lybs.ru
В общей кобылы лысый хребет. / Украинская народная мудрость


Книга: А. Генри Рассказы


Город без происшествий

Полны спеси города

Ведут жаркие споры,

Что те - от горного хребта,

А те - от просторов морских.

Г. Киплинг

Можете вы себе представить роман о Чикаго, Буффало, или, скажем, Нэшвилл (штат Теннесси)? В Соединенных Штатах есть трое городов, о которых пишут: Нью-Йорк, конечно, потом Новый Орлеан, и - лучшее из всех - Сан-Франциско.

Фрэнк Норрис

Восток - это Восток, а Запад - это Сан-Франциско, так считают калифорнийцы. Калифорнийцы - это отдельная раса, они - не просто жители штата. Это южане Мероприятия. Жители Чикаго не менее преданы своему городу; но если вы спросите их, почему, они, заикаясь, мимритимуть что-то о рыбе из озера и о новый дом общества «Чудаков». Калифорнийцы же начнут рассказывать со всеми подробностями. [199]

Прежде всего, пока вы будете думать о свои счета за уголь и о шерстяное белье, они добрых полчаса говорить о благодатный климат. А когда, ошибочно восприняв ваше молчание за одобрение, потемнели сильнее, так разрисуют город Золотых Ворот, словно то вкийсь Багдад Нового мира. Ну, скажем, насчет этого возражений нет. Но, дорогие мои кузены (по Адаму и Еве), опрометчивым будет тот, кто, ткнув пальцем в географическую карту, скажет: «А вот в этом городе нет ничего романтического... Что здесь может случиться?» Дерзко и безрассудно было бы одной фразой бросить вызов истории, романтике и издательству «Рэнд и Мак-Нелли»(1).

«Нэшвилл. Город, торговый порт и столица штата Теннесси. Расположено на реке Камберленд и на перекрестке двух дорог. Важнейший центр образования на Юге».

Я вышел из поезда в восемь вечера. Бесполезно полистав словарь в поисках подходящих прилагательных, я вынужден был обратиться к фармакопее.

Возьмите лондонского тумана тридцать процентов, малярии десять процентов, светильного газа двадцать процентов, росы, собранной рано утром на кирпичные, двадцать пять процентов, жимолости пятнадцать процентов. Смешайте.

Эта смесь даст вам некоторое представление о нешвіллську мороси. Не такая пахучая, как шарики нафталина, и не такая густая, как гороховый суп, но ничего - люди дышат.

Я поехал в гостиницу каким-то рыдваном. Немало усилий пришлось мне приложить, чтобы не взобраться, как Сидней Картон (2), на его крышу. Телегу тащила пара допотопных животных, на передке сидело что-то темное, но уже вырванное из тьмы рабства.

(1) Издательство, которое выпускало географические карты, атласы и путеводители.

(2) Герой романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городов».

Я устал и хотел спать. Поэтому, добравшись до отеля, быстренько заплатил пятьдесят центов, как потребовал извозчик, И, ей-богу, почти столько же прибавил на чай. Я знал привычки людей этой породы и не имел никакого желания слушать его калякание про бывшего хозяина и о том, что было «до войны».

Отель был одним из тех, что рекламируют как «заново облицованы». Это значит: на двадцать тысяч долларов новых [200] мраморных колонн, кафеля, электрических люстр и медных плевательниц в вестибюле, а также новое расписание движения поездов и литографии с видами окрестных гор - в каждом просторном номере наверху. Администрация вела себя безупречно, была внимательна, утонченно вежливой; прислуга медленная, как черепаха, и добродушная, как Рип ван Вінкль(1). А кормили так, что ради этого стоило проехать тысячу миль. Во всем мире вряд ли есть гостиница, где оказывали бы такую куриную печень «en brochette» (2).

(1) Герой новеллы Уошінгтона Ирвинга.

(2) На вертеле (франц.).

Во время обеда я спросил официанта-негра, что делается у них в городе. Он какую-то минуту сосредоточенно думал, потом ответил:

- Видите ли, босс, я думаю, что после захода солнца здесь ничего не делается.

Солнце уже зашло - давно утонуло во мгле. Итак, этого зрелища я не увижу. Но я вышел на улицу, под дождь, в надежде все-таки что-то увидеть.

«Он построен на неровном месте. Улицы освещаются электричеством. Ежегодно тратится энергии на 32 470 долларов».

Выйдя из отеля, я сразу стал свидетелем расовых беспорядков. На меня хлынула толпа то бедуинов, арабов, зулусов, вооруженных... Правда, я почувствовал облегчение, когда увидел, что они вооружены не винтовками, а плетьми. И еще я заметил смутные очертания каравана темных и неуклюжих экипажей и, услышав успокаивающие восклицания: «Любой конец города, босс,- пятьдесят центов», сообразил, что я не жертва, а всего-навсего клиент.

