lybs.ru
Смерть не списывает вине. / Борис Олейник


Книга: Эдгар Аллан По Рассказы Переводы разные


УИЛЬЯМ УИЛСОН

© Украинский перевод. М. Б. Габлевич, 1992.

Что тут говорить?

Что совесть скажет,

Призрак темная на моем пути?

Чемберлен, «Фароніда»

Пусть меня зовут Уильям Уилсон. Не стоит чернить этот непорочный лист моим настоящим именем. Оно уже и так выставило на посмех и страх всю мою семью, осквернило ее. Разве же не злые ветры разнесли его позор неслыханную по самых дальних уголках мира? Разве же я,- о, найупослідженіший из изгоев! - не умер для этого мира навсегда? Для почестей его, для цветов, для светлых его порывов? Разве облако - густая, зловещая, бесконечная - не зависла навечно над моими надеждами и небом?

Я, если бы даже и мог, не буду писать здесь о последние годы моей жизни - годы неописуемых страданий и непростительные злодейств. Этот период - те последние годы - ознаменовался внезапным влечением к разврату, причину которого я и намерен здесь выяснить. Конечно люди скатываются на дно понемногу. С меня же вся моя порядочность спала вмиг, словно мантия. От сравнительно невинного гріховодництва я семимильными шагами дошел збоченства хуже, чем Елагабал. Случай, единственное событие привело к этому злу,- будьте добры, выслушайте. Смерть моя недалеко, и тень, что бежит перед ней, легла на душу мою вмиротворенням. Когда сходишь в эту призрачную долину, так хочется сочувствия (чуть не сказал: сожаления) своих близких! Так хочется, чтобы они поверили, что я был, в некотором роде, рабом независимых от меня обстоятельств. Чтобы в деталях, которые сейчас поведаю, среди зарослей блуда нашли для меня хотя бы островок, где подстерегает неумолимая судьба. Чтобы согласились,- насколько это им удастся,- что до сих пор если и существовали такие большие искушения, то по крайней мере человека так еще никогда не искушали и, понятное дело, так она еще никогда не падала. А следовательно, никогда еще так не страдала? Да и не жил я - воистину - во сне? И не умираю сейчас как жертва жахної непостижимости найнеймовірнішого из всех земных сновидений?

Происхожу я из рода, который всегда славился буйством воображения и уязвимостью нрава, и уже с ранних моих лет было видно, что фамильный характер я унаследовал полностью. С годами он укорінювався все глубже, давая моим друзьям серьезные основания для беспокойства и ничего, кроме вреда, не давая мне. Я рос своевольным, потакая самым причудливым капризам, подвергаясь найневтримнішим чувством. Слабонервные, отягощенные такими же семейными проблемами, мои родители мало чем могли предотвратить тем нездоровым наклонностям, которые были мне свойственны. Несколько неудачных и непродуманных попыток завершились полным поражением для них и полным триумфом для меня. С тех пор слово мое стало дома законом, и в возрасте, когда большинство детей еще ходит в шорах, я был оставлен сам на себя - сам себе господин во всем, за исключением фамилии.

Мои первые воспоминания из школьной жизни связаны с большим, раскидистым сооружением елизаветинского стиля в одном никчемном английском городке, где росла уйма огромных каракатих деревьев и все дома были старые как мир. По сути, все оно было какое-то очень смутное и миротворческое, то степенное старый городок. Языков сейчас, слышу свежую прохладу его тенистых улочек, аромат обильной кустарниковой зелени, как сейчас, цепенею от странного восторга, заслышав глухой, глубокий бас церковного колокола, мрачным гулом стремительно рассекает сумеречную тишину, в которой спит, укутавшись, ажурный готический шпиль.

Я с утешением - насколько она вообще мне теперь доступна - опишу самые незначительные свои воспоминания о школе и переживания тех лет. Мне, в моей беде,- так, беде, и то самой настоящей,- простится, что ищу утешения, хоть малой, хоть временной,- вспоминая несколько разрозненных подробностей. Тем более, что те подробности, вполне банальные и даже смешные сами по себе, набирают в моем воображении дополнительного значения, потому что связываются с местом и временем, в которых теперь вижу первые предостерегающие знамения судьбы, что впоследствии завладела мной так безраздельно. Так вот послушайте.

Здание школы, как я уже говорил, был старый и развесистый. К нему прилегала достаточно большой участок земли, и все то замыкался высокой стеной, был покрыт сверху известковым раствором с битым стеклом. Этот чуть ли не тюремный мур определял наше жизненное пространство; выходили мы за него только три раза в неделю: раз в субботу, когда нам, в сопровождении двух младших учителей, разрешалось выйти на прогулку, и дважды - в воскресенье, когда нас тем же церемонним строем вели на утреню и вечерню к единственной в городке церкви. Священником в той церкви был наш директор. С каким большим зачудуванням и смущением смотрел я с ученической скамьи на хорах, как степенно, медленно сходит он на кафедру! Неужели этот велебний человек с таким смиренно-кротким лицом, в этих осиянных, святобливо розвіяних ризах, в бережно напудреній парике,- неужели это тот самый нечепурний человек со скривленим лицом, который еще несколько часов назад с линейкой в руке насаждал драконовские законы в нашей гимназии? О, страшный парадокс - слишком страшный для разгадки!

На одном из углов того могучего стены стояла еще мощнее ворота - вся в железных винтах и клепках и в короне из железных шпилей. Какие глубокие чувства благоговейного страха навевала она! Не отворилась ворота никогда, разве только трижды в неделю впускала и выпускала нас; и тогда, с каждым скрипом ее могучих петель, перед нами открывался бесконечность неизведанного - целый мир тайн, что побудил к уважительным его оценок или еще более почтенных размышлений.

