне не отправиться вслед за Беллерсом, чтобы держать его в поле зрения? Не повезет мне разыскать его,- что же, не беда, я буду на полпути в Париж. А если я спроможусь напасть на его след, то уже наверное воткну палку в его колесо; в любом случае, меня ждало много новых воткрытую.

Так поразмыслив, я подчинился своему настроению и решил ехать и таким образом вновь стал участником истории Картью и «Летучего шквала». В тот же вечер я написал прощальное письмо Джімові и еще одного - доктору Еркварту, умоляя его предупредить Картью. На следующее утро паром доставил меня до вокзала, а через десять дней я уже прогуливался по палубе судна «Город Денвер». На это время я успел прийти в себя, успокоиться, и считал, что еду в Париж или Фонтенбло, чтобы вновь взяться за овладение искусства, и выбросил из головы Картью и Беллерса; когда я вспоминал о них, то только посмеивался с собственной горячности. Первому я ничем не мог помочь, даже если бы захотел, а второго все равно не смог бы разыскать, даже если бы знал, что мне удастся сдержать его.

И все же, вопреки всем этим рассуждениям, оказалось, что я снова становлюсь участником этой истории. В первый же день я обедал за одним столом с мужчиной, которого знал в Сан-Франциско. Оказалось, что он приехал в Нью-Йорк за два дня до меня, но «Город Денвер» - первый пароход, который отбыл оттуда в Европу со времени его приезда. Если он приехал за два дня до меня, значит он на один день опередил Беллерса, и, едва поужинав, я уже сидел в каюте помощника капитана.

- Беллерс? - переспросил капитан.- Среди пассажиров первого класса такого нет. Возможно, он во втором классе? Списки пассажиров еще не готовы. А впрочем... вы сказали «Гарри Д. Беллерс»? Да-да, помню, он есть на борту.

На следующее утро я увидел Беллерса на носовой палубе: он сидел на скамейке с книжкой в руке, окутав колени стареньким пледом из меха пумы. Взглянуть сбоку - обедневший, но вполне уважаемый пожилой господин. Я и дальше исподтишка следил за ним. Он читал; изредка он вставал и любовался морем; тем перекидывался словом с соседями. [249]

А когда споткнулась и упала чья-то ребенок, он подвел ее и утешил.

Отвращение к Беллерса переполняла меня: книга, которую он, по моему мнению, не читал, море, до которого, я готов был поклясться, было ему безразлично, ребенок, которого, я не имел сомнения, он предпочел бы выбросить за борт,- все это казалось мне аксессуарами театрального представления. Я был уверен, что Беллерс уже вынюхивает тайны своих соседей. Я осознавал, что чувствую к нему не только сразу, но и презрение. Беллерс ни разу не взглянул в мою сторону, и только вечером я понял, что он таки заметил меня...

Я стоял, покуривая, у двери машинного отделения (воздуха было уже холодноватое).

Вдруг рядом со мной кто-то сказал:

- Простите... Мистер Додд, если не ошибаюсь?

- Это вы, Беллерс?

- Один вопросик, сэр... Ваше присутствие на этом судне не связана с нашим разговором? - спросил он.- Вы не намерены, мистер Додд, пересмотреть ваше решение?

- Нет,- ответил я и, заметив, что он вроде роз-, гублений, подчеркнуто вежливо добавил: - спокойной ночи.

Он вздохнул и отошел.

На следующий день Беллерс снова сидел на палубе, закутавшись в плед из меха пумы, читал свою книжку или так же неотрывно смотрел в море. Рядом не было детей, но я заметил, что он время от времени наведывается к какой больной женщины. Ничто так не развивает подозрения, как постоянное слежение: достаточно человеку, по которой мы назираємо, висякатись - и мы уже готовы обвинить ее в черных замыслах. Я воспользовался первым случаем, чтобы пройти на нос и разглядеть эту больную женщину. Она была бедная, пожилая и очень некрасивая. Я почувствовал угрызения совести, и мне захотелось загладить вину, которую я допустил по Беллерса. Заметив, что он снова стоит у перил и любуется морем, я подошел ближе и сказал:

- Вы, наверное, очень любите море...