Я шел по длинным улицам, и все они вели вверх. Мне было интересно, как они потом спускаются. На главных улицах я кое-где видел освещенные лавки; видел трамвай развозил во все концы города уважаемых горожан; видел пешеходов, которые практиковались в искусстве поддерживать разговор; слышал всплески унылого смеха, доносившимся из павильона, где подавали мороженое. «Неглавные» улицы, казалось, стремились очаровать миром и уютом, царившим под их крышами. Во многих домиках за целомудренно задернутыми занавесками светились огни, кое-где аккуратно и доброзвичайно бренчал рояль. Действительно, здесь «мало что делалось». Я пожалел, что не вышел до захода солнца. И вернулся в отель. [201]

«В ноябре 1864 года отряд конфедератов генерала Гуда двинулся на Нэшвилл, где и окружил части правительственных войск под командованием генерала Томаса. Последний аробив вылазку и в жестоком бою разбил южан».

Всю свою жизнь я был свидетелем и поклонником удивительной меткости, которой достигают южане в мирных боях, сплевывая табак. Но в этом отеле меня ждал сюрприз. В большом вестибюле было двенадцать новых, ярких, емких, импозантных медных плевательниц, таких высоких, что их можно было бы назвать урнами, и таких широких, что за пять шагов лучшая из подающих женской бейсбольной команды, наверное, смогла бы попасть мячом в любую из них. И хоть здесь неистовствовала ожесточенная битва, враги не были побеждены. Они стояли блестящие, новые, важные, емкие, нетронутые. Но - боже праведный! - кафельная пол, великолепная кафельная пол! Я невольно вспомнил битву под Нэшвиллом и, по своей глупой привычке, сделал некоторые выводы относительно унаследованной меткости.

Здесь я впервые увидел майора (неуместная вежливость) Кесуела. Взглянув на него, я сразу понял, что это за один. Мой давний друг А. Теннисон сказал, как всегда, метко:

«Пророческое, прокляни болтливого языка.

И прокляни британского паразита-крысы».

Рассмотрим слово «британский» как такое, что подлежит замене ad libitum(1). Крыса всегда остается крысой.

(1) По желанию (лат.).

Этот человек шастал по отелю, словно голодная собака, что забыл, где он закопал кость. У него было широкое, мясистое, красное лицо, сонной массивностью похоже на лицо Будды. Он имел только одну привлекательную черту - был тщательно выбрит. Пока муж пользуется бритвой, печать зверя не ляжет на его лицо. Думаю, если бы в тот день он не побрился, я бы пренебрег его авансами и в уголовном летописи мира не было бы записано еще одно убийство.

Я стоял в пяти шагах от одной из плевательниц, когда майор Кесуел открыл по ней огонь. Мне стало наблюдательности, чтобы понять, что нападающая сторона пользуется пулеметом Гетлінга, а не какой-то там малокаліберною винтовкой. Поэтому я быстро сделал шаг в сторону, и это дало майору повод извиниться передо мной как представителем [202] мирного населения. Он был как раз разговорчивый. За четыре минуты майор стал моим приятелем и потащил меня к бару.

Хочу предостеречь, что и сам я южанин, но не по специальности или ремеслом. Я избегаю галстуков-шнурков, шляп с опущенными полями, черных сюртуків «принц Альберт», разговоров о количестве тюков хлопка, уничтоженных генералом Шерманом, и жевание табака. Когда оркестр исполняет «Дикси»(1), я не плещу в ладони. Я удобно усаживаюсь в кожаном кресле, заказываю еще бутылку пива и мечтаю...

Майор Кесуел стукнул кулаком по стойке, и ему, словно эхо, откликнулась первая пушка на форт Семтер (2). Когда же его речь о Гражданской войне взорвалась последним залпом на Аппоматоксі(3), у меня затеплилась надежда. Но тут он перешел на родословные деревья и доказал, что Адам был всего троюродным братом семьи Кесуел, да и то только в боковой ее ветви. Покончив с генеалогией, Кесуел, на большое мое отвращение, принялся болтать про свои семейные дела. Вспомнил свою жену, проследил ее походженя вплоть до Евы и яростно опроверг слухи о том, что она якобы имеет какие-то родственные связи со страной Нод...

(1) Песня, которую во время Гражданской войны в США пели южане, стала гимном армии южан.

(2) Форт, где начались боевые действия Гражданской войны.

(3) Река, на берегах которой закончились основные боевые действия Гражданской войны.