Простор, окруженный стеной, имел несколько просторных мест, потому что дом был неправильной формы. Три или четыре из них составляли площадка для игр. Земля там была ровная, усыпанная дресвой. Хорошо помню, что никаких деревьев, скамеек или чего-то подобного на той площадке не было. Содержался он, конечно, на задворках школьного дома. А перед фасадом был засажен самшитом и другими кустами траву; однако его священную границу мы пересекали лишь в редких случаях - когда впервые приходили в школу или покидали ее навсегда или когда приезжал за нами кто-то из родителей или товарищей, и мы весело шли домой на рождественские или летние каникулы.

А сама школа! До чего же глупой была эта древняя постройка! Самый настоящий, как на меня, очарованный дворец с непостижимым лабиринтом комнат и коридоров, излучин и закоулков, что, поистине, не было конца-края. Трудно было даже с уверенностью сказать, на котором из трех его этажей ты сию минуту находишься. Из комнаты в комнату непременно вели - как не вверх, то вниз - три-четыре ступеньки, а всевозможных боковых ходов было так много и все они так удивительно возвращали вас до своего начала, что в целом наши представления об архитектуре дома мало чем отличались от представлений о беспредельности. За пять лет моего пребывания там я так и не сумел точно определить, в каком именно углу находилась небольшая спальня, отведенный мне и еще восемнадцати или двадцати школьников. Крупнейшей в той школе - и, как мне казалось, в мире - была классная комната - длинная, узкая, с нависшей дубовой потолком и готическими, шпичастими окнами. В самом дальнем углу, откуда веяло страхом, содержалось sanctum(1) нашего директора, преподобного доктора Брансбі,- солидная пристройка футов восемь или десять высотой, с массивными дверями, что их никто из нас за отсутствия нашего Dominie(2) не посмел бы открыть,- лучше уж смерть от peine forte et dure (3). В других углах стояли другие, подобные буди, что были объектами далеко менее уважительного, и все же богобоязного отношение. Одна из них правила за кафедру «классику» - «англо-математику». Вдоль и поперек комнаты, вполне хаотично, были порозставлювані столы с лавками - черные, старые, ветхие от времени, завалены потрепанными книгами и так порозписувані инициалами, именами, гротескными фигурками и прочей різьботворчістю, что полностью утратили и ту подобие формы, которую могли иметь за старых добрых времен. В одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в противоположном - колоссальные дзиґарі.

(1) Святилище (лат.).

(2) Наставника (латин.).

(3) Пыток (фр.).

В массивных стенах этой достойной уважения гимназии и провел я третье пятилетие своей жизни - хотя оно не было ни скучно, ни противно. Бурный детский ум находит себе работу или развлечение и вне стихией внешнего мира; поэтому с якобы гнетущего школьной жизни я вынес впечатление богаче и острее, чем те, что их юношей черпал из роскоши, а зрелым мужем - с преступность. Все же, видимо, в тех началах моего душевного развития было немало и необычного - даже outre (1). У большинства людей события первых лет их жизни редко когда оставляют какой-то более яркий след в памяти. Все они - серые тени, слабые, нечеткие воспоминания, невнятный отзвук забытых радостей и фантасмагорических страданий. У меня не так. Видимо, мои детские ощущения по силе равнялись чувством взрослых людей - все это и сегодня выбито в память так четко, глубоко и крепко, словно exergues (2) карфагенских медалей.

Хотя, фактически,- при том, что понимается под «фактами»,- вспомнить почти нечего! Подъем утром, вечером отбой; зубрежка уроков, разказов уроков; время от времени напіввихідні с прогулками; игровая площадка с его драками, забавами, интригами,- уже давно забылись те душевные чары, превращали забавы на целый водоворот чувств, на целый мир обильных неожиданностей,- на безмерность всяких эмоций, порывов и душевных взлетов. «Oh, le bon temps, que ce siecle de fer!» (3)

(1) Чрезмерного (фр.).

(2) Надписи (фр.).

(3) Ох, эти добрые жестокие времена! (Фр.)

Правду говоря, среди школьников я отличался усердием, рвением и властностью характера, и именно благодаря этому медленно, но как-то само собой взял верх над всеми, и даже немного старше меня,- над всеми, кроме одного. Этим одним был парень, который носил то же имя и фамилию, что и я,- странного тут ничего нет, поскольку, хоть я и благородного рода, имя мое принадлежит до тех распространенных имен, что когда-то, в далекие времена, были, пожалуй, собственностью простонародья. Здесь я назвался Уильямом Уилсоном - убранным именем, что не очень отличается от настоящего. Мой тезка - единственный из всех, кто входил в нашу, как говорилось, ватагу, не благоговел соревноваться со мной в учебе, в играх и драках на площадке, отказываясь безоговорочно верить всем моим разговорам и повиноваться моей воле,- одно слово, не признавал моей снисходительности. Если существует на земле крайний деспотизм, то это деспотизм властолюбивого недоросля над менее волевыми его товарищами.

