lybs.ru
Судьба нации зашифрована в ее мифах. / Андрей Коваль


Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко


РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ»

Утром двадцать шестого ноября из Сиднейского порта вышла шхуна «Богатая невеста». ее владелец Норрис Картью был на борту в необычной для себя роли помощника капитана. Имя капитана официально было Уильям Керкап. Коком был юноша-гаваец Джозеф Амалу. Кроме того, на борту было двое матросов - Томас Гедден и Ричард Гемстед; этого последнего взяли в плавание отчасти благодаря кроткому нраву, а отчасти потому, что он имел определенные навыки в теслярстві. «Богатая невеста» держала курс на острова Южных морей, как было записано в судовом журнале, первым пунктом мероприятия был остров Бута-рітарі архипелага Гилберта. Однако в порту считали, что владелец шхуны вышел в путь, чтобы развлечься. Какой-нибудь приятель покойного Граната Сандерсона узнал бы в этой стройной шхуне переименованную «Мечту», а агент Ллойда, если бы его пригласили для осмотра судна, заметил бы на борту немало неполадок.

Три года без движения сильно отразились на «Мечты», и поэтому ее продали не намного дороже, чем если бы она предназначалась на слом, но у новых владельцев, искателей приключений, не хватало денег даже на первоочередной ремонт. Правда, такелаж частично заменили новым, а частично починили. Из всех запасов, найденных на борту, набралось достаточное количество сшитых и полатаних парусов. Старые мачты еще держались, хотя, наверное, и сами удивлялись с того чуда.

- У меня не хватает смелости, чтобы испытать их,- признался капитан Уикс, оценивая взглядом высоту мачт и поляскуючи их округлые основы.

«Гнилой, как наш фок» стало обыденной поговоркой команды. Последующие события обнаружили, что шхуна была крепче, чем казалась на первый взгляд, но тогда этого никто еще не знал наверное, так же, как никто, за исключением капитана, не представлял в определенной степени всех опасностей этого плавания. Но капитан понимал всю шаткость положения и не молчал. И хотя он был человеком необычайного самообладания и храбрости, хотя он не привык отступать перед опасностью и даже сам шел ей навстречу, он потребовал взять на борт большого вельбота.

- Выбирайте: или "новые мачты и такелаж, или вельбот,- сказал он.- Конечно, вы можете взять и крысиную [300] клетку,- добавил в шутку,- но я согласен только на вельбот.

Его компаньоны вынуждены были согласиться - и их капиталец мигом уменьшился еще на тридцать шесть фунтов.

Все четверо полтора месяца работали не сворачивая рук. Про капитана не было, конечно, ни слуху, ни вести, но им помогал какой-то мужчина с густой рыжей бородой, которую, спустившись в трюм, он снимал и тогда голосом и лицом поразительно напоминал капитана Уикс. Что же до капитана Керкапа, то он заявился на шхуне в най-останніший момент; это был сильный морской волк с седой бородой арабского шейха. Пока шхуна выходила из гавани, любой из сіднейців мог любоваться этой белоснежной бородой, живописно маяла на ветру. И только «Богатая невеста» прошла маяк, капитан спустился к себе в каюту и через пять минут уже вышел на палубу чисто выбритым. До всех этих хитроумных мерам пришлось прибегнуть, чтобы в море смогло выйти непригодно для плавания судно с капитаном, которого розшукувало правосудия. И возможно, даже эти ухищрения не помогли бы, если бы не репутация Геддена: на это плавание посмотрели снисходительно, как еще на одну эксцентричную выходку Томми. А кроме того, еще недавно шхуна была яхтой, и к нему относились, как к яхте, которой и полагается прибегать к рискованным забавам.

Странный вид имела эта шхуна: на высоких мачтах красовались залатанные паруса, обшитая красным деревом каюта оборудована под склад: вдоль стен были прибиты полки из неструганых досок. И все ежедневная жизнь на этой странной шхуне было не менее странным. Только Амалу разместился в кубрике, а все остальные занимали отдельные каюты, спали на атласных диванах и в бывшем салоне для курения, вымощена паркетом, собирались за скудной трапезой, которую составляла плохая солонина и не лучшая картошка. Гемстед ворчал. Томми иногда не выдерживал и обогащал меню жестянкой добытых наугад консервов или бутылкой собственного хереса. Но Гемстед ворчал по привычке, а Томми бунтовал лишь минуту; за всем этим чувствовалась общая согласие и готовность мириться с такими трудностями. Ведь если не брать в расчет лука и картофеля, «Богатая невеста» вышла в плавание, собственно, без припасов. В трюме лежали взятые в кредит товары стоимостью две тысячи фунтов - вся надежда ее команды. И когда они ели что-нибудь, кроме картофеля и лука, то превращались [302] на мышей в собственной кладовке. Собственно, они поедали свои будущие доходы.

Хотя на шхуне не придерживались заведенного судебной субординации, отсутствие дисциплины нельзя было пенять. Капитан Уикс, единственный моряк на борту, был для всех непререкаемым авторитетом, а кроме того, он оказался таким добродушным и веселым человеком, что его слушались даже из симпатии. Картью выполнял свои обязанности якнайстаранніше - он облюбовал и свою работу, и капитана. Амалу, не сетуя, брался за самую тяжелую работу; даже Гемстед и Гедден работали охотно. Томми присматривал за порядком на складе, возился в трюме и бывший кают-кампании, и теперь уже никто не узнал бы в нем сиднейского денди. Справившись, он зачерпував ведро морской воды, обливался и устраивался на палубе с паками сиднейских газет «Геральд» и «Выгодные дела» или с томом «Истории цивилизации» Бокля - научной работой, выбранной для этого плавания. Заметив, что он разворачивает Бокля, его товарищи обменивались веселыми улыбками, потому что Бокль неизменно склонял своего поклонника до сна, а когда Томми просыпался, его всегда охватывало желание выпить хереса. Эта зависимость была настолько постоянной, что «стакан Бокля» или «бутылка цивилизации» стали ходячими шутками на борту «Богатой невесты».