У меня возникло подозрение, что майор затеял весь этот шум-гам, чтобы я забыл, что напитки заказал он,- надеялся, что, озадаченный балачкой, я заплачу за них. И когда мы выпили, он швырнул на стойку серебряного доллара, то аж зазвенел. После этого мне не оставалось ничего другого, как заказать еще. Расплатившись, я решительно попрощался с ним; с меня было достаточно его общества по самую завязку. Но он все-таки успел громко похвастаться доходами своей жены и показать мне полную горсть серебряных монет.

Когда я подошел к конторе по ключ, клерк вежливо сказал:

- Если этот Кесуел вам надоедает и вы поскаржитесь, мы его вытурим. Невыносимая лицо, забулдыга, без определенных средств к существованию, хотя у него, как правило, и водятся деньги. К сожалению, мы не имеем законных оснований выкинуть его отсюда.

- Нет, зачем же,- ответил я.- У меня нет уважительных причин жаловаться на него. Но хочу заметить, что я и [203] действительно не ищу его общества. Ваш город,- вел я дальше,- видимо, очень тихое. Какие утехи, приключения или развлечения вы можете предложить гостю?

- Ну, скажем, сэр,- сказал клерк,- в следующий четверг будет шоу. Там... А впрочем, я поищу объявление, и вам его принесут в номер, когда будут подавать воду со льдом. На ночи.

Зайдя в свою комнату, я выглянул в окно. Было около десяти, но передо мной лежало уже заніміле город. Еще мрячило, где-не-где мелькали огоньки, но так далеко друг от друга, как сухари в сладкой булке, что продается на дамском благотворительном базаре.

«Тихое место,- подумал я, когда мой первый башмак упал над головой постояльца, жившего в комнате внизу. В здешнем жизни нет того, что придает яркости и разнообразия городам Запада и Востока. Это просто обычное себе, хорошее, скучное, деловой город».

«Нэшвилл занимает одно из первых мест среди промышленных центров страны. Это - пятый обувной рынок Соединенных Штатов. Крупнейший на Юге поставщик конфет и печенья. Ведет широкую оптовую торговлю мануфактурой, бакалеей и аптекарскими товарами».

Надо рассказать вам, как я попал к Нэшвилла. Поверьте, что это отступление так же скучен для меня, как и для вас. ехал я в другое место по своим делам, но «Северный литературный журнал» дал мне поручение заглянуть сюда, чтобы наладить личные связи с одним его внештатным сотрудником. Эдером или Эдер.

Эдер (редакция ничего не знала об этом авторе, разве что его почерк) прислал лишь несколько эссе (утраченное искусство) и стихов. Полистав их во время завтрака, редактор одобрительно чертыхнулся, а потом отправил меня, поручив что уговорить этого Эдера и законтрактовать скопом всю его (или ее) литературную продукцию по два цента за слово, пока какой-то другой издатель не предложил ему (или ей) десять, а то и двадцать.

На следующее утро в девять, съев куриную печень «en brochette» (непременно отведайте, когда попадете в этот отель), я вышел под дождь, конца которому не было видно. На первом же углу наткнулся на дядю Цезаря. Это был грузный негр, старый од пирамид, совершенно седой, с лицом, что напоминало мне сначала Брута, а за мгновение [204] покойного короля Сеттівайо(1). Особенно необычным было его пальто - такого я еще никогда не видел и, видимо, никогда не увижу. Оно доходила ему до щиколоток, было когда-серое, как военная форма южан. Однако дождь, солнце и годы так поплямили его, что рядом с ним плащ Иосифа (2) показался бы бледной гравюрой в одну краску. Я так подробно описываю это пальто за то, что оно играет роль в последующих событиях, до которых мы никак не можем дойти, ведь трудно себе представить, что в Нэшвилле может произойти какое-то событие.

(1) Вождь зулуського племени (впоследствии - король зулусов), который боролся против английских колонизаторов.

(2) Библейский персонаж Иосиф носил разноцветный одежду - так велел его отец Іакков, который очень любил сына.

Пальто, наверное, было когда-офицерской шинелью. Капюшона на нем уже не осталось. Спереди шинель некогда была благородно украшенная галуном и кистями. И квасцы, и кисти тоже давно исчезли. Вместо них был тщательно пришитый, видимо, его пришила какая-то еще не умерла черная «мамми», новый галун, замысловато скрученный из обыкновенной веревки. Веревка потерлась и розсукалася. Этот нелепый произведение, на который потратили столько труда, казалось, должен был стать заменителем потерянной великолепия, поскольку веревку пришили по кривой, которая осталась от бывшего галуна. А в довершение смешного и жалкого вида одежды все пуговицы на ней были оборваны. Остался только один - второй сверху. Пальто завязывалось шнурками, которые были протянуты в петле в одной поле и грубо проткнутые дырки во второй. На свете еще не было наряда, так фантастически разрисованного и помережаного такой силой оттенков. Один-единственный пуговица, желтый, роговой, величиной с полдоллара, был пришит толстым шнуром.