Бунтарство Уилсона не давало мне покоя, тем более, что втайне - несмотря на всю браваду, которой я подчеркивал на людях свое отношение к нему и к его претензий,- я чувствовал, что боюсь его, и не мог избавиться от мысли, что равноправие, которой он так непринужденно придерживался в отношениях со мной, на самом деле свидетельствует О его превосходстве, поскольку мне свою позицию приходилось постоянно бороться. Однако, кроме меня, фактически никто этого превосходства - ба и этой равноправия - не признавал: товарищи наши, кажется, и не подозревали ничего, будто им глаза затмило. Правда, все то - и соперничество его, и неуступчивость, и особенно его наглое, упрямое вмешательства в мои планы - не подчеркивалось, а будто скрывалось. Казалось, он совершенно лишен честолюбия и предприимчивости - первых побудило, а второе давало возможность его превзойти. А им, по-моему, руководило одно: капризное желание озадачить меня, ошеломить, а и стереть в порошок, хотя бывали минуты, когда я вдруг с уразою, унижением, удивлением замечал - не мог не заметить в его поведении - в его образах, нападках на меня или в возражениях - щепотку какой-то особой, совершенно неуместной и, бесспорно, весьма для меня неприятной душевности. Единственное, чем эту диковинку можно было объяснить,- это его исключительная самовлюбленность, что оказывалась в таком примитивном, покровительсько-опікунчому отношении ко мне.

Возможно, именно благодаря этому отношению, одинаковости наших имен и чистейшему совпадению обстоятельств, что привел нас обоих в школу в один и тот же день, среди старшеклассников гимназии пошла молва, будто мы с ним - братья. Конечно старшеклассники не очень озабочены делами младших школьников. Я уже говорил (а если нет, то надо сказать), что Уилсон не был мне даже дальним родственником. И если бы мы и были братьями, то непременно - близнецами, потому что впоследствии, уже окончив гимназию, я случайно узнал, что тезка мой родился девятнадцатого января 1813 года,- а это что-то значит, потому что именно в этот день родился и я.

Может показаться странным, но хоть как раздражало меня соперничество Уилсона и его нестерпимое стремление во всем мне противоречить, ненависти к нему я не испытывал. Почти каждый день у нас случались стычки, после которых, прилюдно предоставляя мне пальму первенства, он так или иначе давал почувствовать, что пальма эта на самом деле принадлежит ему; однако и моя гордость, и его невдавана достоинство позволяли нам обоим поддерживать так называемые «дипломатические отношения». Однако характеры у нас были явно родственные, и это вызвало у меня чувство, которым, видимо, только наше соперничество не давало перерасти в дружеские. Вообще очертить - ба и просто описать, что я к нему чувствовал,- дело нелегкое. Это была пестрая, неоднородная смесь различных чувств - немного воинственной неприязни (но не ненависти), немного признания, больше уважения, еще больше страха и с лихвой - болезненного интереса. А для моралистов скажу еще и то, на придачу, что мы с Уилсоном были не разлей вода.

Бесспорно, только всеми этими аномалиями можно объяснить, почему мои нападки на него (а было их немало - явных и скрытых) заключались в кпинах или розыгрышах (внешне вроде бы невинных, а на самом деле чувствительные) и так и не переросли в серьезную, настоящую вражду. Да и здесь я далеко не всегда добивался успеха, даже в самых хитрых своих выходках, потому что натыкался в тезке на ту невдавану, невзрачную жесткость и простоту характера, что умеет наступать на больную тебя шуткой, но сам не имеет ахіллової пяти и абсолютно недостижимый для глухов. Я нашел в нем лишь одно уязвимое место, одну его особенность, которая была, видимо, следствием болезни и которую не такой сумасшедший соперник, как я, пожалел бы: противник мой имел какой-гандж в горле, не позволял ему повысить голос,- он всегда говорил только шепотом. Вот с этого изъяна я и пользовался как умел.

Уилсон мстил по-всякому, и одно изобретение его практического ума досаждал мне над все. Как он вообще додумался, что такая марничка сможет меня раздражать, осталось для меня загадкой,- но, сделав раз, он оскорблял меня с тех пор все время. Я никогда не любил своего незнатного фамилии и простака - когда не плебейского - имени. Словосочетание это резало мне уши, и от первого же дня в школе, когда там появился еще один Уильям Уилсон, я обозлился на него за то, что он носит такое же имя, а именно имя еще больше знелюбив за то, что его имеет кто-то еще,- ведь теперь оно будет звучать вдвое чаще, а то второй будет мне словно соль в глазу и его, в обычной круговерти школьных дел, за тот глупый совпадение неизбежно будут путать со мной.

Зародившись таким образом, чувство раздражение крепло каждый раз, как только оказывалось, что мы с моим соперником еще в чем-то похожи. Тогда я не знал о знаменательном совпадении наших дней, но видел, что мы с ним одного роста и ужасно похожи телосложением и чертами лица. И еще та молва о спокревненість, пущенная в старших классах! Словом, ничто не беспокоило меня так (хоть я это и старательно скрывал), как малейший намек на нашу с ним схожесть - то во внешности, в характерах, в положении. Я, правда, не сказал бы (за исключением той слухи, да и самого Уилсона), чтобы про эту схожесть когда-нибудь заходила речь,- даже не знаю, наши товарищи вообще ее замечали. Что он ее - во всех ее проявлениях и не хуже меня - замечал, было ясно, но что он догадался, это благодатная почва для издевательств,- такое, как я уже говорил, можно объяснить лишь его необыкновенной проницательностью.

Его роль - скидываться на меня как можно сильнее - предусматривала и слова, и действия, и играл он ее просто великолепно. Скопировать мою одежду было нетрудно; без работы он освоил мою походку и манеры - даже мой голос, даром что сам его не имел. Собственно голоса он перенять не мог, а вот тембр... тембр был тот же, и Уилсонов характерный шепот стал совсем глухим эхом моего голоса.