- О, это моя страсть, мистер Додд,- ответил он.- «Тот водопад меня тревожит, словно страсть!»... Море никогда не надоест мне, сэр. Я впервые пересекаю океан, но мне кажется, что ничего прекраснее в мире нет.- И вдруг мой лишен прав адвокат снова погрузился в поэзию: - «Греми, могучая хвиле, кати и греми!»

Хоть я и помнил этот отрывок из школьной хрестоматии, однако родился слишком поздно (или слишком рано), чтобы полюбить [250]

Байрона; но гулкие стихи, продекламовані так искренне, поразили меня.

- То вы очень любите поэзию? - спросил я.

- Я не могу жить без этой книги,- ответил Беллерс.- В свое время я имел небольшую, но хорошо подобранную библиотеку. К сожалению, я потерял ее, однако мне удалось сохранить несколько томиков стихов, очень хороших для декламации, и они были моими постоянными спутниками в путешествиях.

- Это один из них? - спросил я, показывая на книгу, которую держал Беллерс.

- Нет, сэр,- ответил он, показывая мне перевод «Страданий молодого Вертера».- Этот роман попался мне недавно. Я получил от него истинное наслаждение, хоть он и аморальный.

- Почему аморальный? - воскликнул я, возмутившись, как всегда, с такого смешения искусства и морали.

- Сэр, вы не будете этого отрицать, если он вам знаком,- ответил Беллерс.- В нем описывается незаконная страсть, хоть изображена она и довольно трогательно. Такую книгу не предложишь добропорядочной леди, и об этом можно только пожалеть. Не знаю, как вы воспринимаете это произведение, но, по моему мнению,- я говорю о-описание чувств,- автор превосходит многих писателей, даже таких знаменитых, как Скотт, Диккенс, Теккерей или Готорн; они изображали любовь не так возвышенно и правдиво.

- Ваше мнение совпадает с общепринятой,- сказал я.

- Да неужели, сэр? - воскликнул Беллерс с самым искренним удивлением.- То это известная книга. А кто этот Гете?.. Здесь, на титуле, инициалов нет... Он что, известный писатель? У него есть и другие произведения?

Такая была моя первая беседа с Беллерсом, потом были и другие. И в каждой оказывались все те же привлекательные и непривлекательные черты. Его любовь к литературе была глубокая и искренняя, так же, как и уязвимость, хоть она и казалась чрезмерной, даже смешной. Я удивлялся собственного наивного удивления. Я знал, что Гомер любил вздремнуть, что Цезарь собрал книжку анекдотов, Шелли делал бумажные кораблики, а Водсворт носил зеленые очки,- то как же я мог считать, что натура Беллерса однобокая, что он только и способен влезать в доверие, и шпионить? Я чувствовал отвращение к его ремесла - так и думал, что должен презирать его самого. И вдруг я понял - он мне нравится! [252]

Этот бедолага был очень нервный, очень впечатлительный, робкий, у него была по-своему поэтическая натура, он был не без способностей, но напрочь лишен смелости. Его дерзость рождалась из отчаяния, на низменные поступки его толкало нищенскую жизнь. Он принадлежал к тем людям, что готовы решиться на убийство, лишь бы не признаться в краже почтовой марки. Я был уверен, что предстоящий разговор с Картью мучает его, как кошмар; мне казалось, что когда он думает об этой встрече, лицо его бледнеет в явной неги. И все же он не отказывался от своего намерения - нищета наступали ему на пятки, голод (его давний преследователь) держал его за горло. Порой я сам не знал, презираю я его или восхищаюсь его отчаянной готовностью совершить зло. Образ, возникший у меня после его визита, оказался правильным. Меня действительно буцнуло рожками ягненка. Жизненное явление, которое я сейчас изучал, можно было бы назвать Бунтом Овцы.