Негр стоял возле кареты, такой старой, что, вероятно, еще Хам, выйдя из ковчега, запрягал в нее пару животных и занимался своим візницьким промыслом. Когда я подошел, негр открыл дверцу, достал метелку из перьев, помахал ею для приличия и сказал глухим, низким голосом:

- Прошу, cap. Карета чистая, ни пылинки. Прямо с похорон, cap.

Я понял, что ради таких торжественных оказий, как похороны, кареты здесь убирают особенно тщательно. Осмотрев улицу и шеренгу ридванів край тротуара, я убедился, что выбора нет. В своем блокноте я нашел адрес Эдера.

- Мне надо на Джессамайн-стрит, номер восемьсот [205] шестьдесят один,- сказал я и уже поставил ногу на приступку.

Но в тот же момент толстая, длинная, как у гориллы, рука старого негра преградила мне вход. На его массивном, мрачном лице мелькнула подозрение и враждебность. Потом, скоро оправившись, он подобострастно спросил:

- А чего вы туда едете, босс?

- А тебе что до того? - ответил я довольно резко.

- Ничего, cap, ничего. Только и улица слишком тихая, по делу туда никто не ездит. Прошу, садитесь. Сиденье чистое, я прямо с похорон, сэр.

Было туда, видимо, мили полторы. Я не слышал ничего, кроме жуткого грохота старинной кареты по неровной мостовой. Я ничего не чувствовал, кроме мелкого дождика, проникнутого теперь запахом угольного дыма и чего-то вроде смеси дегтя с цветами олеандра. Единственное, что я видел сквозь залитые дождем окна, это две шеренги мрачных зданий.

«Город занимает площадь 10 квадратных миль, общая длина улиц 181 миля, из них забрукованих - 137 миль; магистрали водопровода, строительство которого обошлось в 2 000 000 долларов, составляют 77 миль».

Дом 861 на Джессамайн-стрит был полуразвалившийся особняк. Он стоял шагах в тридцати от улицы закрыт роскошной кучей деревьев и непідстрижених кустов; ряд самшитовых кустов вдоль забора почти совсем закрывал его. Калитка держалась на веревочной петли, наброшенной на ближайший столбик забора. Поэтому, кто добирался за забор, становилось понятно, что дом под номером 861 - это лишь скелет, тень, призрак былого величия и великолепия. Но в рассказе я еще не добрался туда.

Когда карета перестала грохотать и утомленные четвероногие остановились, я отчислил негру пятьдесят центов и с приятным ощущением собственной щедрости добавил еще двадцать пять. Он не взял денег.

- Два доллара, cap,- сказал он.

- Почему же это? - спросил я.- Я прекрасно слышал твои крики возле отеля: «Пятьдесят центов в любой конец города».

- Два доллара, cap,- упрямо повторил он.- Это очень далеко от отеля.

- Это в пределах города, это не за городом,- доказывал я.- Не надейся, что ты подцепил зеленого янки. Видишь те [206] горы,- вел я дальше, показывая на восток (хоть и сам за дождем ничего не видел),- то знай, что я родился и вырос там. А ты, глупый старый негр, неужели не умеешь распознавать людей?

Угрюмое лицо короля Сеттівайо смягчилось.

- Вы с Юга, cap? Это ваши ботинки ввели меня в заблуждение: для джентльмена с Юга у них слишком острые носы.

- Теперь, думаю, стоимость проезда будет пятьдесят центов? - неумолимо спросил я.

На его лице снова на мгновение мелькнул выражение жадности и враждебности.

- Босе,- сказал он.- Пятьдесят центов правильная плата, но мне нужны два доллара, cap. Непременно два доллара. Не то, чтобы я требовал их у вас, cap, когда я уже знаю, откуда вы. Я так говорю только потому, что мне позарез нужны два доллара сегодня вечером... А дела идут скверно.

Теперь его тяжелое лицо озаряли спокойствие и уверенность. Ему повезло больше, чем он надеялся. Вместо зеленого новичка, который не знает таксы, он наткнулся на старожила.

- Ой, ты же бесстыжий старый мошенник,- сказал я, опуская руку в карман.- Тебя следовало бы сдать в полицию.

Впервые я увидел его улыбку. Он знал. Прекрасно знал. Знал от самого начала.

Я дал ему две долларовых бумажки. При этом обратил внимание, что один из них побывал в переделках. Правый верхний рожок его было оторвано, и, кроме того, он был растерзан посередине и склеен. Полоска тоненького голубой бумаги, наклеенная вдоль разрыва, делала купюру пригодной для дальнейшего употребления.