Гемстедові поручили чинить все, что надо, и работы у него хватало. На судне все прогнило: световые люки протекали, палуба тоже, ручки люков оставались в руках, панели жолобились, помпа не всасывала воду, а дырявая ванна едва не затопила все судно. Викс твердил, что от гвоздей давно ничего не осталось и шхуна держится лишь на самой ржавчины. «Не смеши меня так, Томми,- говорил он,- а то, гляди, от моего хохота ахтерштевень отломится!» И когда Гемстед слонялся по шхуне со своими инструментами, все что-то чиня, Викс посмеивался: «Если бы ты сворачивал паруса, драил палубу, или вообще делал хоть что-нибудь путное, я бы тебя понял. Но я никак не до-понимаю: нахрена чинить снаружи, когда внутри сама трухлявина?» И именно эти постоянные добродушные шутки успокаивали новоявленных моряков, и они спокойно выполняли свои обязанности при обстоятельствах, переполошили бы самого адмирала Нельсона.

С начала плавания дни стояли погожие, дул ровный постоянный ветер. Шхуна летела, как буревестник. «Наша «Богатая невеста» уже совсем бабушка, а болезней у нее [303] столько, что и не перечислить,- говорил капитан, прокладывая курс по карте,- однако она способна показать пяти любой шхуне в этом районе Тихого океана».

Его команда драїла палубу, менялась у штурвала, обедала в комнате для курения, выполняла все свои обязанности; на ночь сворачивали верхнее летающий парус, и по вечерам, особенно когда Томми добывал «бутылку цивилизации», болтали и пели. Амалу напевал мелодических гавайских песен, а Гемстед, ловко приграючи на банджо, душевно, с глубоким чувством пел тремтля-ным тенорком. Очень красиво заводил он австралийской песни «Мой Томми» - ее простенькие слова слушатели приветствовали восторженными возгласами.

Где ты был, отвечай? - спрашивал певец, и сам же весело рассказывал:

- Где с горы течет ручей, Где цветет зеленый гай, Улещав я там девчонка, Что пришло без мамы.

И с неизменным восторгом все общество завершало песню единодушным возгласом: «Да неужели?!», тем самым пуская шпильку самому певцу. Но вся веселая компания унималась, когда он запевал «Край родной, край» или «Где он ходит-бродит, мой мальчик?» - песенки, в которые Гемстед вкладывал невыразимая печаль...

Оказалось, что Гемстед совсем одинок; он вырос круглым сиротой, у него никогда не было семьи, а из родственников - только лихосердий дядя, пекарь в Ньюкасле, в Новом Южном Уэльсе. И в его пении невыносимо больно звенела мечта о семейный уют - мечта, для него невыполнима. Возможно, за всю свою жизнь бездомного именно здесь, на «Богатой невесте», в этом доброму, веселому и сердечном обществе на него впервые повеяло желанным семейным теплом...

Я знаю, чем закончилось то плавание, и, видимо, поэтому, когда я вспоминаю его, меня охватывают глубокие жалость и ощущение таинственности. Эта шхуна, построенная для удовлетворения прихотей розбагатілого негодяя, шхуна, которая теперь, еще не лишена остатков пышного убранства, но уже выполняя совсем другое назначение, летела по просторам океана сквозь пломенисту красоту світань и смеркань; ее команда, так странно подобранная команда, так беззаботно [304] шутила и смеялась; тот Бокль в руках Геддена, единственная книжка на борту, которую, однако, некому было читать, а тем более, понимать; и единственные признаки художественных интересов - карандаш и кисть Картью, что с ними он не расставался... И все это мчалось вперед, навстречу страшной трагедии, не осознавая этого...

Прошло двадцать восемь дней, и вот накануне рождественских праздников они достигли острова Бутарітарі и всю ночь крейсували у входа в лагуну, определяя свое положение по рыболовных огоньках на рифах и контурах пальм на фоне захмареного неба. Когда рассвело, они подняли сигнал, требуя лоцмана, но еще ночью, видимо, рыбаки заметили огни шхуны и сообщили на берег, потому что к ним уже приближалась лодка. Он пролинув по лагуне, хилячись под порывами ветра так, что, казалось, парус вот-вот упадет на волну, а затем лихо развернулся и остановился под самым бортом, и на шхуну поднялся мужчина в пижаме, измученный на вид.

- Доброе утро, капитан! - поздоровался он, ступив на палубу.- Вы мне показались сначала крейсером из Фиджи - такие у вас высокие мачты и блестящие палубы! Поздравляю вас и вашу команду с рождеством и желаю вам счастливого Нового года! - На этом слове он пошатнулся и крепко уцепился за ванты.

- Какой же из вас лоцман! - воскликнул Викс, измерив его неприязненным взглядом.- Вы никогда не проводили суда через этот проход - не поверю ни за что!

- А вот и проводил! - возразил лоцман.- Я капитан Доббс, и когда я берусь за руль, хозяин может спускаться в свою каюту и бриться.

- Но послушайте, юноша, вы же пьяный в стельку! -

- Пьян?! - спросил Доббс.- Много вы видели пьяных, когда называете меня пьяным... Я только начал. Если бы уже вечер, я бы молчал. Вечерами я действительно бываю под мухой, но пока что трезвого, чем я, не найдете на всех островах.

- Ничего не выйдет, сэр,- стоял на своем капитан.- Ни за какую цену не доверю я вам свою шхуну.

- Про меня,- согласился Доббс,- метляйтесь себе тут. А то попробуйте провести ее через проход самостоятельно, как капитан «Лесли». Он много придумал: пожалел мне двадцать долларов и утопил товара на двадцать тысяч вместе с новехонькой шхуной, распорол ей все днище, и она за четыре минуты затонула и лежит теперь со всем грузом на глубине двадцати саженей. [305]

- С каким грузом? - спросил Викс.- И что это за «Лесли»?

- Шхуна Коуэна и Компании, с Фриско,- объяснил лоцман.- А как ее здесь ждали! У нас там гамбургский барк загружается - ген, видите ли, его мачты... И еще двое судов из Германии на подходе - одно, говорят, через два месяца, а второе - через три, и мистер Топелиус, агент Коуэна и Компании, через все это совсем слег, желтуха его схватила. Да что и говорить, не хотел бы я стать на его место: товаров нет, копры чортма, а ему надо закупить ее двести тысяч тонн. Если у вас есть копра, капитан, вы имеете шанс. Топелиус закупит за наличные, за ценой не постоит, потому что все равно это ему выгодно. Вот что случается, когда отказываются от лоцмана.