Как он въелся мне в печени, тот пребездоганний портрет (ибо шаржем его не назовешь),- и рассказывать не хочется. Единственным утешением было то, что, кроме меня, никто, кажется, того обезьянничание не видел, поэтому я натыкался лишь на значимые и удивительно язвительные улыбки своего тезки. Доволен, что достиг желаемого эффекта, он словно подсмеивался из того, что мне больно, нисколько не заботясь о аплодисменты публики, которая охотно приветствовала его. Почему, действительно, никто в школе не заметил его замысла, не замечал, как он воплощается, не улыбался вместе с ним? Долгие месяцы, долгие и тревожные, я решал и не мог решить эту загадку. Может, уровень имитации был

такой, что ее не сразу и распознаешь; но, скорее, все объяснялось мастерством самого имитатора, который, презрев букву (ведь профан видит только ее), воссоздал во всей полноте дух оригинала,- чтобы оригинал имел чем ломать себе голову и сердце.

Я уже не раз упоминал о его покровительські посягательства и о том, что он всегда навязывает свою волю. Набрасывание часто скрывалось за советами, причем советовалось не открыто, а намеками. Я этого терпеть не мог, и с годами моя нетерпимость росла. Однако теперь, после стольких летах, стоит отдать ему должное и признать, что я не помню случая, когда бы соперник мой уговаривал меня на какое-то глупость или грех, вполне естественные для него - молодого и, казалось бы, незрелого; что он имел высокие моральные принципы, имел больше дарований и житейской мудрости и что сегодня я был бы, может, порядочнее и счастливее, когда бы чаще прислушивался к тому значимого шепота, который я тогда вовсю ненавидел и презирал.

А тогда я сопротивлялся, как мог, сопротивляясь его нетактовному наставничеству, и все откровеннее возмущался тем, что считал несосвітенним наглостью. Я уже говорил, что поначалу мои чувства к нему были готовы вылиться в дружбу, но в последние месяцы моего пребывания в гимназии, когда он явно успокоился немного со своей навязчивостью, я, наоборот, стал чувствовать что-то очень похожее на ненависть. Раз как-то он сам это, кажется, увидел, и с тех пор начал меня избегать,- а делал вид, что избегает.

Именно тогда (если память мне не изменяет), во время одной бурной стычки, когда он завелся сильнее, чем обычно, и говорил и действовал с несвойственной для него откровенностью, я уловил - а думал, что уловил,- в его голосе, манерах, вообще в его внешности то, что в первый момент меня поразило, а следующей заинтриговало, то, от чего вдруг набежали невнятные видива самых первых лет детства - дикий, беспорядочный рой воспоминаний тех лет, когда еще и сама память не родилась. Невозможно описать чувство, которое меня охватило,- скажу только, что не сразу мог избавиться от впечатления, будто знаю этого человека уже давным-давно - от какого дня в бесконечно далеком прошлом сейчас. Впечатление это, однако, так же вдруг розвіялось, и вспоминаю я про него только потому, что это была моя последняя с ним беседа в школе.

Раз ночью, под конец последнего года обучения, сразу после того как произошла упомянутая мной схватка, я дождался, пока все уснули, встал с кровати и с лампой в руке подкрался путаными переходами к спальне своего соперника. Я уже давно сновал одну из тех коварных пакостей, которые до сих пор мне никак не удавались. Свой замысел я собирался осуществить именно теперь, и то так, чтобы мой тезка сполна почувствовал, сколько злости во мне накипело. Я бесшумно вошел, оставив лампу в коридоре. Ступил еще шаг, прислушиваясь к его спокойному дыханию. Убедившись, что Уилсон спит, я вернулся за лампой и вновь подступил к кровати, плотно прикрытого занавесками. Согласно плану, я тихо, медленно приоткрыл завесу и той же мгновение, когда яркий свет упал на фигуру спящего, скользнул взглядом по его лицу. Взглянул - и замер, оцепенел. В груди мне забухало, колени затряслись; беспричинный, невыносимый ужас объял все мое существо. Задыхаясь, я поднес лампу поближе. Неужели это лицо... неужели это - лицо Уильяма Уилсона? Да, это были его черты, я видел, и почему-то меня трясло от мысли, что они не его. Что же в них такого, когда я так поразился? Я смотрел, всматривался... а в мозгу кипела сонмище несвязных мыслей. Нет, днем он не такой - явно не такой; днем он выглядел иначе. То самое имя! Та же фигура! В тот же день прибыл! А еще это проклятый, бессмысленное обезьянничество моей походки, голоса, привычек, манер! И возможно ли такое,- в пределах человеческих возможностей, чтобы то, что я сейчас вижу, было всего лишь результатом постоянных упражнений в мавпуванні?! Полный мистического ужаса, битый дрожем, я потушил лампу и молча покинул спальню, а заодно и гимназию - выехал из нее навсегда.

Пробездельничав несколько месяцев дома, я впоследствии стал учеником Итонского колледжа. Этого времени оказалось достаточно, чтобы воспоминания о все те события немного приблякли,- по крайней мере чувства, которые они вызвали, претерпели изменения. Ощущение реальности пережитого - трагической реальности - уже не было. Появились даже сомнения, действительно ли это что-то пережитое; и если я изредка и возвращался к нему, то лишь удивляясь, к чему может привести человеческое легковерие, и підсміюючись над тем, что мне досталась в наследство такая бурная воображение. Да и жизнь, которую я вел в Итоне, не могло не способствовать этим скептическим настроениям. Пучину бездумного праздношатания, в который я кинулся вниз головой, вымыл из прошлого все, кроме пены, поглотил все, что было в нем серьезного и существенного, оставив в памяти только легкомыслие прожитых лет.