И хватит уже про этого африканского бандита; он был счастлив; я поднял веревочную петлю и открыл скрипучую калитку.

Как я уже говорил, передо мной был только скелет дома. Малярная щетка уже лет двадцать не касалась его. Я не мог понять, как это до сих пор сильный ветер не смел его, как карточной домик, пока не обратил внимания на деревья, тесно росли вокруг,- деревья, которые видели битву при Нэшвилле, но все еще протягивали свои ветви до дома, защищая его от ветра, врагов и холода.

Азалия Эдер - седая женщина лет пятидесяти, потомок кавалеров, худая и слабенькая, похожа на свое жилье, [207] одета в платье, дешевле и аккуратнее от которого я никогда не видел, встретила меня с простотой королевы.

Гостиная показалась мне величиной с квадратную милю, потому что в ней не было ничего, кроме нескольких рядов книг на неокрашенных белых сосновых полках, одеяла из лоскутков материи, разбитого мраморного стола, волосяной дивана без волоса и двух или трех стульев. Та еще была картина, нарисованная цветными карандашами - букетик садовых анютиных глазок. Я огляделся, ища портрет Эндрю Джексона(1)и висячую корзинку из сосновых шишек, но их не было.

(1) Президент США в 1829-1837 гг.

Я поговорил с Азалией Эдер и немного хочу рассказать вам. Дитя старого Юга, она была бережно взлелеянная в парниковых условиях. ее знания были неширокие, но по-своему глубокие и удивительно оригинальные. Она воспитывалась дома, и ее представление о мире основывались на умозаключениях и интуиции. Из таких людей и состоит немногочисленная, но ценная и уникальная порода эссеистов. Пока она говорила, я старался смахнуть с рук, хоть его и не было, порох от кожаных корешков Лемба, Чосера, Хезліта, Марка Аврелия, Монтеня и Худая. Какая она была замечательная, эта Азалия Эдер! Какая ценная находка! В наши дни все знают так много - слишком много! - о настоящей жизни.

Я сразу понял, что Азалия Эдер очень бедная. «У нее есть дом и есть во что одеться, но больше, видно, ничего нет»,- подумал я. Поэтому, разрываясь между своими обязанностями перед журналом и преданностью поэтам и есеїстам, которые сражаются против генерала Томаса в долине Камберленд, я слушал ее голос, который звучал, как клавикорды, и понимал, что не смогу заговорить о контракте. В присутствии девяти муз и трех граций не так-то просто свести разговор до двух центов. «Придется приехать еще раз, когда я настроюсь на коммерческий лад». И все-таки я сказал ей о цели своего приезда, и деловой разговор было назначено на три часа следующего дня.

- Ваш город,- сказал я, собираясь уже идти (в такие минуты всегда говорят банальные фразы),- наверное, очень тихое, спокойное, можно сказать, семейный город, где редко происходит что-то необычное.

«Оно поддерживает с Западом и Югом интенсивную торговлю железными изделиями, и его мельницы пропускают ежедневно более 2000 баррелей зерна». [208]

Азалия Эдер, казалось, о чем-то задумалась.

- Я никогда не думала о нем с этой точки зрения,- сказала она с какой-то присущей ей напряженной откровенностью.- Разве приключения не случаются именно в тихих, спокойных местах? Мне кажется, что при сотворении мира, если бы кто-то уже в первый понедельник высунулся из окна, то услышал бы, как падают комья земли с божьей лопаты, которой он громадив эти вечные горы. А к чему свелось громкое начинание мировой истории? Я говорю про вавилонскую башню. До двух-трех страниц на эсперанто в «Северо-американском обзоре».

- Да,- глупо ответил я,- человеческая природа везде одинакова, но в некоторых городах как-то больше разнообразия... э-э-э... больше драматизма и движения и... э-э... романтики.

- То так кажется,- заметила Азалия Эдер.- Я много раз путешествовала вокруг света на золотом воздушном корабле, крыльями которого были книги и мечты. Я видела (во время одной из таких воображаемых путешествий), как турецкий султан собственноручно задушил веревкой одну из своих женщин за то, что она открыла лицо на людях. Я видела, как один мужчина в Нэшвилле порвал на лоскуты билеты в театр, потому что его женщина собиралась пойти туда, закрыв лицо слоем рисовой пудры. В китайском квартале Сан-Франциско я видела, как девушку-рабыню Синг медленно погружали в кипящее миндальное масло, дюйм за дюймом, заставляя поклясться, что она больше никогда не встретится со своим любимым американцем. Она сдалась, когда кипящая масло достигло на три дюйма выше колен. Я видела, как недавно на вечеринке от Кити Морган одвернулися семь лучших школьных подруг, потому что она вышла замуж за маляра. Кипящая масло доходила ей до самого сердца, но посмотрели бы вы, с какой очаровательной улыбкой она шла от стола к столу. О да, это скучное город. Здесь только красные кирпичные дома, которые растянулись на несколько миль, только грязь, лавки и склады древесины.