- Подождите минутку, капитан Доббс, мне надо перекинуться словом с моим помощником,- сказал капитан, подобрішавши лицом и зблиснувши глазами.- Надеюсь, вы не образитесь?

- И сколько вам вздумается! Но вы не забудете угостить меня, да? Просто так, для бодрости. Иначе ваша шхуна заживет славы прочь негостеприимной, а зачем оно вам...

- Ну, это уже после того, как бросим якорь,- ответил Викс и, отведя Картью сторону, прошептал: - Слушайте, нам повезло.

- Что мы выиграем? - спросил Картью.

- Не скажу точно, но дело пахнет хорошей суммой! Мы можем проплавати двадцать лет, пока нам еще раз представится такая возможность. Ану же как сюда сегодня вечером придет еще одно судно? Все возможно! Но этот Доббс - можно ли ему доверить шхуну? Он пьяный-п'янісінький, а мы даже не застрахованы, как на грех!

- Ну, а если вы поднимитесь на мачту вместе с ним, и пусть он показывает фарватер? - предложил Картью.- Если он будет идти по карте и не шубовсне в море, стоит рискнуть.

- Так, без риска здесь не обойтись,- ответил капитан.- Становитесь за штурвал и будьте настороже. Если будут две разные команды, слушайтесь моей. Кока пошлите на фок, а еще двоих - к гроту, и пусть не дремлет.

На том слове капитан подозвал лоцмана, они вдвоем видобулись на рею, и вскоре в лагуне прозвучала долгожданная команда опустить паруса.

Так рождественского утра, около девяти часов, шхуна бросила якорь в лагуне атолла Бутарітарі. [306]

Первый рейс «Богатой невесты» оказался чрезвычайно удачным. Она приставила товаров на две тысячи фунтов именно туда, где они были нужнее всего, и капитан Уикс (точнее, капитан Керкап) доказал, что он умеет извлечь выгоду из ситуации. Почти два дня он штуромовал на Топелиуса, торгуясь с ним на его веранде, почти два дня его компаньоны незаметно следили за побоищем из соседнего кабака, и еще не зажглись вечерние огни второго дня, как враг сдался. Викс ворвался в «Сан-Суси» (так именовали кабак), лицо его посерело; набухшие кровью глаза совсем запухли, но в них горели огоньки.

- Пойдем отсюда, ребята,- молвил он, и когда они оказались среди пальм, каким-то чужим голосом добавил привычный изречение из древней игры в крібедж: - У меня на руках все двадцать четыре очка.

- То есть как? - спросил Томми.

- Я продал наш товар,- ответил Викс.- Собственно, часть товара, потому оставил нам всю солонину, а также половину муки и сухарей. Итак теперь имеем припасов еще на четыре месяца.

- Ого! - вырвалось у Гемстеда.

- За сколько же вы его продали? - едва смог произнести Картью, невольно проникаясь взволнованностью капитана.

- Не спрашивайте меня! - воскликнул Викс, расстегивая воротник рубашки.- Дайте мне рассказать все по порядку, ибо я не выдержу... Я же не только продал товар, ребята, я еще и зафрахтовал шхуну к Фриско и обратно. И на своих собственных условиях! Сначала я ему соврал, что мне нужна копра,- ведь я знал, что это будет для него удар. И как только он начинал спорить, я снова вещавший про копру, и он казался!.. Мне, видите ли, нужна копра, и край! Поэтому мы получили максимум возможного звонкой монетой, если не считать двух небольших чеков на Фриско... А теперь о сумме. Так вот, нам это плавание, включая две тысячи кредита, обошлось в две тысячи семьсот с лишним,- и все это мы уже вернули. За тридцать дней плавания мы успели оплатить шхуну и товар! Вы слышали когда-нибудь о таком? Но это еще не все! - капитан произносил слова, будто забивал гвозди: - Мы можем разделить между собой тысячу триста фунтов чистой прибыли. Я нагрел его на четыре тысячи! - воскликнул он по-мальчишески звонко.

Несколько секунд компаньоны, словно остовпівши, смотрели на капитана удивленно и недоверчиво. Томми первый утямив, что произошло. [307]1

- Послушайте,- сказал он сухим деловым тоном,-] возвращаемся в трактир. Я имею напиться. ,

- Простите мне, ребята,- серьезно сказал капитан,-. но мне сейчас нельзя. Если я выпью хоть бокал пива, боюсь, меня хрен побьет! Все это соревнования по Топеліусом, этот невероятный успех... я еле держусь на ногах.

- Ну, тогда кликнем трижды «ура!» в честь нашего капитана! - предложил Томми. ,

- Не надо, ребята,- попросил тот,- вспомните нашего соперника и згляньтесь над ним. Когда я в таком состоянии, то что уже сейчас делается с Топеліусом! Как он услышит, что мы здесь горланимо, его непременно хрен побьет.

Однако Топелиус воспринял свое поражение довольно спокойно, а вот матросы с затонувшей шхуны «Лесли», оставшись без судна, были не в лучшем настроении. Они злобно поглядывали на команду «Богатой невесты» и ругались. Как-то с веранды ветчину они освистали капитана Уикс, вся команда «Богатой невесты» совпала до своего капитана, и дело едва не дошло до «битвы на Бутарі-таре». И хоть драки не произошло, оба лагеря были настороже.

Однако ничто не могло притамувати радости удачливых компаньонов. Пять дней шхуна стояла в лагуне, пока туземцы, нанятые Топеліусом, разгружали ее и подвозили балласт. Кроме Томми и капитана, все были свободны, и время шло, как в приятном сне. Вечерами путешественники обсуждали свой успех, а днем гуляли по узким островком, любуясь пейзажами, как городские жители, что вырвались на природу. И вот первого января «Богатая невеста» подняла якорь и взяла курс на Сан-Франциско. Хорошая погода обещала счастливое возвращение домой. Шхуна без задержки прошла экваториальную штильову полосу. Подул ходовой ветер, и скорость судна, загруженного коралловым балластом, превзошла все ожидания; а команда была тем более довольна, что бремя и без того незначительных обязанностей еще больше уменьшился, благодаря новому члену экипажа - боцманові с «Лесли». Он повздорил со своим капитаном, успел растратить заработанные деньги в кабаках Бутарітарі и, хотя все его товарищи решили не проситься на «Богатую невесту», таки предложил свои услуги капитану шхуны до первого попавшегося порта.