Но я не имею желания описывать жалкую историю моего распущенности,- распущенности, что пренебрегало законы, избегая в то же время бдительного ока начальства. По трех потерянных годах, из которых я только и имел прибыли, что хорошо укоренившиеся дурные привычки и немного лишнего статечності в фигуре, я однажды, после недели бессмысленно попойки, пригласил на тайную забаву несколько самых отъявленных бездельников. Пришли мы поздно, потому что наши забавы тянулись конечно до утра. Вино плыло рекой, хватало и других, может, и опасных соблазнов, поэтому когда на востоке зазвучал серый рассвет, шал наш достиг апогея. Разогретый картами и алкоголем, я именно рвался произнести один более чем неприличный тост, когда вдруг дверь комнаты резко,- не розчахнулись, а только приоткрылась,- и послышался резкий голос слуги. Он сказал, что кто-то в холле хочет меня видеть, причем очень спешно.

Я был до того захмелений, что не так удивился, как обрадовался этой неожиданности, и, пошатываясь, сразу двинулся из комнаты и спустился по нескольким ступенькам в вестибюль. Лампы в этом невысоком, тіснуватому помещении никогда не было, а такого времени там вообще было темно, только рассвет едва-едва был виден серый в півкруглому окне. Уже с порога я заметил чью-то фигуру - это был юноша примерно моего роста, одетый в белый кашемировый халат такого же модного покроя, что и мой. Это еще можно было разглядеть в том тусклом свете, а вот лицо - нет. Как только я вошел, он бросился ко мне, нетерпеливо схватил за руку и шепнул в ухо: «Уильям Уилсон».

Я протрезвел тот же миг.

Было в нем что-то,- в его поведении, в пальце, которым он помахал мне перед носом, от чего я несказанно удивился, но протрезвел я от другого: значимости этого особого, предупреждающего тихого шипения, а прежде всего от самого звука, тона, тембра двух простых и таких знакомых, однако шепнутих слов, с которыми набежали тысячи давно забытых воспоминаний и ударили в душу словно электрический разряд. Пока я пришел в себя, он исчез.

Хотя это событие, бесспорно, произвела сильное впечатление на мою разбушевавшуюся воображение, оно, однако, прошло быстро. Несколько недель, правда, я провел как не в расспросах, то в тяжких раздумьях. Нет, я не делал вид, будто не знаю, кто он - тот единственный в мире человек, что так упорно вмешивался в мои дела и замучував меня своими підшептами. Но кто он такой, то Уилсон? Что он за друг? Откуда он взялся? Чего добивается? Я так и не сумел найти ответы на все эти вопросы, выяснил лишь, что в связи с каким-то семейным несчастьем он выбыл из гимназии доктора Брансбі того же дня, что и я, только позже. И вскоре я перестал об этом думать, потому что все мое внимание поглотил запланирован отъезд в

Оксфорда. Там я и оказался вскоре, получив от своих необдуманно тщеславных родителей такой запас всевозможных строев и такое финансовое обеспечение, что мог вволю купаться в роскоши, дорогих моему сердцу,- мог соревноваться в расточительстве с найпихатішими сынками богатых графов Великобритании.

Подогретый таким греховным мужеством, мой врожденный темперамент розбуявся с двойной силой, так что я, в слепом неистовстве своих пьяных пиров, переступал даже пределы обычной порядочности. Но вдаваться в детали моих выкрутасов нет смысла. Достаточно сказать, что в расточительстве я переіродив Ирода и что, придумав множество новых выходок, весьма дополнил длинный список грехов, обычных на то время в найрозпуснішому университете Европы.

Хоть и трудно в такое поверить, но даже в этом я преступил все правила джентльменства, ибо благодаря одному профессиональном картяреві я научился жульничать и стал ревностным сторонником этой недостойной науки, все время прибегая к ней как к средству пополнения, средства простоватых приятелей, своих и так немаленьких прибылей. Так оно, увы, было. Я совершал невероятный преступление против мужской чести и достоинства, и, пожалуй, только этой невероятностью и можно было объяснить, почему он проходил мне безнаказанно. Действительно, худшие проходимцы из нашего общества скорее бы не поверили собственным глазам, чем должны были заподозрить в чем-то веселого, искреннего, щедрого Уильяма Уилсона - благородного, самого либерального из всех оксфордских барчуков: ведь все его выходки (по словам его нахлебников) - это только буйство молодости и безудержной фантазии, все его блуди - просто капризы, а черные грехи - только плоды безоглядного парубоцького праздношатания!

Я уже года два так промышлял, когда в университете появился один юноша из знатных вискочнів на фамилию Глендінінг,- богатый, говорили, как Ирод из Аттики, еще и разбогател так же легко, как тот. Я очень скоро обнаружил, что на ум он небогат, и, конечно, наметил его жертвой. Часто привлекая Глендінінга к игре, я с помощью несложных приемов позволял ему выигрывать значительные суммы, чтобы вернее завлечь в свою ловушку. Наконец, когда мой план созрел, я встретился с ним (эта встреча должна быть последней и решающей) в помещении одного товарища, мистера Престона, который дружил с нами обоими, но, следует отметить, даже близко не догадывался о моих намерениях. Чтобы прикрыть их, я устроил все так, что собралось нас восемь или десять - целая компания,- и очень считал на то, чтобы карты на столе появились будто бы случайно, а предложение перекинуться ними исходила от моей будущей жертвы. Одно слово (это неприятная для меня тема), я прибег к различных мелких хитростей, вполне обычных в таких случаях - настолько обычных, просто чудо, что некоторые и до сих пор на них ловится.