Надо сказать, что Беллерс и сам перешел за те лишения, которые приводили к нему клиентов; его жизнь была похожа на прозябание его жертв. Он родился в штате Нью-Йорк; его отец был фермером, тогда разорился и уехал на Запад. Адвокат и ростовщик, разорил этих бедняков, наконец почувствовал угрызения совести: выгнав на улицу отца, он захотел взять на воспитание одного из пяти сыновей, и ему оставили Гарри, парня очень болезненного.

Гарри помогал хозяину в конторе, со временем нахватался некоторых познаний, читал запоем, посещал собрания союза Христианской молодежи и в юности мог бы стать прообразом героя какого-морализаторского романа. Но, на беду, он влюбился в дочь своей хозяйки. Я видел ее фотографию - она была высокая, красивая, резвая, хорошо одета, вульгарная, неуравновешенная, грубая и глупая и, как оказалось впоследствии, избалованная. Когда ей нечем было развлечься, она заигрывала с болезненным парнем, который всегда был под рукой.

В скучной жизни несчастного юношу она была звездой, с которой начинался его день, а ночью он видел ее в снах.

Он весь отдавался работе, желая стать достойным любимой, и даже превзошел своего благодетеля в крутійській практике. Он стал старшим клерком и того же вечера, підохочений длительными вольностями и переполнен чувством юношеского всеможності, предложил любимой руку и сердце. И его только высмеяли.

Не прошло и года, как его благодетель, чувствуя [253] приближение смерти, взял парня в компаньоны, и он снова предложил своей красавице руку и сердце и на этот раз получил согласие.

Через два года его жена сбежала от него с волокитой-коммивояжером, оставив мужу свои многочисленные долги. Наверное, именно те долги, а не чары коммивояжера побудили ее покинуть мужа. Кроме того, обязанности жены обременяли ее, Беллерс изрядно мак сим задрал ей, разрыв был неизбежен, и коммивояжер повернулся как раз вовремя, как удобный кабриолет.

Беллерс не выдержал такого удара. Его компаньон на то время уже умер, и он должен был вести дела самостоятельно, но возможностей для этого не было. Долги жены поглотили весь его капитал, он обанкротился и с тех пор перебирался из города в город, берясь за все сумнівніші дела. Кстати сказать, его учителем был ростовщик-адвокат из провинциального городка, и он привык считать удачной любую темную операцию, не раскрытую органами правосудия. Не удивительно, что теперь судьба бедного гнала его миром, что водоворот крупных городов втягивал его окончательно.

- Вы что-то знаете о дальнейшей судьбе вашей жены? - спросил я.

Беллерс заметно смутился.

- Боюсь, вы будете плохой мысли о меня,- сказал он.

- Вы снова сошлись?

- Нет, сэр. Я все же немного уважаю себя. Да и она этого не желала бы. Она не любит меня, она, кажется, испытывает ко мне глубокую неприязнь, хотя я всегда старался быть хорошим мужем.

- Однако вы поддерживаете с ней отношения?

- Судите сами, мистер Додд. В нашем мире жить нелегко, я это знаю из собственного опыта - очень тяжело жить. Насколько же труднее приходится женщинам! И еще женщине с такой судьбой - пусть даже она сама виновата в своей судьбе.

- Значит, вы посылаете ей деньги? - догадался я.

- Не могу возразить. Именно так,- кивнул он головой.- Это камень на моей шее. Но я думаю, она благодарна мне. Вот, судите сами.

Беллерс добыл письма, написанного небрежно и малограмотно, но на очень хорошем, розовой бумаге с монограммой. Письмо показался мне довольно глупым и, если не считать нескольких явно подобострастным фраз, бессердечным и корыстным. Жена писала, что она долго болела [254] (чему я не поверил), заявляла, что все присланные деньги пришлось заплатить врачу (вместо «врачу» я мысленно поставил слова «портнихи» и «виноторговцеві»), и просила помощи (которую я искренне пожелал ей не получить).