Это был уроженец Северной Ирландии, человек эмоциональный, грубоватый; с громким голосом, не лишен чувства юмора; кроме того, надежный, опытный моряк. Однако настроение боцмана отличался от настроения его новых [308] товарищей: они выгодно завершили торговую операцию, а он потерял место. Кроме того, ему очень не понравился рацион, а состояние шхуны, наполняя его самым настоящим ужасом.

Как-то заело дверь одной из кают, и Мак (так все его называли), нажав плечом, выломал их вместе с петлями.

- Ах ты, боже мой! - воскликнул он.- Шхуна же совсем гнилая!

- Воистину так, сынок,- отозвался капитан Уикс.

На следующий день Викс заметил, что новый матрос стоит, глядя вверх.

- Не советую смотреть на эти мачты,- отозвался капитан,- а то в голове закружится и недолго и за борт перевернуться.

Мак вернулся к капитану и бросил на него растерянный взгляд.

- Та фок-мачта, небось, прогнила насквозь... ей-богу, ударь кулаком - и он так туда и влезет.

- А если стукнуть лбом, то, глядишь, и вся голова пролезет,- сказал Викс.- И зачем стромляти своего носа туда, куда не следует?..

- Так-так, я оказался настоящим ослом, поласившись на такую невесту...- задумчиво произнес Мак.

- Ну что же, я и не хвастался, что она крепкая,- ответил капитан.- Я лишь сказал, что она может показать пяти любой шхуне. А кроме того, я совсем не уверен, что место такое уж гнилое. Ану швиргони лаг, это тебя утешит.

- Такого капитана, как вы, поискать надо...- заметил Мак.

И с тех пор он больше не начинал разговоров о состоянии шхуны, за исключением тех случаев, когда Томми добывал из своего погреба еще одну бутылку.

- За ваш плавучий утиль! - провозглашал Мак, поднимая своего кружки с хересом.

- Неужели у тебя нет другого тоста? - спросил его как-то Томми.

В ответ Мак начал рассказывать длинную историю о торговых делах своего дяди, называя невероятное количество действующих лиц, и то и дело пересыпая свою речь ругательствами и проклятиями.

Он часто намекал на то, что в гневе неистовствует. «Я человек горячий»,- говорил он не без гордости. Но его горячность проявилась лишь раз. Как-то на шкафуті он набросился [309] на Гемстеда, прижал его к парусному гика сбил с ног ударом кулака, затем поставил на ноги и раз ударил, прежде чем команда успела опомниться.

-. Брось его! - взревел Викс, вскочив на ноги.- Драк я не позволю!

Мак покорно и вежливо повернулся к капитану.

- Я лишь хотел поучить его вежливости,- пояснил он.- Гемстед узвав меня ирландцем.

- Неужели? - сказал Викс.- Ну, тогда другое дело. А ты, дурак, думай, чтобы говоришь! Ты еще не дорос, чтобы так называть человека.

- Я его не обидел,- огрызнулся Гемстед, вытирая кровь и слезы.- Я лишь сказал, что он ирландец.

- Хватит об этом! - отрубил Викс.

- Но вы действительно ирландец? - спросил Картью у Мака чуть позже.

- Ну и что? - ответил тот.- Все равно я не позволю какому-то сіднейцеві называть меня так. Никогда! - добавил он, вдруг снова шаленіючи.- Не позволю ни одному британцу! И возьмем хотя бы вас - вы же самый настоящий дженджик-чистоплюй. А что, разве нет? А попробовал бы я вас так назвать! И вы бы мигом поквитались со мной!

Двадцать восьмого января, когда шхуна находилась на 27° 20'північної широты и 177° западной долготы, ветер неожиданно сменился на западный, не сильный, но порывистый, и с дождем. Каштан, обрадовавшись возможности идти прямо по ветру, велел поставить все паруса. У руля стоял Томми, до смены оставалось полчаса (было пол восьмого утра), поэтому капитан решил пока не подменять его.

Порывы ветра были сильные, но слишком кратковременны, чтобы их можно было назвать шквальными. Судну не грозила опасность: даже за сомнительные мачты нечего было беспокоиться. Вся команда, надев клейончаті плащи, на палубе ожидала завтрака. Над камбузом поднимался дымок, везде пахло кофе, у всех было хорошее настроение, потому что шхуна неслась прямо на восток со скоростью девять узлов. И вдруг гнилой фок треснул вдоль и поперек. Словно гневный архангел своим тяжелым плечом начертил на нем изображение креста... Все мигом взялись за ванты, чтобы закрепить куски паруса бились на ветру. Этот неожиданный шум и тревога так подействовали на Томми Геддена, что он растерялся. Он потом не раз рассказывал, как это произошло, но о его повествования достаточно сказать, что все они были похожи друг на друга и ни одна не соответствовала действительности. А случилось так, что гротгік перелетел с одного борта на другой, оборвал ванты, перебил грот-мачту примерно на три фута над палубой и сбросил ее за борт. Почти минуту підгнила фок-мачта мужественно сдерживала удары ветра, а потом тоже полетела за борт, и когда матросы очистили палубу от обломков, оказалось, что от всего рангоуту и такелажу, благодаря которым они так легко мчались океаном, остались два обломка, торчащими обломанными пеньками.

(1) Г и к (гол.) - брус рангоуту шхуны, который растягивает нижний край паруса; одним концом крепится к нижней части мачты. [310]

Остаться без мачты в этих просторах, где редко ходят суда,- это почти все равно, что погибнуть. Лучше уж кораблю сразу перевернуться вверх килем и уйти под воду - в конце, меньше мучений для команды. А люди, прикованные к беспомощного корпуса, могут месяцами напрасно вглядываться в пустынный горизонт и считать іфоки невидимой смерти, неумолимо надвигается. Единственная надежда - шлюпки, но которая обманчива надежда! «Богатая невеста» осталась без мачты и парусов, словно самая обычная колода, за тысячу миль от ближайшей суши - Гаванских островов. И на людей, которые решились бы добраться туда в шлюпке, подстерегали всевозможные невзгоды, а то и смерть или безумие.