Мы засиделись до глубокой ночи, и, наконец, мне удалось избавиться от всех соперников, кроме Глендінінга. Игра была моя любимая - екарте. Остальные игроки побросали карты и, заинтригованы нашими ставками, столпились вокруг. Вискочень, который еще в начале вечеринки был поддался на мои искушения и пил без меры, теперь, тасуя или раздавая карты, делал это с такой рваной нервозностью, которая вряд ли объяснялась самим опьянением. Вскоре он уже был мне должен немалую сумму, и тут произошло то, на что я хладнокровно рассчитывал: выпив портвейна, он предложил удвоить наши и так завышенные ставки. С видом искреннего нежелания, и то не сразу - только когда на дважды сказанное «нет» услышал несколько нелицеприятных слов, которые предоставляли моей уступке оттенка пораженной достоинства,- я таки согласился. Результат, конечно, только подтвердил то, что добыча моя уже в ловушку: не прошло и часа, как долг его вырос вчетверо. Я раньше был заметил, что хмельной румянец медленно сползает с его лица, но теперь оно побледнело так страшно, я аж удивился. Да, удивился. Везде мне говорили, что Глендінінг - бог весть какой богач, поэтому - подумал я себе - вряд ли, чтобы он так озабочен тем проигрышем (хотя сумма была и немалая). «Вино, видимо, ударило в голову»,- только и подумал я и уже, было, собрался окончательно положить конец этой игре - прежде всего потому, что боялся потерять уважение товарищей, а не из каких некорыстных мотивов,- как вдруг из выражения некоторых лиц и по тому, как отчаянно вскрикнул Глендінінг, понял, что довел его до полной руины и что единодушно сочувствие, которое он получил при этом, способное защитить его от чьих-либо, даже дьявольских козней.

Как следовало повести себя, я не знал. Жалкое положение моей жертвы усугубило и смутило всех присутствующих; запала глубокая и долгая тишина, в течение которой я хорошо чувствовал, как не один пренебрежительный или укоризненный взгляд жжет мне щеку. Признаюсь даже: на мгновение мне аж от сердца отлегло, когда случилось чудо. Широкие, тяжелые двери розчахнулися вдруг с такой силой, что все свечи, словно заколдованные, погасли. Но мы еще успели увидеть, как в комнату кто-то вошел,- был он примерно моего роста, плотно закутанный в мантию. В кромешной темноте, однако, чувствовалось, что он стоит среди нас. Не успели мы приходили в себя, ошеломленные этой грубостью, как незнакомец произнес:

- Джентльмены,- сказал он тихим, выразительным запоминающимся шепотом, от которого я стерп до нитки,- прошу прощения за такое поведение, но, поступая так, я выполняю долг. Вы, бесспорно, не знаете настоящей натуры того, кто выиграл сегодня в лорда Глендінінга большую сумму денег. Я подскажу вам доцільни и определенный путь, которым можно это узнать. Прошу попутно глянуть за вилогу его левого рукава, а также на те несколько бревен, что найдете в карманах его вышитого халата.

Пока он говорил, в комнате было тихо-тихо - муха не пролетит. А кончил - тут же исчез, так же внезапно как появился. Какими словами передать мои чувства? Да и нужно ли? Нужно ли говорить, как чувствуют себя проклятые? Еще и времени в обрез. Сильные руки сразу схватили меня, не заставил себя ждать и свет. Сделали обыск. За вилогою рукава нашли все большие карты, важные в екарте, а в карманах халата - несколько бревен,- точно таких, как та, что на столе,- только были они, как говорится, меченые: старшие карты немного закругленные сверху и снизу, остальные закругленные по бокам. Так неопытный игрок, часто снимая колоду вдоль рубашки, оставит сопернику старшие карты, тогда как шулер, снимая поперек, ничего стоимостного своей жертве не подкинет.

Сильнейший взрыв негодования поразила бы меня меньше, чем молчаливое презрение и саркастический спокойствие, порожденные этим открытием.

- Мистер Вілсоне,- сказал наш хозяин, наклоняясь, чтобы поднять с пола роскошную дорогую меховую мантию.- Мистер Вілсоне, ваши вещи. (Было холодно, и я, идя сюда, накинул на себя какую-то одежду и сбросил его, прибыв). Думаю, будет лишним выискивать здесь,- он горько усмехнулся, взглянув на мантию,- еще какие-то доказательства вашего мастерства. С нас уже достаточно. Надеюсь, вы понимаете, что вам следует покинуть Оксфорд,- по крайней мере мой дом, и немедленно.

Обесчещенный, униженный до предела этими острыми словами, я, может бы, ударил того хозяина, но все мое внимание в ту минуту поглотила другая, несказанно поразительная вещь. Моя мантия была из дорогого меха, из которого именно и какой сказочной цены - сказать не берусь. Да и фасон был изобретением моей фантазии: я-потому что в таких франтівських делам был требователен до абсурда. Итак, когда мистер Престон поднял с пола и протянул мне мантию, я удивленно, даже испуганно - заметил, что одна мантия уже висит у меня на руке (подхваченная вполне бессознательно) - точь-в-точь такая, как и та, что мне давали. Тот, кто меня так ославил, был, помнится, закутанный в мантию, с остальных же никто, кроме меня, мантии не имел. Опомнившись немного, я взял ее с господаревих рук, тихонько бросил сверху на свою и с вызывающе решительным видом вышел из комнаты, а на рассвете следующего дня бежал из Оксфорда на континент, мордований страхом и стыдом.