- Наверное, она благодарна мне? - спросил Беллерс, когда я вернул ему письмо.

- Кажется, да,- ответил я.- А вы обязаны помогать ей?

- Нет, сэр, что вы! Я расстался с ней. В таких вопросах я очень щепетилен, я расстался с ней тотчас же.

- И какой образ жизни ведет она теперь?

- Не буду вводить вас в заблуждение, мистер Додд,- я этого не знаю и не желаю знать. Так, думаю, достойнее. Меня довольно сурово осуждали,- закончил он, вздохнув.

Итак, у меня завязалось неуместно приятельство с человеком, чьим планам я собирался был помешать. К сожалению несчастного, его уважительное преклонение передо мной, то истинное удовольствие, которое давало ему мое общество,- все это спутало мне руки и ноги. Честность велит мне признаться, что определенную роль сыграл и мой собственный, не всегда уместный интерес ко всем тайнам жизни и человеческого характера. В конце мы ежедневно целые часы бывали вместе, и носовая палуба стала для меня такой же привычной, как и палуба первого класса. Однако я ни на мгновение не забывал, что Беллерс - подлый мошенник и именно собирается закрутить грязную аферу. И в начале я уверял себя, что наше знакомство - это ловкий средство, которое поможет Картью. Я уверял себя, что не такой уж я дурак, чтобы даже теперь довериться своим чувствам. Эти обстоятельства позволили мне в определенной степени выявить две главные свои качества - беспомощность и подсознательную склонность к промедлению; вследствие этого я прибег к таких нелепых поступков, что я и теперь краснею, вспоминая их.

В Ливерпуль мы приплыли днем, когда обильный дождь заливал улицы города. Я не имел каких-либо определенных планов, но не хотел выпустить из-под надзора своего негодяя - и я поехал в тот же отель, что и он, пообедал с ним, пошел с ним гулять по мокрым улицам, а потом вместе с ним сидел в дешевом театре, утешаясь старой пьесе «Бывший каторжанин». Беллерс был в театре едва ли не впервые в жизни, потому что считал его греховной развлечением, и его наивные и высокопарные замечания, неуместное цитирование и простенькое преклонение перед характером главного героя дали мне истинное наслаждение. Повествуя обо всем этом так подробно, я, наверное, преувеличиваю эти приятности, [255] чтобы хоть немного оправдаться. А в оправданиях я маки потребность, потому что за целый день я так и не поговорил с Беллерсом о Картью, хоть не забыл договориться о том, что на-И следующего дня мы поедем в Честер. В Честере мы осмотрели собор, прошлись старинными городскими стенами, поговорили о Шекспире и стеклянную посуду - и договорились на завтра податься еще куда-то. Я забыл (и рад этому), сколько времени продолжалась наша поездка. Во всяком случае, мы побывали в Стратфорде, Ковентри, Уорике, Глостере, Бристоле, Бате, Уэльсе. Везде мы вели разговоры о исторические события, связанные с этими местами, я делал зарисовки в альбоме, а мой Крутой декламировал стихи и записывал интересные эпитафии. Кто мог усомниться, что мы обычные американцы, которые путешествуют с целью самообразования? Кто догадался бы, что один из нас - шантажист, который нетерпеливо подбирается к своей жертве, а второй - беспомощный детектив-любитель, что ожидает развития событий? Пожалуй, излишне указывать, что я все еще не находил способа защитить Картью и дальше тщетно ожидал бы такой возможности. Однако так ничего и не случилось, если не учесть двух незначительных событий, которые ничего не изменили в моей оценке Беллерса. Первая произошла в Глостере, куда мы приехали в воскресенье. Я предложил Беллерсові пойти в собор послушать службу, но, к моему удивлению, оказалось, что он принадлежит к какой-либо секте, и, оставив меня, он направился по безлюдной улочке искать молельню своей братии. Когда мы встретились за обедом, я начал немного поддразнивать Беллерса, и он разозлился.