Спохмурніле общество сели завтракать. Лишь капитан весело подбадривал команду.

- Ну вот что, ребята,- сказал он, глотнув горячего кофе.- На «Богатую невесту» нам уже надежды нет, это ясно, как белый день. Одно хорошо: мы успели выжать из нее все, что смогли, и выжали немало. Если мы попробуем снова взяться за торговлю, то сможем подыскать судно покрепче. И еще одно: у нас есть прекрасный, прочный просторный вельбот, и вы знаете, кому вы должны за это благодарить. Нам надо спасти шесть душ и хорошую сумму денег. Надо решить, куда нам держать курс.

- До Гавайев не менее двух тысяч миль, я думаю,- заметил Мак.

- Пожалуй, меньше...- возразил капитан.- Хотя тоже немало: тысяча с лишним.

- Я знал мужчину, который проплыл тысячу двести миль в шлюпке и был сыт той путешествием по самую завязку,- вспомнил Мак.- Он добрался до Маркизских островов и с тех пор ни разу не ступил на одну плавучую посудину - говорил, что скорее приставит к виску револьвер и нажмет на курок. [311]

- Всякое бывает,- согласился Викс.- А я слышал, как одна шлюпка доплыла до Гавайев примерно с того же места, где сейчас мы. Когда моряки увидели сушу, то как будто помешались. Там именно был скалистый берег и невероятный прибой. Канаки кричали им из рыбацких лодок, что там ни за что не причалить, а они - хоть бы что! - водят себе на берег, в самое пекло. Ну, и все утонули, кроме одного... Нет, только не Гавайи! - мрачно закончил капитан.

Этот тон был так не похож на его обычную веселость, что Картью сказал:

- Ну-ну, каштане, вы уже что-то придумали...

- Конечно! Понимаете, здесь повсюду рассыпано множество маленьких коралловых островков, словно оспины на карте. Ну, я просмотрел все, чтобы о них сообщают лоции, и вот что я выудил: мы сейчас за сорок миль от острова Мидуэй, или как его еще называют - Брукс. А там, оказывается, размещена угольная станция Тихоокеанской почтовой компании.

- А я знаю, что ничего такого там нет,- возразил Мак.- Ведь я служил на этой почтовой линии.

- Ладно,- сказал Уикс,- вот тебе справочник. Читай, что говорит Гойт. Вслух читай, пусть все слышат.

Ложные сведения (это уже известно читателю) звучали убедительно. Любое недоверие розвіялось, и сердца всех наполнились надеждой. Все уже мысленно представляли, как их вельбот приближается к живописному островку с причалом, угольными складами, садами и белым домиком смотрителя, над которым развевается полосатый американский флаг. Там они перебудуть спокойно несколько недель, ничего не делая, а потом уплывут на родину на борту китайского почтового парохода, так романтично избежав гибели и в то же время сохранив все свои деньги, на которые будут заказывать на судне только шампанское. Завтрак, начавшийся так мрачно, закончился общим подъемом, и все немедленно принялись готовить вельбота.

Поскольку весь рангоут полетел за борт, спустить на воду вельбота было нелегко. Сначала в него положили необходимые припасы, а также деньги в металлической шкатулке, которую надежно пристроили к заднему сиденью на тот случай, если вельбот опрокинется. Потом спилили часть фальшборта до самой палубы, привязали вельбот к пеньков, оставшихся от мачт, и благополучно спустили его на воду. Чтобы проплыть сорок миль до надежного убежища, не надо было много воды и припасов, но того и другого они прихватили с лихвой. Амалу и Мак, [312] оба бывалые моряки, захватили свои сундуки, в которых было все приобретенное ими имущество; кроме того, в вельбот положили еще два сундука с вещами, одеялами и плащами для остальной команды. Гедден под общие аплодисменты спустил туда и последний ящик хереса, капитан взял судовой журнал, приборы и хронометр, а Гемстед не забыл прихватить банджо и узелок с ракушками, назбираними на острове Бутарітарі.

Было около трех пополудни, когда они отчалили, и поскольку все еще дул западный ветер, взялись за весла.

- Ну, мы хорошо тебя випотрошили,- сказал капитан, оглядывая на прощание корпус «Богатой невесты», быстро исчез в морской дымке.

Вскоре начался настоящий ливень, и команде пришлось ужинать и спать под ревучими потоками воды. Однако на рассвете ливень утихла, хотя небо было покрыто облаками. Все почувствовали, малый, крохотный их вельбот посреди океанской пустыни, все озирали небо и волны с острым чувством одиночества, даже страха. Подул ровный, сильный пассат, и они поставили парус. Вельбот пошел веселее и в четыре часа уже приближался к рифам острова Мидуэй. Капитан стал на банку и, держась за мачту, внимательно изучал остров в бинокль.

- Ну и где же ваша станция? - воскликнул Мак.

- Что-то я ее не вижу,- отозвался капитан.

- И не увидите! - отчеканил Мак голосом, в котором триумф смешался с отчаянием.

Вскоре ни у кого не осталось сомнения: в лагуне не было ни буев, ни маяков, ни домов - ничего, что должно быть на угольной станции. Потерпевшие висели на берег, где, кроме обломков разбитых судов, не было ни одного следа человека, и лишь неугавний грохот прибоя нарушал тишину. Не было даже морского птиц, что парило позже над «Норой Крейн»,- той поры года оно облітувало океанские просторищі лишь бесчисленное перья и скорлупа с яиц свидетельствовали о том, что оно здесь гнездится... Так вот ради чего они всю ночь работали, как волы, всю ночь, не разгибаясь, гребли тяжелыми веслами, с каждым часом удаляясь от пути, который мог бы спасти их! Шхуна, пусть и лишенная мачт, была все-таки творением человеческих рук; пусть и небольшая, она была все-таки частью родного дома, а островок, на который они променяли ее, оказался дикой пустыней, где их ждали истощения и медленная голодная смерть. Солнце ослепительно сияло вверху, и весь день до заката они пролежали на песке, не разговаривая, [313] забыв даже о еде,- люди, обманутые лживой книгой, оторванные от общества, с ненужным теперь заработком. После того, как шквал снес мачты, все были так великодушны, что виновнику, Гедденові, не выпало выслушать ни одного упрека. Выдержать новый удар оказалось труднее, и капитан почувствовал на себе злобные и сердитые взгляды.