Кто-то осторожно постучал с черного хода. Азалия Эдер вежливо извинилась и пошла узнать, кто это. Вернулась через три минуты, ее глаза блестели, на щеках проступил легкий румянец, казалось, она помолодела на десять лет.

- Вы должны выпить у меня чашечку чая с пирожными,- сказала она.

Потом взяла маленький металлический колокольчик и позвонила. [209]

Зашла девочка-негритянка лет двенадцати, босая, не очень опрятная, засунув в рот большой палец, грозно вирячила на меня глаза.

Азалия Эдер достала из маленького потертого кошелька бумажного доллара - доллара с оторванным правым верхним рожком, растерзанного посередине и склеенного полоской тоненькой голубой бумаги. Без сомнения, это была одна из тех купюр, что я дал разбойнику-негру.

- Збігай, Импи, к магазину мистера Бекера на углу,- сказала Азалия Эдер, давая девочке доллара,- и возьми четверть фунта чая - того, что он всегда мне присылает,- и на десять центов пирожных. Поскорей. У нас именно вышел весь чай,- объяснила она мне.

Импи вышла через заднюю дверь. Не успел еще стихнуть топот босых ее ног на крыльце, как дикий вопль - я был уверен, что то кричала она,- раздался в пустом доме. Потом глухой хрипловатый голос разъяренного мужчины смешался с писком и неясным белькотінням девочки.

Азалия Эдер встала, не выражая ни тревоги, ни удивления, и вышла. Еще около двух минут я слышал хрипловатое мужское бормотание, ругань и возню, потом Азалия Эдер спокойно вернулась и села в свое кресло.

- Это очень большой дом,- сказала она,- я сдаю более частую его пожильцеві. К сожалению, я вынуждена отменить приглашение на чай. В магазине нет того сорта чая, который я всегда беру. Мистер Бекер обещал достать мне его завтра.

Я был уверен, что Импи не успела еще одійти от дома. Поинтересовался, где здесь поблизости проходит трамвай, и распрощался. Уже где-то посреди дороги я вспомнил, что не спросил у Азалии Эдер, как ее настоящая фамилия. Ну, да все равно, завтра узнаю.

Того же дня я ступил на тропу порока, на которую привело меня этот город без приключений. Я прожил в нем только два дня, но за это время успел позорно наврать по телефону и стать соучастником в убийстве, соучастником post facturn, если есть такое юридическое понятие.

Когда я заворачивал за угол перед моим отелем, африканский извозчик, владелец многоцветного, единственного в своем роде пальто, перехватил меня, открыл тюремные двери своего передвижного саркофага, помахал метелкой из перьев и начал свое ритуальное:

- Прошу, босе, карета чистая, только что с похорон. Пятьдесят центов... [210]

Здесь он узнал меня и широко улыбнулся.

- Извините, cap... Это же вы - тот джентльмен, которого я возил утром. Спасибо вам, cap.

- Завтра в три часа мне снова надо быть на Джессамайн-стрит,- сказал я.- Если ты будешь здесь, я поеду с тобой. Ты знаешь мисс Эдер? - спросил я, вспомнив свой бумажный доллар.

- Я принадлежал ее отцу, судьи Едерові, cap,- ответил он.

- Кажется, она очень нуждается,- сказал я.- Небольшие в нее доходы, га?

Снова передо мной мелькнуло свирепое лицо короля Сеттівайо и тут же превратилось в лицо извозчика-вымогателя.

- Она не голодает, cap,- тихо молвил он.- У нее есть доходы... Да, у нее есть прибыль.

- Я заплачу вам пятьдесят центов за поездку,- сказал я.

- Вполне правильно, cap,- смиренно ответил он.- Это только сегодня мне надо было иметь два доллара, cap.

Я вошел в отель и соврал по телефону. Я протелеграфував издателю: «Эдер настаивает восьми центах слово». Ответ пришел такого содержания: «Соглашайтесь немедленно бестолочь».

Перед самым обедом «майор» Уэнтуорт Кесуел бросился ко мне с поздравлениями так радостно, словно я был его давний друг, с которым он сто лет не виделся. Я еще не встречал человека, который бы с первого взгляда вызвала у меня такую ненависть и которой так сложно было избавиться. Он застал меня возле стойки, поэтому я никак не мог выдать себя за непьющего. Я первый охотно заплатил бы за выпитое, но он был один из тех грязных пьяниц, выставляют себя напоказ, надоедливо лезут в глаза и требуют, чтобы каждый цент, который они тратят на свою прихоть, сопровождали музыка и фейерверк.