Я бежал напрасно. Злая судьба преследовала меня, как сумасшедшая, показывая, что ее таинственное господство надо мной только начинается. Не успел я ступить на парижскую землю, как тот Уилсон вновь вонзил мерзкого носа в мои дела. Годы шли, а спасения от него не было. Негодяй! Вот тогда, в Риме,- как же не вовремя он, со своей призрачной назойливостью, стал между мной и моими честолюбивыми планами! А в Вене, в Берлине, а в Москве! Да и был ли такой город, где бы я не проклинал его всем сердцем и душой? От его непостижимой тирании я панически, как от чумы, бежал куда глаза глядят,- но тщетно убегал.

И вновь и вновь спрашивал я втихаря в собственной душе: кто он такой? откуда взялся? чего хочет? И ответа не было. Перебрал в памяти малейшие подробности, все формы, методы, особенности его наглого преследования. Но каких-то определенных выводов не дошел. Заметил, правда, что во всех тех случаях, когда он становился мне поперек дороги, он всегда делал это так, чтобы разрушить те замеры или начинания, которые, доведенные до конца, могли бы обернуться бедой. Убогое, однако, оправдание для таких властных вмешательств! Убогая компенсация естественного права на самостоятельность, отобранного так беспардонно!

Невозможно было не заметить и того, что мой мучитель все это время (в течение которого ни разу не изменил своей забаганці, на удивление тщательно и умело копируя мою одежду) каждый раз появлялся так, чтобы я не мог разглядеть его лицо. И кем бы и каким был тот Вилсон, именно этого иначе как чопорностью - и просто глупостью не назовешь. Неужели он мог предположить хотя бы на мгновение, что я не узнаю того, кто предостерегал меня в Итоне, кто обесчестил меня в Оксфорде, кто помешал моим честолюбивым планам в Риме, мести - в Париже, любви - в Неаполе, а потому, что он ошибочно считал алчностью,- в Египте? Неужели он думал, что в своем архіворогові, взлома демоне я не узнаю Уильяма Уилсона гимназических времен - тезка моего собрата, соперника школьных лет,- соперника, которого я так ненавидел и боялся? Быть этого не может! Но пора перейти к последней бурной сцены этой драмы.

До сих пор я пассивно повиновался его властному господству над собой. Глубокое благоговение, которое я обычно испытывал перед благородством его натуры, перед величественной мудростью, перед очевидной вездесущностью и всевладністю Уилсона, соединившись со страхом перед некоторыми другими, реальными и воображаемыми, чертами его характера, привели меня к мысли, что сам я совершенно безвольный и беспомощный и должен - несмотря на сильное внутреннее сопротивление - полностью покориться его деспотической воле. Однако в последнее время я просто не просыхал от вина, и моя и без того беспокойный нрав, взбудоражена вином, все настойчивее добивалась свободы. Я начал роптать - сначала тихо, потом громче, тогда открыто. Неужели мне только казалось, что чем упертіший я, тем сговорчивее становился мой мучитель? Пусть там как, но мою душу окрылила пылкая надежда, и в конце концов в глубине ее созрело твердое, отчаянное решение - избавиться от рабства.

Случилось это в Риме, во время большого карнавала 18... года, на бале-маскараде во дворце неаполитанского герцога Діброльйо. Я более чем конечно позволил себе насладиться вином, и в душных покоях, где юрмилося столько людей, мне стало просто невыносимо. К тому же я крайне разозлился, когда пришлось проталкиваться сквозь давку,- я-потому что разыскивал (не буду говорить, из каких недостойных мотивов) юную, веселую красавицу - жену старого маразматика Діброльйо. Она слишком неосторожно доверилась мне, открыв секрет своего маскарадного костюма, поэтому, завидев его в толпе, я опрометью бросился к ней. Вдруг чья-то рука легко легла мне на плечо, и послышался над ухом незабываемый тихий шепот - проклятый шепот!

Осатанівши от гнева, я мигом вернулся и схватил обидчика за шиворот. Был он, как я и надеялся, в точно таком же костюме, что и я,- испанский плащ синего вельвета, темно-красный ремень на талии и рапира. Лицо спрятал за черной шелковой маской.

- Негодяй! - пылая яростью, прохрипел я, а каждое новое слово, казалось, только подливало масла в огонь.- Негодяй! Самозванец! Вражья душа! Больше меня не цькуватимеш,- хватит! Иди за мной, иначе зарежу на месте! - И я бросился из зала, увлекая его за собой в небольшой смежный прихожая.

Ворвавшись туда, я яростно віджбурнув его. Он поточився на стену, а я, лайнувшись, запер дверь и велел ему вытаскивать оружие. Мгновение поколебавшись, он едва слышно вздохнул, вытащил шпагу и приготовился к обороне.

Схватка скоро и закончилась. Я злился и нетямився, чувствуя, как в моей деснице собрались сила и рвение тысяч рук. Через несколько секунд я самой силой прижал его к деревянных панелей и, когда уже все зависело от моей ласки, с неистовой злобой стал раз за разом прохромляти ему шпагой грудь.

Именно в этот момент кто-то попытался войти в комнату. Я подбежал к двери, закрыв их еще надежнее, и сразу же вернулся к своему поверженного соперника. И какой человеческим языком можно описать то удивление и тот ужас, которые охватили меня, когда я увидел, что за тот краткий миг, пока я смотрел на дверь, полностью изменилась верхняя то бишь дальнейшая часть комнаты? Сперва мне показалось, будто там, где раньше я и не видел ничего, стоит огромное зеркало, а когда, немного оправившись, я с безграничным страхом подступился ближе, мое отражение - однако бледное и поплямоване кровью - неуверенной слабой походкой словно пошло мне навстречу.