Однако именно он пробудил их к деятельности. Они неохотно подчинились его команде, вытащили вельбота на песок, куда не достигал прилив, и пошли вслед за капитаном на самое высокое место жалкого островка, откуда открывался широкий вид на весь горизонт; небо на востоке уже почти стемнело, а на западе багровело отблесками солнечных лучей на скоплении облаков. Здесь они из весел и парусов зладили себе палатку. Амалу, не ожидая приказа, по привычке разложил огонь и приготовил ужин. Надвигалась ночь, и прежде, чем все принялись за еду, над головами несчастных засияли звезды и серп молодого месяца. Вокруг них розлягалося холодное море, блики костра освещали их лица. Томми откупорил бутылку хереса, и прошло еще немало времени, пока завязался разговор.

- Итак, мы все-таки будем добываться до Гавайев? - неожиданно спросил Мак.

- С меня достаточно,- заметил Томми.- Лишімося здесь!

- Что Я могу сказать...- продолжал Мак.- Когда я служил на китайской почтовой линии, мы как-то заходили на этот остров. Он лежит на пути в Гонолулу.

- Черт побери! - воскликнул Картью.- Так тогда вопрос решен - мы остаемся на острове и разводим костер! Обломков здесь сколько угодно.

- Так, обломков здесь навалом! - мрачно отозвался ирландец.- И еще доски на гроб...

- Но ведь костер должен быть хорошенько! Кто его заметит? - усомнился Гемстед.

- Почему же не заметят? - возразил Картью.- Озир-ніться-ка.

Все возвели глаза и осмотрели безграничные водные просторы и звезды, что сияли над ними в ночном сумраке,- и онемели. Они были одиноки в несусветных просторах, и им показалось, что их видно с Китая с одной стороны и из Калифорнии - с другой...

- О боже, какой ужас! - прошептал Гемстед.

- Ужас...- эхом откликнулся Мак и замолчал.

- Однако лучше, чем вельбот,- сказал Гедден.- Вельботом я сыт по завязку. [314]

- А мне душа болит, как вспомню про наши денежки! - отозвался вдруг капитан.- Такое богатство - четыре тысячи фунтов золотом, серебром, да еще и чеки! - а теперь все это - мусор...

- Знаете что? Надо бы перевести их ближе - мне не нравится, что они так далеко, там, в вельботі...- предложил Томми.

- Да кто их тут возьмет? - воскликнул Мак, злостно розреготавшись.

Но все согласились с Томми. Они спустились к вельбота, а вскоре вернулись с драгоценной шкатулкой, подвешенной в двух весел, и поставили ее на видном месте, возле костра.

- Вот она, красотка наша! - воскликнул Викс, гордо подняв голову и восторженно осматривая ящик.- Это лучше любого костра. Тут, под этим возрастом, почти две тысячи фунтов банкнотами, и все это перекочует в ваши карманы. Сорок фунтов золотых монет и около двухсот фунтов серебра! Разве этого мало, чтобы привлечь сюда целый флот? Или, по-вашему, такая куча золота не повлияет на компас? Или марсово не нанюхає его?

Мак, не причастен ни банкнот, ни к сорока фунтов золота или двухсот фунтов серебра, нетерпеливо выслушал эту тираду до конца и разразилась саркастическим хохотом.

- Конечно! - злорадно воскликнул он.- Первое чем нас заметит какое-нибудь судно, нам еще придется бросать эти банкноты в огонь, чтобы он не погас! - И он отвернулся, вышел из освещенного круга и засмотрелся в море.

Маковые слова потушили іскрини подъем, вызванные ужином и ящиком. Снова залегла тяжелая тишина, и Гемстед, по привычке, взял банджо и начал наигрывать. Пальцы навикло добыли мелодию «Края, родной край», и Гемстед, как и прежде, затянул: «Пусть он будет самый скромный, все же самый лучший - родной край...» Последнее слово еще не успело замереть у него на устах, как вдруг инструмент, выхваченный из его рук, полетел в огонь. Зойкнувши, певец оглянулся и увидел искаженное яростью лицо Мака.

- Этого я не допущу! - строго воскликнул капитан, схоплюючись на ноги.

- Я же говорил, что я человек вспыльчивый,- сказал Мак умоляющим тоном, что так не вязался с его характером,- Почему же он такой равнодушный? Нам и без того не мед!

На удивление и смущение, этот сильный мужчина вдруг всхлипнул. [315]

- Мне и самому стыдно за себя,- сказал он затем, заметно сбиваясь на ирландский акцент.- Я прошу у всех вас прощения за мою гарячкуватість, а больше всего - у этого куцана, невинный он мужчина... И вот ему моя рука, если он согласен пожать ее.

После той сцены, где грубость так странно сочетается с сентиментальностью, у всех осталось странное и досадное ощущение. Правда, все рано обрадовались тем, что оборвалась такая неуместна теперь песня, а извинения Мака заметно подняло его в глазах общества. Но сама ссора прозвучала диссонансом, оставив в сердцах тягостное впечатление. На этом диком, пустынном острове схватка, пусть и мимолетная, заставила всех с ужасом подумать о том, о может произойти с ними в будущем.

Решили по очереди стоять вахту, чтобы случайно не пропустить судно, будет идти мимо острова, и Томми, которому что-то взбрело в голову, вызвался дежурить первым. Его товарищи уселись в палатке, и вскоре их сморил сладкий сон, который утоляет все тревоги и ускоряет течение времени. Еле в палатке все затихло, еле до шума прибоя стало домішуватись беспорядочное храп, как Томми неслышно покинул свой пост, прихватив ящик с хересом, и утопил его в тихой заводе около сажени глубиной. Однако бурные перемены в настроении Мака не спричинялися вином - просто такой уж он был неуравновешенный на удачу и этим отличался от всего общества; никто не мог предсказать, какого поступка, хорошего или плохого, ждать от этого вспыльчивого мужа.