Сделав такую мину, будто дает миллион, Кесуел вытащил из кармана два бумажных доллара и бросил одного на стойку. И я снова увидел купюру с оторванным правым рожком, роздерту посередине и склеенную полоской тоненькой голубой бумаги. Это снова был мой доллар. Другого такого быть не могло.

Я зашел в свою комнату. Морось и тошнота мрачного южного города, где не бывает никаких событий, нагнали на [211]меня грусть и усталость. Помню, перед тем, как лечь, я подумал о таинственном доллар (в Сан-Франциско он стал бы прекрасной завязкой для детективного повествования). «Здесь, кажется, есть трест извозчиков, который имеет немало акционеров,- сонно подумал я.- И как быстро выдают в них ди-віденти! Интересно, что было бы...» - И я заснул.

На второй день король Сеттівайо был на своем месте и протрусив мои кости по мостовой к дому 861 на Джессамайн-стрит. Я велел ему ждать и, когда уволюсь, протрясти меня обратно.

Азалия Эдер была еще бледнее и тендітніша, чем накануне. Подписав соглашение (по восемь центов за слово), она побледнела, как мел, и вдруг начала сползать со стула. Без особых усилий я поднял ее, положил на старинную кушетку, а затем выбежал на улицу и окликнул пирату кофейного цвета, чтобы он позвал врача. С мудростью, которой я не подозревал в нем, негр оставил своих кляч и побежал, видимо, понимая, что терять времени нельзя. За десять минут он вернулся с почтенным, седым, толковым врачом. Несколькими словами (каждое - дешевле, чем восемь центов) я объяснил врачу, как попал к этому пустого таинственного дома. Он понимающе поклонился и спокойно обратился к старого негра:

- Дяденька Цезарю, збігай ко мне и скажи мисс Люси, чтобы дала кувшин свежего молока и полстакана портвейна. Поскорей. Только не лошадьми. Беги пешком - я хочу, чтобы ты вернулся еще на этой неделе.

Я убедился, что врач Меррімен тоже не доверяет скорости лошадей этого сухопутного пирата. Когда дядюшка Цезарь вышел, ступая неуклюже, но прытко, врач вежливо и в то же время очень внимательно осмотрел меня и, наконец, видимо, решил, что со мной можно говорить.

- Это от недоедания,- сказал он.- Другими словами - это следствие нищеты, гордости и голода. У миссис Кесуел много преданных друзей, которые были бы рады помочь ей, но она не хочет принимать помощи ни от кого, кроме этого старого негра дядюшки Цезаря, который когда-то принадлежал ее семье.

- Миссис Кесуел? - удивленно спросил я. Потом глянул на сделку и увидел, что она подписалась: «Азалия Эдер-Кесуел».

- Я думал, что она мисс Эдер,- сказал я.

- ...Которая вышла замуж за пьяницу, ни на что неудачливого бездельника, сэр,- добавил врач.- Говорят, он забирает [212] у нее даже те крохи, которыми ее поддерживает старый слуга.

Когда принесли молоко и вино, врач быстро привел Азалию Эдер к памяти. Она села и завела речь о красоте осенних листьев (именно стояла осень), о капризности его цветов. Мимоходом коснулась своего обморока и объяснила, что это следствие давней болезни сердца. Она лежала на диване, а Импи обмахивала ее веером. Провожая врача к двери, я сказал ему, что имею намерение и возможность выдать Азалии Эдер значительный аванс в счет будущего сотрудничества с журналом, и он, казалось, был доволен.

- Между прочим,- сказал он,- вам, возможно, будет интересно знать, что вас сюда привозил потомок королей. Дед старого Цезаря был королем в Конго. Вы могли бы заметить, что и у самого Цезаря королевская осанка.

Когда врач вышел, я услышал голос дядюшки Цезаря:

- Так что же это... он забрал у вас оба доллары мес Зале?

- Да, Цезарь,- раздался ее слабый ответ.

Войдя, я закончил с нашим будущим сотрудником денежные расчеты. На свой страх выдал ей авансом пятьдесят долларов, заверив ее, что это необходимая формальность для закрепления нашего соглашения. Потом дядюшка Цезарь отвез меня обратно в отель.

Здесь заканчивается та часть истории, свидетелем которой я был сам. Остальные - только перечень фактов.

Около шести часов я вышел на прогулку. Дядюшка Цезарь стоял на своем роге. Он распахнул дверцу кареты, помахал метелкой и завел свою нудную песню:

- Прошу, cap, пятьдесят центов в любой конец города. Карета чистейшая, cap, только что с похорон...