Но так только казалось. То был мой соперник - Уилсон,- что содрогался в последних судорогах. Его маска и плащ валялись там, где он их бросил,- на полу. И каждая ниточка его одежды, каждая черта его своеобразного лица были в точности моими собственными!

То был Уилсон, но с его уст уже не слышалось и шепота, и я подумал, что и сам могу сказать за него:

«Ты победил, а я проиграл. Но отныне ты тоже мертв - мертв для мира, для небес, для надежды! Во мне погас твою жизнь, и, присмотревшись к моей смерти,- ведь я - это ты,- ты увидишь, как безжалостно ты убил сам себя».

Книга: Эдгар Аллан По Рассказы Переводы разные

СОДЕРЖАНИЕ

1. Эдгар Аллан По Рассказы Переводы разные
2. РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В БУТЫЛКЕ © Украинский перевод....
3. СВИДАНИЕ © Украинский перевод. Ю. Я. Лисняк, 1992....
4. БЕРЕНИКА © Украинский перевод. Ю. Я. Лисняк, 1992....
5. МОРЕЛЛА © Украинский перевод И. Есть. Бояновська, 1992....
6. УДИВИТЕЛЬНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ГАНСА ПФААЛЯ © Украинский перевод. М....
7. КАК Я БЫЛ СВЕТСКИМ ЛЬВОМ © Украинский перевод. Ю. Я....
8. КОРОЛЬ ЧУМА Повествование с аллегорическим смыслом ©...
9. ТЕНЬ Притча © Украинский перевод. О. В. Фешовец,...
10. КАК ПИСАТЬ БЛЕКВУДСЬКУ СТАТЬЮ © Украинский...
11. ТРАГИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ (КОСА ВРЕМЕНИ) © Украинский перевод. Ю....
12. ТИШИНА Притча © Украинский перевод. В. И. Шовкун,...
13. УИЛЬЯМ УИЛСОН © Украинский перевод. М. Б. Габлевич,...
14. ЧЕРТ НА КОЛОКОЛЬНЕ © Украинский перевод. Ю. Я. Лисняк,...
15. ПАДЕНИЕ ДОМА АШЕРІВ © Украинский перевод. В. В....
16. ДЕЛЕЦ © Украинский перевод. Л. Н. Маевская, 1992....
17. ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ © Украинский перевод. И. Е. Бояновська,...
18. ЭЛЕОНОРА © Украинский перевод В. Б. Носенко, 1992....
19. УБИЙСТВА НА УЛИЦЕ МОРГ © Украинский перевод, М. Г....
20. В ПЛЕНУ МАЛЬСТРЕМУ © Украинский перевод. О. М....
21. ОСТРОВ ФЕИ © Украинский перевод. О. В. Фешовец, 1992....
22. НЕ ЗАКЛАДАЙСЯ С ЧЕРТОМ НА СОБСТВЕННУЮ ГОЛОВУ Повествование с...
23. ТРИ ВОСКРЕСЕНЬЯ НА ОДНОЙ НЕДЕЛЕ © Украинский перевод....
24. ПРОПАСТЬ И МАЯТНИК © Украинский перевод. Г. И. Доценко,...
25. ОВАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ © Украинский перевод. Л. Н....
26. МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ © Украинский перевод. Л. Н....
27. СЕРДЦЕ стало не таким © Украинский перевод. В. И. Шовкун,...
28. ЗОЛОТОЙ ЖУК Украинский перевод. Г. И. Доценко, 1992....
29. ЧЕРНЫЙ КОТ © Украинский перевод, Л. Н. Маевская,...
30. МОШЕННИЧЕСТВО КАК ТОЧНАЯ НАУКА © Украинский перевод....
31. ПОХИЩЕННЫЙ ЛИСТ © Украинский перевод. Г. И. Доценко,...
32. ОЧКИ © Украинский перевод. О. М. Мокровольський,...
33. ПОХОРОНЕНЫ ЗАЖИВО © Украинский перевод. Ю. Я....
34. АНГЕЛ УДИВИТЕЛЬНОГО Фантастический этюд © Украинский...
35. ПРОДОЛГОВАТЫЙ ЯЩИК © Украинский перевод. Л. Н. Маевская,...
36. ЭТО ТЫ © Украинский перевод. Ю. Я. Лисняк, 1992. Я...
37. ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ЯКВАСА ТАМА, ЭСКВАЙРА (бывший...
38. РАЗГОВОР С МУМИЕЙ © Украинский перевод. О. М....
39. ЧЕРТИК ПРОТИВОРЕЧИЯ Украинский перевод. И. Есть. Бояновська,...
40. СИСТЕМА ДОКТОРА СМОЛЛА И ПРОФЕССОРА ПІРІА © Украинский...
41. ПРАВДА ОБ ИСТОРИИ С МИСТЕРОМ ВАЛЬДЕМАРОМ © Украинский...
42. СФИНКС © Украинский перевод. О. М. Мокровольський,...
43. БОЧОНОК АМОНТИЛЬЯДО © Украинский перевод. В. И....
44. МУЗА АРНГЕЙМ, ИЛИ ДЕКОРАТИВНОЕ САДОВОДСТВО © Украинский...
45. MELLONTA TAUTA(1) © Украинский перевод. В. В....
46. ФОН КЕМПЕЛЕН И ЕГО ОТКРЫТИЕ © Украинский перевод. М....
47. ЖАБКА © Украинский перевод. А. В. Онишко, 1992....
48. ПРИМЕЧАНИЯ МЕТЦЕНГЕРШТАЙН Дизраэли Исаак...

На предыдущую