Около двух часов ночи звездное небо покрылось облаками (Томми, задрімавши, и не заметил, когда это произошло), и пошел дождь, и так и лил трое суток подряд. Островок превратился в губку, его жители вынуждены промокли до рубчика, а все вокруг втонуло в дождевых потоках, таких плотных, что не видно было даже рифов. Костер скоро погас; потеряв две коробки спичек, потерпевшие решили подождать лучшей погоды, питаясь насухо - холодными консервами и черствым хлебом.

И вот второго февраля, во время утренней вахты, ветер разогнал облака, ярко засияло солнце. Потерпевшие снова разложили костер и с наслаждением принялись пить горячий кофе.

Дальше дни пошли однообразные, медленные. Потерпевшие жгли костер без удержу - огонь поддерживал вахтенный, а все остальные ежедневно с час собирали дрова. Дважды в день все купались в лагуне -- это была главная и почти единственное развлечение. [316] Часто они удили рыбу - и довольно успешно. И больше всего они бездельничали и гуляли, болтали и спорили. Они начали устанавливать расписание рейсов китайских почтовых пароходов, и затем отказались от своего намерения. Хоть все безропотно согласились не отправляться в новое плавание на вельботі и ждать на острове спасения или голодной смерти, никто не смел не только заговорить об этом, а даже остаться с этими мыслями сам на сам. Но невысказанный, тайный ужас ни на миг не оставлял общество, и в минуты безделья, как только западала молчание, тот ужас дышал на людей холодом, и их взгляды то и дело порывались до горизонта. И тогда, пытаясь как-то забыться, они торопливо начинали разговор о чем-то другом. А о чем можно было розбалакувати на этом пустынном островке, кроме ящика с их сокровищами?

Эта шкатулка с банкнотами, золотом и серебром была главной особенностью их островной жизни - она царила над человеческими мыслями, как кафедральный собор над городом. А кроме того, ей предстояло точно определить судьбу каждого, и это поддерживало людей в ожидании. Две тысячи надо было вернуть сиднейской фирме, а остальное, чистая прибыль, распределить между пятью компаньонами, в зависимости от затраченных капиталов! Было согласовано, есть вклад каждого партнера: каждый вложенный в дело фунт, как и каждый фунт платные, считался паем. Итак, Томми имел пятьсот десять паев, Картью - сто семьдесят, Викс - сто сорок, а Гемстед и Амалу - по десятку. Чего же стоил каждый господин? Об этом долго спорили, и найзаповзятіше - Томми. После длительных подсчетов наконец пришли к согласию, что приблизительная стоимость одного пая составляет два фунта, семь шиллингов и семь с четвертью пенсов. Эти цифры были явно неточны, ибо сумма паев за такой оценки не равнялась двум тысячам фунтов, а тысячи дев'ятистам девяноста шести фунтам шести шиллингам. Итак, три фунта четырнадцать шиллингов оставались нераспределенными. Но точнее установить размер пая им не повезло, и все общество решило остановиться пока именно на этих цифрах своих блестящих дивидендов.

Викс вложил в дело сто фунтов и должен был получить капитанскую зарплату за два месяца, поэтому его доля равнялась тремстам тридцати трем фунтам, трем шиллинга: шести с тремя четвертями пенсам. Картью вложил сто пятьдесят фунтов, он должен был получить четыреста один фунт [317] восемнадцать шиллингов шесть с половиной пенсов. Пятьсот фунтов Томми превратились в тысячу двести тридцать фунтов двенадцать шиллингов девять и три четверти пенса. А Гемстедові и Амалу, что имели право лишь на жалованье за службу, приходилось по двадцать два фунта шестнадцать шиллингов и півпенса на каждого.

Учитывая долю каждого, открыли сундук и столпились вокруг, как зачарованные. Каждому захотелось увидеть свою долю отдельно, увидеть своими глазами, потримать тяжелые монеты в руках, чтобы окончательно убедиться, что он стал владельцем доброй суммы. И когда они начали дележки, то обнаружили непредвиденную обстоятельство: в ящике было только семнадцать шиллингов английском монетой, а остальные - чілійські доллары. Шесть таких долларов равнялись одному фунтовые. Эти доллары и в них были наименьшей монетой.

В итоге решили распределить только фунты, а шиллинги и пенсы сложить в общий фонд. Поэтому вместе с лихвой в три фунта четырнадцать шиллингов образовалась сумма в семь фунтов один шиллинг.

- А теперь Картью, Томми и я возьмем по одному фунту,- сказал Викс.- Амалу и Гемстед поделят еще четыре, а последний шиллинг разыграют в орлянку.

- Глупости! - сказал Картью.- У нас с Томми и так теперь денег - хоть отбавляй. Мы с ним возьмем по полфунта, а вы трое поделите между собой оставшиеся сорок шиллингов.

- Ну что вы, действительно, никак не поделите! - вмешался Мак.- У меня есть карты - почему бы вам не сыграть на весь остаток?

Утомленные безділлям люди сразу полюбили эту предложение. Маковые, как владельцу карт, тоже разрешили ставку, и после пяти партий в криббидж Мак, победив в последнее Амалу, выиграл все сорок шиллингов.

Была обеденная пора, все наскоро поели и снова засели за карты - только на этот раз Картью предложил другую игру. Они начали играть девятого февраля в два часа пополудни и играли с переменным успехом в течение двенадцати часов: наконец обляглйся спать, а рано утром вновь взялись за карты. Они даже ели второпях, и только Томми как-то надолго исчез, а потом вернулся весь мокрый, с ящиком хереса.

Наступила ночь, и они присунулись ближе к костру. Часа в два ночи, ожидая хода весьма робкого в игре Томми, Картью расслабился и огляделся вокруг. Он [318] увидел лунную дорожку в море, монеты, сложенные кучками и рассыпанные на песке, озабоченные лица игроков. Он почувствовал в сердце знакомую бентегу, ему показалось, что играет музыка, что луна светит над другим морем, рядом ярко светятся среди сада окна казино и деньги звенят на зеленом сукне. «Праведный боже! - подумал он с ужасом.- Неужели я снова стал азартным игроком? » Картью еще более пристально обвел взглядом песчаный стол. Он и Мак играли рискованно, как опытные картежники, и выигрывали - рядом с ними лежали кучками золотые и серебряные монеты. Амалу и Гемстед тоже кое-что выиграли, а Томми - тот проиграл значительную часть своей пайки, а у капитана оставалось не больше пятидесяти фунтов.