Но тут он узнал меня. Видимо, зрение его слабело. Пальто его забарвилось еще несколькими оттенками, веревка-шнурок еще более розсукалась, и последнюю пуговицу, желтый роговой пуговица, исчез. Жалким потомком королей был этот дядюшка Цезарь!

Часов за две возле аптеки я увидел возбужденная толпа. В пустыне, где никогда ничего не случается, это была манна небесная, и я протиснулся в середину группы. На импровизированном ложе из пустых ящиков и стульев покоились бренные останки майора Уентуорта Кесуела. Врач пытался обнаружить его нетленную душу, но пришел к выводу, что ее нет.

Бывшего майора нашли мертвого на глухой улице [213] и принесли в аптеку скучающие, жаждущие сенсации граждане. Все подробности свидетельствовали, что эта некогда человеческое существо выдержала отчаянный бой. Майор был негодяй и бездельник, а однако воин. Однако он проиграл. Кулаки его были сжаты так крепко, что никто не мог розціпити пальцы Добросердечные граждане, которые нашли его, пытались найти в своем лексиконе какое-то доброе слово о нем. Один внешне добродушный мужчина после долгих размышлений сказал:

- Когда Кесові было четырнадцать лет, он был в школе среди первых по правописанию.

Пока я стоял там, пальцы правой руки убитого, которая свисала из белого соснового ящика, розігнулись, и что-то упало возле моей ноги. Я спокойно наступил на это «что-то», а потом поднял его и сунул в карман. Я понял, что в последний борьбе его рука бессознательно схватила эту вещь и сжатая в предсмертной судороге.

В тот вечер в отеле главной темой разговоров, за исключением политики и сухого закона, была смерть майора Ке-суела. Я слышал, как кто-то сказал группе слушателей:

- По моему мнению, джентльмены, Кесуела убил один из этих негодяев-негров ради денег. Сегодня днем у него было пятьдесят долларов, он хвастался ими в отеле. А нашли его без денег.

На следующее утро в девять часов я уехал из Нэшвилла, и когда поезд шел по мосту через реку Камберленд, я вытащил из кармана желтого рогового величиной с полдоллара пуговицы, с которого еще свисали розсотані конце веревки, и выбросил его через окно в тихую мутную воду.

Хотел бы я знать, что теперь творится в Буффало?

Книга: А. Генри Рассказы

СОДЕРЖАНИЕ

1. О. Генри Рассказы
2. В антракте Майский месяц ярко озарял частный...
3. Комната на чердаке Сначала миссис Паркер показывает вам...
4. Жертвы любви Когда любишь Искусство, никакие жертвы не...
5. Фараон и хорал Сопи обеспокоенно заерзал на своей скамейке в...
6. Приворотное зелье Айки Шоенштайна Аптека «Голубой свет»...
7. Зеленые двери Представьте себе, что вы прогулюєтесь после обеда...
8. Неоконченное повествование Теперь мы уже не стонем и не...
9. Роман биржевого маклера Питчер, доверенный клерк в конторе...
10. Меблированная комната не усидчивы, суетливые, преходящи, как...
11. Короткий триумф Тильде Если вы не знаете «Закусочной и...
12. Пімієнтські блины Когда в долине реки Фрио мы объединяли...
13. Рождество с неожиданностью Чероки называли отцом-основателем...
14. Маятник - Восемьдесят первая улица... Выходите кому надо!...
15. Закупщик из Кактус-Сити Очень хорошо, что здоровый климат...
16. Чья вина? В качалке у окна сидел рыжий, небритый,...
17. Последний лист В небольшом районе на запад от площади...
18. Предвестник весны Задолго до того, как в груди тюхтіюватого...
19. Пока ждет автомобиль Когда начало смеркаться, в этот...
20. Комедия любопытства Вопреки утверждению всех желающих к...
21. Винодельня и роза Мисс Позе Керінгтон радовалась заслуженным...
22. Стриженый волк Джефф Питер, как только спор заходила...
23. Свиная этика Зайдя в курительного вагона...
24. Как скрывался Черный Билл Худощавый, сильный, червоновидий...
25. Миг победы Бенові Гренджеру, ветерану войны, двадцать...
26. Вождь краснокожих Казалось, что это выгодное дело. Но не...
27. Коловорот жизни Мировой судья Бинаджа Уїддеп сидел на...
28. Дороги, которые мы выбираем За двадцать миль на запад от...
29. Младенцы в джунглях как-То в Литл-роке крупнейший на...
30. Город без происшествий Полны спеси города...
31. День, который мы празднуем - В тропиках,- говорил Бибб...

На предыдущую