- Вы можете не скрывать своего мнения, мистер Додд,- сказал он резко.- Если не ошибаюсь, вы оцениваете мое поведение не очень благосклонно: вы имеете меня за лицемера.

Этот неожиданный выпад немного озадачил меня.

- Вам известно, чтобы я думаю о ваше ремесло,- ответил я растерянно.

- Простите, что я так допытываюсь,- продолжал он.- Если вы считаете, что я живу недостойно, то, по-вашему, я не должен беспокоиться о спасении своей души? Раз вы считаете, что я хибую в одном, то вы, вероятно, хотели, чтобы я хибував во всем... А вы же знаете, сэр, что церковь - убежище для грешника.

- То вы просили божьего благословения для вашего нынешнего дела? - насмешливо спросил я.

Он болезненно засмикався, его лицо искривилось, глаза вспыхнули гневом. [256]

- Я скажу вам, за кого молился! - воскликнул он.- Я молился за злополучного мужа и за несчастную женщину, которой он пытается помочь!

Признаюсь - ответить на это я не смог.

Вторая из этих событий произошло в Бристоле, где я вдруг потерял Беллерса на несколько часов. Когда он наконец появился, спина у него была белая от извести, и он еле ворочал языком. Мне стало жаль его. На долю этого слабосилого мужа выпало немало испытаний - семейные дрязги, нервная болезнь, невзрачная внешность, безденежье и развращена власть алкоголя.

Не отрицаю: наша длительная совместная путешествие объяснялось взаимным боягузливістю. Противник боялся потерять противника. Каждый боялся сказать лишнее или не знал, что сказать. Если не считать всех воспалительных намеков в Глостере, мы никогда не касались вопроса, который интересовал нас больше всего. В разговорах мы ни разу не вспомнили Картью, Столбріджле-Картью, Столбрідж-Минстер (эта станция, как мы узнали - каждый отдельно,- была ближе к поместью Картью) и даже название графства Дорсетшір. И все же мы постепенно, окольными путями, как на судне, что ловит переменные ветры, приближались широкими просторами Англии до места назначения и в конце не зчулись, как вышли из последнего вагона местного поезда на безлюдную платформу Столбрідж-Мінстера.

Это было старинное, тесно застроенный городок, где покрытые черепицей домики, похожие на игрушечные, и огороженные стенами сады казались еще меньше в тени огромного собора. Даже с главной улицы, которая разделяла городок пополам, можно было видеть поля и рощи, что разлеглись вокруг, а сквозь каждый въезд городок заливали потоки зеленых трав. Пчелы и птицы казались главными жителями: в каждом садике стояли ряды ульев, на карнизах каждого дома тесно ліпились ластів'яні гнезда, а над шпилем собора парили стаи птиц. Городок был основан еще римлянами, и я, стоя возле низенькой окошка отеля, ничуть не удивился бы, если бы вдруг увидел на улице центуриона, что шагает во главе колонны усталых легионеров. Одно слово, это был городок из тех, которые Англия сохраняет будто умышленно для того, чтобы их могли осматривать, любуясь, бездельники из Америки; они приходят сюда благодаря какому-то странному, почти собачьему инстинкту и, выразив восхищение, так же радостно покидают его.

Но у меня был совсем другой настрой. Я упустил несколько [257] недель и ничего не добился; время решающего боя надвигался неумолимо, а я еще не имел ни плана, ни сообщников; я с головой погрузился в роль непрошенного защитника и вивідача-любителя и теперь сеял деньги на ветер и пожинал позор. И все время я убеждал себя, что мне надо, наконец, поговорить с Беллерсом, что мне уже давно стоит нарушить эту позорную молчанку и что по крайней мере сейчас невозможно с этим затягивать. Мне следовало поговорить с ним, когда он первый предложил поехать к Солбрідж-Мінстера, мне стоило поговорить с ним в поезде, мне, наконец, стоило поговорить с ним тут, на лестнице отеля, как только извозчик поехал...