- Пора, пожалуй, кончать,- сказал Картью.

- Налейте-ка ему стакан Бокля,- отозвался кто-то в ответ.

Откупорили новую бутылку, и игра пошла еще зажигательнее.

Картью выиграл слишком много, чтобы теперь бросить карты, и до самого рассвета вынужден был участвовать в этом безумном бессмысленны - теперь он великодушно пытался проиграть, но только еще больше выигрывал, как это нередко случается в картах. На рассвете одиннадцатого февраля он почувствовал, что дальше не выдержит. Ставки неуклонно росли, и капитан уже поставил свои последние двенадцать фунтов. Картью именно сдал карты, заглянул в свои и убедился, что он вновь выиграет!

- Ну вот что, товарищи,- громко произнес он,- ничего хорошего эта игра не предвещает, и пора кончать.

На том слове Картью показал свои карты, потом порвал их на лоскуты и поднялся.

Все онемели и удивленно посмотрели на него.

- Что правда, то правда,- немного погодя отозвался Мак,- хватит уже, наигрались. Играли мы, конечно, в шутку; вот мой выигрыш! Все выигранное сюда, ребята!

И он начал складывать выигранные монеты в шкатулку, что была у него под рукой.

Картью перешагнул через разорванные карты и пожал Маковые руку.

- Я этого никогда не забуду!

- А что вы скажете этому разбойнику Амалу и куцем Гемстедові? - негромко спросил Мак.- Ведь они тоже выиграли...

- Справедливо! - сказал Картью громко.- Амалу и Гемстеде, подсчитайте свои выигрыши. Мы с Томми заплатим вам. [319]

Они не отрицали, обрадованные возможностью получить выигрыш - все равно, от кого; а Томми, что проиграл около пятисот фунтов, был захвачен таким компромиссным решением.

- А как же Мак? - спросил Хемстед.- Он что, ничего не будет из своего выигрыша?

- Знаешь что, куцаку? - сказал ирландец.- Я понимаю, что ты говоришь от чистого сердца,- однако только держи язык за зубами, ибо я не такой человек... Если бы мы играли по-настоящему, ни одна душа не вырвала бы у меня моего выигрыша. Но мы играли в шутку, и я, сын своей матери, не потерплю, чтобы мне предлагали подачку. Запомни мои слова, куцаку, на будущее.

- А знаете, Мака, вы настоящий джентльмен,- заметил Картью, помогая ему составить выигрыш в ящик.

- Вон туда к черту, сэр! Просто пьяница матрос,- ответил Мак.

Капитан, что сидел, подперев голову руками, вдруг встал, пошатываясь, словно после цілонічної попойки. Но его лицо сияло, и он заорал на весь остров:

- Судно!

Все озирнулись на его возглас: издали, освещенный ярким утренним солнцем, просто на остров Мидуэй шел бриг «Летучий шквал» из Гулля.

Книга: Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Льюис Стивенсон Корабельная катастрофа Перевод Валерия Бойченко
2. ИСПОВЕДЬ ЛАУДЕНА РАЗДЕЛ И ВСЕСТОРОННЯЯ...
3. РАЗДЕЛ II РУССІЛЬЙОНСЬКЕ ВИНО Родители моей матери были...
4. РАЗДЕЛ III, КОТОРЫЙ ЗНАКОМИТ С МИСТЕРОМ ПИНКЕРТОНОМ Юноша,...
5. РАЗДЕЛ IV, В КОТОРОМ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ Или вследствие...
6. РАЗДЕЛ V МОИ СКИТАНИЯ В ПАРИЖЕ Нет такого места на...
7. РАЗДЕЛ VI, В КОТОРОМ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД...
8. РАЗДЕЛ VII ДЕЛА ИДУТ НА ПОЛНЫЙ ХОД Химический состав пищи...
9. РАЗДЕЛ VIII ЛЮДИ ПРИПОРТОВЫХ КВАРТАЛОВ Очень многим...
10. РАЗДЕЛ IX КАТАСТРОФА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» Следующего утра,...
11. ГЛАВА X, В КОТОРОМ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕИЗВЕСТНО КУДА Исходя из...
12. ГЛАВА XI, В КОТОРОМ МЫ С ДЖИМ РОЗЛУЧАЄМОСЬ Я чувствовал...
13. РАЗДЕЛ XII «НОРА КРЕЙН» Приятно вспоминать спокойную...
14. РАЗДЕЛ ХІІІ ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ Радость охватила всех....
15. РАЗДЕЛ XIV КАЮТА «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» на Следующий день, когда...
16. РАЗДЕЛ XV ГРУЗ «ЛЕТУЧЕГО ШКВАЛА» В годы юности я был...
17. РАЗДЕЛ XVI, В КОТОРОМ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН...
18. РАЗДЕЛ XVII СВЕДЕНИЯ ИЗ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ Следующего...
19. РАЗДЕЛ XVIII ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ Выше...
20. РАЗДЕЛ XIX ПУТЕШЕСТВИЯ С КРУТІЄМ БЕЛЛЕРСОМ На этом...
21. РАЗДЕЛ XX СТОЛБРІДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ Когда я проснулся,...
22. РАЗДЕЛ XXI ГЛАЗУ НА глаз И вот, нежданно-негаданно, я - в...
23. РАЗДЕЛ XXII ИЖДИВЕНЕЦ Синглтон Картью, Норрісів отец,...
24. РАЗДЕЛ XXIII ПРИДАНОЕ БОГАТОЙ НЕВЕСТЫ» Утром двадцать...
25. РАЗДЕЛ XXIV СУРОВАЯ УСЛОВИЕ Судно, которое уздріли наши жертвы...
26. РАЗДЕЛ XXV СКВЕРНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ Едва заясніло на востоке,...
27. ЭПИЛОГ Посвящается Виллу Лоу Дорогой...

На предыдущую