И вдруг я вернулся к Беллерса. Он побледнел, а у меня слова замерли на устах, и я вдруг предложил сходить осмотреть собор.

Пока мы ходили по собору, начался дождь, похожий на тропический ливень. Небесный свод вергало громами и вспыхивало молниями, а всех желобов непрерывно хлюпотали потоки; мы брели к гостинице по воде и промокли до рубца. Потом мы долго сушили одежду, прислушиваясь к однообразному шуму дождя. В течение двух часов мы говорили на самые разные темы, лишь бы не молчать; в течение двух часов я упорно уговаривал себя выполнить свой долг - и откладывал... Чтобы как-то подбодрить себя, я заказал за обедом шипучего вина. Оно оказалось дрянным, и я только пригубил его, но Белдерс, который мог пить все подряд, с удовольствием выпил всю бутылку. Бесспорно, вино повлияло на него; несомненно, он заметил мое затянувшееся замешательство; бесспорно, он осознавал, что приближается кризис и что в тот вечер, когда я не стану его союзником, я откровенно объявлю его своим противником. И пусть там как, а он убежал от меня. Это случилось так: когда мы пообедали, я твердо решил, что дальше медлить нельзя, что нет уже никакого оправдания моей нерешительности,- и я поднялся к себе в номер по табак, думая, что он успокоит меня, а когда вернулся, Беллерса уже не было. Официант сказал, что тот вышел из отеля.

Дождь хлющив как из ведра, на улице не было никого. Ночь была теплая, безветренная, в темноте мигали фонари, віддзеркалюючись в лужах вместе с освещенными окнами. Из кабака напротив слышались звуки арфы и скорбный голос напевал популярные матроські песенки про ночные вахты и прощание с родным портом. Куда же мог деться мой Крутой? Вероятнее всего, он отправился в этот лирический [258] кабак - других развлечений здесь не было. Того дождливого вечера в Столбрідж-Мінстері было не веселее, чем в овечьей кошаре.

Мысленно я снова просмотрел все пункты, все аргументы и доказательства предстоящего разговора (во время нашей поездки я делал это не раз, как только оставался наедине), и снова они показались мне неубедительными. Подавленный, я начал осматриваться по кофейне, в которой сидел, долго рассматривал мрачные меццо-тинто, что висели на стенах, потом начал листать железнодорожный справочник, а узнав, каким поездом можно поехать с Столбріджа и за сколько времени можно добраться до Парижа, я равнодушно отложил его. Иллюстрированный альбом-реклама местных отелей подул на меня невыразимой грустью, а когда я взял в руки местную газету, то чуть не распустил слезы. Наконец я развернул какой-то развлекательный журнал и листал его, уже не думая ни о чем, в течение получаса.

И вдруг меня охватила новая тревога. А еще, как Беллерс убежал? Что, как он теперь едет по дороге к Столбрідж-ле-Картью? А возможно, он уже приехал туда и именно в этот момент ставит зблідному хозяину требования вперемешку с угрозами? Вспыльчивый человек, наверное, бросилась бы за ним в погоню, и хоть какой я есть - меня вспыльчивым не назовешь. Я сразу нашел три уважительные причины, что сдержали меня. Во-первых, я не был уверен, что Беллерс убежал. Во-вторых, меня совсем не привлекала длительная поездка ночным дорогам, да еще и под таким дождем. В-третьих, я не мог себе представить ни того, как утраплю к Картью, ни того чтобы ему скажу. «Одно слово,- сказал я сам себе,- нелепее положение нельзя и придумать. Ты взялся не за свое дело. В Сан-Франциско ты был бы при деле, в Париже ты был бы счастливее, а когда уже, божьей немилостью, ты оказался в Столбрідж-Мінстері, то ложись, дружок, спать - это самое разумное из всего».

Когда я поднимался в номер, мне вдруг осенило, что я давно уже мог бы принять какие-то меры и что теперь уже поздно: я мог бы послать Картью письмо, изложив все подробности, описав Беллерса, дав ему возможность защищаться самостоятельно, или же убежать, пока не поздно. Это был последний удар по моему самолюбию, и я бросился на кровать, безжалостно кляня самого себя.

Не знаю, который был час, когда меня разбудил Беллерс, который вошел в меня со свечой в руке. Он, видимо, изрядно выпил, потому что с головы до ног был в грязи, но казался совершенно трезвым, и легко было заметить, что он [259] еле сдерживает волнение. Он весь дрожал, и пока мы разговаривали, по его лицу то и дело катились слезы.

- Я умоляю простить меня, сэр, за этот поздний визит,- сказал Беллерс.- Я не оправдываюсь. Мне нет оправдания. Я сам виноват и наказан за это. Я пришел к вам просить хоть какой-то помощи, иначе, боюсь, я сойду с ума.

- И что случилось? - спросил я удивленно.

- Меня ограбили. Но я не оправдываюсь. Я виноват сам и справедливо наказан.

- О господи! И кто же мог ограбить вас в таком городке?

- Не знаю,- ответил Беллерс.- Даже не представляю. Я лежал в ручье потерявший рассудок. Это позорное признание, сэр. Могу оправдаться только тем, что вы сами благодаря своей искренности какой-то мере стали причиной моего позора. Я не привык к изысканных вин.

- А какие у вас были деньги? - спросил я.- Возможно, повезет их проследить.

- То были английские соверены. В Нью-Йорке я обменял на них свои доллары, очень выгодно обменял,- ответил Беллерс и вдруг вскрикнул:-О боже, сколько я должен гнуть горба, чтобы собрать их!

- Да, золотые соверены не проследишь,- сказал я.- Надо, конечно, обратиться к полиции, но дело почти безнадежное.

- Так,- сказал Беллерс,- вся моя надежда только на вас, мистер Додд. Думаю, вы согласились бы дать мне ссуду, минимальную ссуду, на очень выгодных для вас условиях, но я предпочитаю лучше молить вашу человечность. Мы с вами сошлись за необычных обстоятельств, теперь вы меня знаете, мы уже... я хочу сказать, что мы почти друзья! Движимый искренней симпатией, я открыл вам свое сердце, а это со мной случается нечасто. И я думаю... я верю... я уверен, что вы слушаете меня сочувственно. Ваша доброта и привела меня к вам так непростительно поздно. Поставьте себя на мое место: как я могу спать... как я вообще могу думать о сне, когда душу мою бередит совесть и отчаяние? Но со мной друг - так я осмелился думать о вас, и я подсознательно бросился к вам, как утопающий хватается за соломинку. О, я не преувеличиваю, наоборот, мне не хватает слов, чтобы объявить все, чтобы я чувствую. И подумайте только, сэр, как легко вам вернуть мне надежду, а возможно, и здравый ум. Небольшая ссуда, которую я верну вам с самой искренней благодарностью! Пятьсот долларов [260] вполне мне хватит,- Беллерс утупився у меня вогнистими глазами.- Устроит и четыреста долларов. Наконец мистер Додд, я обошелся бы и двумя сотнями.

'.__ А потом вы рассчитаетесь со мной деньгами Картью?

Очень благодарен. А теперь послушайте, чтобы я скажу. Я согласен отвести вас на пароход, заплатить за ваш проезд до Сан-Франциско и вручить помощнику капитана пятьдесят долларов, чтобы он отдал их вам в Нью-Йорке.

Беллерс слушал меня, как заколдованный, лицо его было напряжено и хитрое. Я мог безошибочно прочитать на этом лице стремлении обмануть меня.

- Что мне делать в Фриско? - спросил он.- Я уже не адвокат, а больше я ничего не умею. Я не могу копать землю, я не могу попрошайничать...- Он сделал паузу, как судья перед решающим аргументом.- А вам же известно, что я не один, мне надо думать и о других!

- Я напишу Пинкертону,- ответил я.- Он, пожалуй, сможет подыскать вам какую-то работу, а пока, в течение трех месяцев со дня вашего прибытия, он каждый месяц первого и пятнадцатого числа будет выплачивать вам лично двадцать пять долларов.

- Мистер Додд, я не могу поверить, что вы не шутите! Неужели вы неспособны оценить обстоятельства? Ведь речь идет о здешних магнатов! Сегодня в кабаке я слышал разговоры о них. Именно только их недвижимое имущество оценивается в несколько миллионов долларов, их дом славится на всю окрестность. А вы хотите подкупить меня какими-то мизерными сотнями!

- Я не хочу вас подкупить, мистер Беллерс, эту сумму я вам жертвую,- возразил я.- Я не собираюсь способствовать вашим коварным замерам, но и не хочу, чтобы вы умерли с голоду.

- То дайте мне сто долларов, и на том конец! - воскликнул Беллерс.

- Я все сказал, соглашайтесь, или нам не о чем разговаривать,- настаивал я.

- Берегитесь! - воскликнул Беллерс.- Это же глупость! Ни за что, ни про что вы наживете врага! Предупреждаю вас: вы ничего не добьетесь! - Он вдруг снова сменил тон: -Семьдесят долларов... Только семьдесят, мистер Додд! Будьте же милостивы, не отнимайте у меня последней надежды! Ведь у вас доброе сердце! Вспомните, в каком я положении, подумайте о мою несчастную жену!

- Вы сами должны были бы подумать о ней раньше,- ответил я.- Я сказал все, и мне хочется спать. [261]

- Это ваше последнее слово, сэр? Подумайте, умоляю вас! Взвесьте все: мои несчастья, опасность, которая угрожает вам. Берегитесь... Пожалейте меня... Взвесьте все лучше, прежде чем дадите мне окончательный ответ! - И Беллерс напівблагальним-напівзагрозливим жестом протянул ко мне руки.

- Это мое последнее слово,- сказал я.

Вдруг его лицо ужасно изменилось. Его охватила безудержная ярость, усиленная опьянением. Губы его скривились, он замахал руками и заговорил, уже не сдерживая бешенства, весь тіпаючись в приступе болезни святого Витта:

- Наверное, вы позволите мне сказать, чтобы я о вас думаю,- начал он, аж захлинаючися с ярости.- Когда я прилучусь к лику святых, вы будете в аду умолять каплю воды, и я не зжалюсь над вами. Ваше последнее слово! Так знайте же: вы шпион! Вы продажная человек! Вы самодовольный лицемер!.. Я чуждаюсь вами, я вас презираю! Я чихать хотел на вас! Я розправлюся с ним, я поквитаюсь и с вами. Я слышу кровь, и я пойду по следу! На коленях уползу, с голоду умру, но зацькую вас, зацькую, зацькую! Если бы я имел силу, я вырвал бы сердце ваше, сейчас, здесь же, вырвал бы, вырвал! Будьте прокляты! Вы думаете, я немощный? Я покусают вас, загрызу, замучу, опозорю вас...

Тут до моего номера вошли в домашних халатах владелец отеля и обслуга, и я передал Беллерса в их руки.

- Отведите его в номер,- сказал я,- он просто пьян.

Я не сказал им правды. Минуту назад я сделал еще одно открытие, касающееся мистера Беллерса, чью натуру я так длительно изучал: я понял, что он сумасшедший.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую