lybs.ru
У художников Божья искра в сердцах, в вождей Божья искра в глазах. / Андрей Коваль


Книга: ЛИНА КОСТЕНКО / Избранное


ЛИНА КОСТЕНКО / Избранное

Киев
Издательство художественной литературы „Днепр"

1989

ББК 84Ук7-5
К72

Книжка стихов и поэм известной украинской поэтессы содержит произведения, опубликованные в течение последних десятилетий, стихи из книг «Звездный интеграл» (1963) и «Княжа гора» (1972), которые в свое время не увидели света, а также новые стихи, составившие раздел «Инкрустации».

Редактор М. Н, Москаленко

Состав, художественное оформление, стихи, обозначенные в содержании *

ISBN 5-308-00376-9

Издательство «Днепр»

СКВОЗЬ ГОДЫ И ПЕЧАЛИ

И засмеялась ранняя весна: -- Пора! -
за Черным Путем, за Большим Лугом -
смотрю: мой прадед, и пра-пра, пра-пра -
все идут за тем, как за плугом.

За ланом лан, лан ланом и лан,
за Черным Путем, за Большим Лугом,
они уже в тумане - как туман -
все уже идут за тем, как за плугом.

Какая тяжелая у вечности походка! -
за Черным Путем, за Большим Лугом.
Такая своевольная, свободная, молодая -
неужели и я иду уже, как за плугом?!

И что зарю? Который засею лан?
За Черным Путем, за Большим Лугом.
Неужели и я в тумане - как туман -
и я уже иду за тем, как за плугом?..

Ой нет, еще рано думать о все.
Много дел еще в моей судьбе.
Когда меня снегами занесет,
тогда уже времени будет достаточно.

А пока что - ни просвета, ни дня.
Мир меня ловит, ловит... доганя!

Время пролетает с реактивным свистом.
Жонглирует будни святостью и свинством.

А я лечу, лечу, лечу, лечу!

- Григорий Саввич! - тихо шепчу.

Минає день, Минає день, минає день!
А где же мой сад божественных песен?

Вон видишь, кто сидит в том саду?
Неужели я с ним заведу разговор?

Неужели я съем то яблоко-гибрид,
что даже дух его мне надоел?!

...Ноги прикипели к постаменту, хлеб в сумке
окаменел.- Беда,- говорит Григорий Савич.-
Он меня таки поймал, этот мир, хорошо хоть,
что на том свете. Ничего, как-то оттолкнусь
от постамента, да и пойдем.

...Вот мы идем. Идем вдвоем с ним.
Шепчет лес: - Живая с каменным!

- Смотри, чудеса! - удивляется трава.-
Он каменный, а с ним идет живая!

И только люди зморщили лоб:

- Не может быть, чтобы такое было.

5

И их давно уже кто-то бы остановил И
...Тем временем мы проходим среди нив.

Никто не смел остановить нас.

...Тем временем мы проходим сквозь время.

Он твердо ставит каменную стопу.
Идем сквозь ночь, сквозь бурю в степи.
Сквозь дождь и снег,, дебаты и дебюты.
Мы в том, что нас не может быть.

s\

И

**

Страшный калейдоскоп:

в этот миг где-то кто-то погиб.
В это мгновение. В эту самую минуту. В каждую из минут.
Разбился корабль. Горят Гллапагоси.
И восходит над Днепром горькая звезда-полынь.

Где-то взрыв. Где-то вулкан. Развалюху. Заглада.
Кто-то целится. Кто-то упал. Кто-то просит:

«Не стреляй!и»
Не знал уже сказок Шехерезада.
Над Рейном не поет Лореляй.

Летит комета. Балуется ребенок.
Цветут лицо, страхом не стерты.

Благословенная каждое мгновение жизни
на этих всемирных косовицях смерти!

*

Відмикаю рассвет скрипичним ключом.
Черная ночь инкрустированная нежностью.
Горизонт поднимал багряным плечом
день -

как нотную страницу вечности.
Что сегодня?

Какой веселый фрагмент
с моей безумной судьбы?
Улыбается правда глазами легенд
и свобода - глазами неволе.

Любовь неповторима -

моя валторна.
Пути прощальные -

первая скрипка печали.
А в серые будни

буду бить, как в бубны.
Очень мне легко. Очень мне трудно.

Эволюция гусиных перьев.
Философий грязный нимб.
Слово-фамилия мнения теперь,
а чаще - ее псевдоним.

Так чего же я ищу и чем я жива?!
Велемовний мир, многолюдный.
Вы поэзия, стихи?

Или только слова?
У будущего абсолютный слух*

8

* «

Кроши,

ломай,

круши стереотипные
Они кричат, сопротивляются,- ломай!
Хоть давняя привычка с профилем Ксафишш
умоляет, плачет, просит: «Не трогай!»

Отбрось ее в мягкую дремоту спален.
Она тебе нелюба. Ты болиш.
Горы. Щезай в пожарах самосожжений,
в горьких руинах собственных пепелищ!

Обвуглюйся. С дьяволом играй в теннис,
Сверху на пепел в думах и летах.
Пусть вылетает не тот самый феникс,
а совсем другой, невероятный птица

11

**

Ищите цензора в себе.
Он там живет, дремучий, без бритья.
Он там сидит, как чертик в трубе,
и тихо изымал вам совесть.
Изнутри, понемногу, не за раз.
Все поснимал, где какая иконка.
И незаметно вынет вас - с вас.
Останется одна лишь оболочка.

12

ПЕСЕНКА С ВАРИАЦИЯМИ

И все на свете нужно пережить.
И каждый финиш - это, по сути, старт.
И заранее не надо гадать,
и по прошлому плакать не стоит.

Поэтому веселімось, люди добрые, на людях.
Пусть мелет мельница свою извечную дерть
Застряло сердце, как осколок в груди.
Ничего, все это вылечит смерть.

f Пусть будет все невиданное увидено.
Пусть будет все пробачене прощено.
Пусть будет возраст прожито как положено.
К сожалению, от нас ничего не зависит.
А надо жить. Как-то надо жить.
Это называется опыт, выдержка и закалка.
И заранее не надо гадать.
И по прошлому плакать не стоит.

Так, как есть. А может быть и хуже.
А может быть совсем, совсем плохо.
А пока разум от беды не згірк еще,-
не будь рабом и смейся, как Рабле!

Поэтому веселімось, люди добрые, на людях.
Пусть мелет мельница свою извечную дерть.
Застряло сердце, как осколок в груди.
Ничего, все это вылечит смерть.
Пусть будет все невиданное увидено.
Пусть будет все пробачене прощено.
Единственное, что от нас еще зависит,-
по крайней мере возраст прожить как положено.

13

Глазами ты сказал мне: люблю.
Душа составляла свой тяжкий экзамен.
Словно тихий звон горного хрусталя
несказанное осталось несказанным.

Жизнь шла, прошло тот перрон,
Кричала тишина рупором вокзальным.
Много слов написано пером.
Несказанное осталось несказанным.

Світали ночи, вечоріли дни.
Не раз кивнула судьба весами.
Слова как солнце сходили в мне.
Несказанное осталось несказанным.

14

**

Тень» сумерек» день золотой.

Плачут и молятся белые розы.

Может, это я* или кто» или ты

вот там сидит в уголке веранды.

Может, он плачет» а может, он ждет -
шаги послышались» скрипнула! калитка.
Может» он встанет, лбом придется,
там, на веранде, лбом к косяку.

Где же вы, те люди». что в доме жили?

Свет мой белый, какое здесь раздолье!

Грусть потомков - как танец пчелы,

танец пчелы к бессмертному поля.
Может» это уже через тысячу лет -
я и не я уже, разбуженное в генах»
здесь на земле я ищу хоть следует
рода моего в плачах и легендах!

Голос колодца, чего же ты замолчал?

Руки шелковиц, чего же вы застыли?

Окна забиты, и висит замок -

ржава сережка над кігтиком защелки.
Белый порог обила слякоть.
Кто там плачет в этом доме по ночам?
Может, живет там сама одиночество,
сучит пустоту в печь рогачами.

Может, это боль наша, а может, вина,

может, бальзам на заброшенные души -

воспоминание колодца и воспоминание окна,

воспоминание тропинки и дикой груши...

15

ВОЗВРАЩЕНИЕ ШЕВЧЕНКО

Ссылки, одиночество, солдатчина. Ничего.
Ничего - Оренбург. Ничего - Косарал.
Не жаловался. Молчал. Не плакал ни от чего.
Ничего, как жил и как-то не умирал.

Возвратился в Петербург, и вот в Петербурге -
после таких лет такого одиночества! -
овацию такое ему сделали друзья! -
когда он вошел.

И он не смог идти.

Он вдруг проникся к колонне.
Слеза почему-то набежала до век.
Потому что, знаете... с каторги в салоны...
не сразу улыбнется человек...

16

**

Я утром голос горлицы люблю.
Скрипучие тормоза первого трамвая
я забываю, совсем забываю.

Я утром голос горлицы люблю.,

и, может, это мне мерещится

тот несказанный камертон природы,

где звезды ясные и где тихие воды? -

Я утром голос горлицы люблю!

Я соскучилась по странным криком слова.
Моего народа веточка тернова.
Горячий лоб к оконному стеклу притулю.

Я утром голос горлицы люблю...

17

♦ ♦

Гроза проходила где-то рядом. Была молния,

то гром.
Дорога шла куда-то на Оаруч и лесах и травах

до колен.

Кувшинки ніжилось в озерах, качали ряску караси.
Задела молния по зелах, вплоть заключались они все.

Над миром белым, белым миром кто-то все спирали

перегрев.
А облака бежали, облака бежали и спотыкались об гром.

Гроза погримувала грозно* были мы с ней тет-а-тет.
Дрожала речушка рогозная, лодки прятала в камыш.

18

СТАРЫЙ ЧАСОВЩИК

Еще пароплавчики чаділи, словно утюги,
еще мы искали крем'яхи в песке,-
на границе действительности и сказки
стоял тот дом за облаками сирени.

Там жил дедок, который был похож на графа,
в галстуке черной, не как все деды.
В трельяжи отражена графин
была как сон колодезной воды.

Улыбкой детской фортуны
было для нас попасть в тот дом.
Там все было здорово и латунное,
и на рояле гномик там сидел.

Были там совы и какие-то личины.
Коты делали хищный променад.
Трельяж смотрел серебряными глазами
на все, что не хотело проминать.

А тот старый, точно Калиостро,
что-то прецизионное имея в руке,
смотрел в шкельце, как кобчик, остро,
и целился в винтики и зубцы.

Вокруг него время лежал навалом.
Пели птицы в стекло с куста.
А он, старик, сидел за штурвалом,-
в руках крутил маленький колесико.

Куда он плыл? Словно стоячее озеро,
за ним тускнел в сумерках трельяж.
Все механизмы угрожающе тикали,
и из тьмы кто-то говорил ему: «Приляг!»

В мерцании маятников медных,
скругленные, как глаза камбалы,
будильники заказчиков безслідних
на подоконнике тикали, шли.

19

Он даровал нам шкельця и брелоки.
Мы еще тогда не знали ни о чем.
Был тридцать седьмой. Он вслушался: шаги.
Некий заказчик снова не пришел.

Пожилая женщина вносила соломки
и, вся залитая золотым сиянием,
чего-то жгла в печи иконки,
поцеловав каждую перед тем.

Мне стояло в памяти годами,
как мы тогда не ведали о том,
чего старик дрожащими руками
ловил секунды золотое крылышко.

Хрупкий комод вивірчувала шашель.
Из уголка сиял серебряный образок.
Его душили воспоминания, и кашель,
и даже тот за окнами сирень.

И как зыбучий подсвечник на рояле,
где уже в свече догорает фитиль,
он был для нас уже почти нереален
этот древний загадочный дед.

Чего так смотрел и смотрел,
он мог смотреть и час, и два.
Когда один часики разбился,
он лишь погладил нас по голове.

Мы разминались во времени и в цросторі.
Ему было, пожалуй, уже века.
И набалдашник на старом костурі
уже забыл тепло его руки.

И дождь, и снег, и вьюга, и ветер.
Высоковольтная линия Голгофам.
На белое поле воронье букв
упадет как облака, целые тучи строф.

Новый век уже на горизонте,
и время новейшую создает красоту.
А ритмы мчатся - как всадники в поле.
А рима стихам запліта косу.

И в эпицентре логики и стресса,
где все смешалось - родное и чужое,
цінув ум возгласы прогресса,
душа древние сокровища стережет.

21

**

Я хочу на озеро Свитязь,
в туман таинственных лесов.
Оно мне возникло откуда-то,
у него сто сот голосов.
Оно мне светит и светит,
такое оно в мире одно.

- Я Свитязь, я Свитязь, я СвітязьІ
Неужели ты не слышишь меня? J

И голосом странным, мрачным,
как давний надтреснутый давім:

- Батурин, Батурин, Батурин! -
раздается мне вдогонку,

Я увидела реку вдруг.
Спрашиваю: - А кто же ты такая?

- Я Альта, я Альта, я Альта! -
тоненько плачет река.

22

ЦАВЕТ И НЕМ!

Сильви КАПУТ1КЯН

Сгорели их поселка, пропали их мулы.
Бредут, бредут изгнанники в дорогу неблизкую.
Чтобы язык свой родной их дети не забыли,
им буквы выводят армянки на песке.

А ветер, ветер, ветер!..

Какой знойный ветер!..
Обугленные лицо сечет, сечет, сечет!..
Только выведешь то слово с той вязи букв,
а слово же без корней, покатится, убежит.

И где, в какой пустыне, съедят его верблюды.
Забудут его дети, и вырастут немые.
Бредут, бредут изгнанники...

бредут бездомные люди...
Ни крова, ни приюта,- букварь им на уме!

Сгорели их храмы. Мужчины их убиты.
Утонули их колокола в озере Севан.
О, как им дальше жить? На том кровопролитии
не месяц в небе всходит - турецкий ятаган.

А ветер, ветер, ветер!..

Как терзает тот ветер!..
Куда их еще, изгнанников, судьба заведет?
Некогда писать тех маленьких букв.
Нечем писать. Нет писать где.

И только на привале, в те редкие хвилипи,
когда еще в свои тачки женщины не запряглись,
те армянские буковки выводят, как стебли,
и слезами поливают, и буквы принялись.

В песках пустили корень - а ветер, ветер, ветер!..
Бредут, бредут изгнанники в дорогу неблизкую!..

23

А везде по всей пустыне

тоненькие стебли букв,
как травы, прорастают в обжигающем песке,

их топчут сытые кони, звенят чужие стремена.

А буквы прорастают в легенды и песни.

«Цавет танем!» - как говорят, прощаясь, армяне,

Твоя боль беру на себя. Печаль твоя во мне,

СКАЗОЧКА
О ТРЕХ ВЕЛИКАНОВ

В чистом поле, в поле на раздолье,
где колосочки против солнца жмурятся,
Вернигора, Вернивода и Вернидуб -
три великаны -

собрались и сокрушаются.

- Мы великаны, мы великаны, мы великаны.
Мы оболтусы, мы оболтусы, мы оболтусы!

И сила, и сердце не скудное,
и сто веков ни умереть, ни заснуть,-
все верните, верните, верните, верните!
А уже пора было и перевернуть.

25

# *

*

В имении гетмана Ивана Сулимы,
в современном селе, что зовется Сулимовка,
до конских грив припадееі грудью,
промчались ребята - загудела брусчатка -

и только гривы... пыль... и свист...
лунких копыт оддаленілий цокот...
и мы... и степь... и желтый листопад...
и этих дворов предвечерние хлопоты...

И как поворачивал за солнцем подсолнух,
так долго вслед почему-то смотрели мы.
А что такого? Подростки на лошадях.»
В имении гетмана... Ивана Сулимы...

26

Бешеные темпы. Время не наша собственность.
Фантастика - не мечтал f Жголь Верп.
Кипит у нас в артериях сутасність.
Нас из металла виклепав модерн.

Душа принадлежит человечеству и эпохам.
Почему же ее так вдруг потрясли
осенние яблоки, грустно пахнут погребом,
и руки матери, что яблоки внесли??

27

**

Стоит в ружах золотая колыбель.

Голубые ресницы хата підпіма.

Мир непостижимый издалека и вблизи.

Начало в. А слова еще нет.

Еще дивен дым, и дом еще сказочная,

и еще никак ничего еще не зовут.

И облака, не привязанные к слову,

вот просто так - плывут себе л плывут.

Еще каждый пальчик сам себе Бетховен.

Еще все на свете хорошее и языков.

И светит солнце глазом загадочным.

Еще слов нет. Поэзия уже в.

28

ТРИ ПРИНЦЕССЫ

Словно волшебные декорации -
жасмин, розы и сирень.
Кузины мамины, три грации,
как три принцессы из сказок.

Какие же они были красивые,
три Лады-Лыбеди тогда!
И немножко-трішкц привередливы,
и очень-очень молодые.

К ним в гости мы приходили,
они жили через огород.
В тихий сад моего удивления,
где сливы звались ренклод!

Где скворец летает,

сойка лїтуе,
принцессы ходят среди клумб.
А их давно уже преследует
страшный безжалостный колдун.

Он поселился в их доме,
под звездопадом желудей.
Когда я вечером приехала
и слышала, как он шарудів.

В том часах кукушка с
он притаился в углу.
Она из окошка показалась,
никак не произнесет:

«Ку-ку!»

Над той гиркою деркучою
уже и не шевелится она,
потому что кто-то подкручивает, подкручивает
железные усы колдуна...

Стоят садов цветущие наводнения.
А я зайти туда боюсь.
Там три принцессы зачакловані
в седых сморщенных бабушек.

29

**

Мне всегда казалось, что в Греции

даже статуи теплые.
А сегодня передавали, что в Греции выпал снег.

Муза истории Клио, видимо, одморозила душу.

4

Бедные священные быки бога Гелиоса,

где же им теперь пастись -
на ракетной базе?!

и

ЗО

*

Мой первый стих написан в окапи,
на той сыпучей ед взрывов стене,
когда погубило звезды в гороскопе
мое детство, убитое на войне.

Лилась пожара вулканическая лава.
Горела хата. Ночь казалась днем.
И захлиналась наша переправа -
через Днепр - водой и огнем.

Гудела земля. Соседский плакал мальчик.
Крестилась баба, и кончался хлеб.
Задрожало тот вузесенький окопчик,
Где две семьи жались несколько суток.

О, иерший боль тех детских впечатлений,
какой он след на сердце остается!
Как невыразимое стихами не скажешь,
не немой сделается душа? И

Это уже было ни зайчиком, ни волкам,
кровавый мир, обугленная заря! -
а я писала чуть ли не осколком
большие буквы, только с букваря,-

тот первый стишок, прислонившись краю,
чтобы присвітила темноте война.
Какой он был, я уже не помню.
Снаряд упал - осыпалась стена.

М

ПАСТОРАЛЬ XX ВЕКА

Как их сносили с поля!

Набухли от крови ткани.

Трое их, пастушков. Павел, Саша и Степан.

Разбирали гранату. И никакая в жизни Ариадна

уже не выведет из горя тех матерей.

А степям

и

будут грудь печь те оставленные в поле гранаты,
то покиддя войны на топких следам стада.
Вот такие они ребята, курносые сельские аргонавты,
голубки, анциболи, хоть не роды!

их рвануло наотмашь. И брызнуло кровью в костер.
И несли их деды, которым не хотелось жить.
Под горой стояла беременная, как поле, мать.
И кричала и иметь:

- Хоть личико покажите его!

Личка уже не было. Косточками, омывшись кровью,
осміхалася шея с худеньких детских ключиц.
Хорошие дети были. Казацкого хорошего кроя.
Когда сносили их, даже солнце упало ниц.

Вечер был. И цвели под окнами мальвы.
Под руки держала тех матерей родня.
А одна разродилась, и стала шестой - мать.
А один был жив. Он умер на следующий день.

32

Юдоль плача, земля моя, планета,
голубая звезда* Ъ времени на плаву,
мой белый мир, крепкие твои сети,-
страдаю, мучаюсь, погибаю, а живу!

Страдаю, мучаюсь, и живу, и гиу,
благословляю боль твоих тенет.
Эту комочек тепла - во Вселенной - человека!
И Вселенная это - аквариум планет.

2 Л. В. Костенко 33

судьба

Приснился мне странный базар:
под небом, в чистом поле,
для разных людей,
для щедрых и скряг,
продавались разные Судьбы.

Одни были царевен не хуже,
а вторые - как бедные Миньоны.
Кто покупал себе Судьбу за гроши*
А кто - и за миллионы.

Некоторые счастьем своим платил.
Кое-кто платил совестью.
Кто - золотом золотым.
А некоторые - весьма сомнительным.

Судьбы-гадалки, тасуя дни,
до покупателей гребли.
Судьбы сами набивались мне.
И только одна отвернулась*

Я взглянула ей в лицо грустное,
душой позвала глаза.

- Ты все равно не возьмешь меня,-
сказала она неохотно.

- А может, возьму?

- Ты себе запомни,-
сказала она строго.-

За меня надо платить жизнью,
а я принесу тебе горе.

- Кто же ты такая?
Как твое имя?

Стоит такой платы?

- Поэзия - родная сестра моя.
Правда человеческая - наша мать.

34

И я ее приняла, как закон.
И чудо великое случилось:
прошла ночь. И кончился сон.
Л Судьба мне осталась.

Я выбрала Судьбу себе сама.
И что со мной не случится -
у меня никаких претензий нет:
к Судьбе - мобї избранницы*

Те, что рождаются раз в столетие,
умереть могут каждый день.

Пули капризные, как девушки,-
выбирают лучших.

Подлость последовательная, как геометрия,-
выбирает самых честных.

Тюрьмы гостеприимные, как могилы,-
выбирают необузданных.

Кровавые георгины растут над путем

в вечность.

Трепещут под ветром короткие обрывки жизни.
И только подвиг человеческого духа
доточить их к бессмертию.

36

НБЗНЯТИЙ КАДР
НЕСЫГРАННОЙ РОЛИ

Ивану МИКОЛАЙЧУКУ,

Его в лицо знали уже миллионы.
Экран приносит мировую славу.
Ждали съемки, залы, павільйонц,-
ждало все! !

Иван косил траву.

О, как вдохновенно он не умеет играть!
Как невольно он творит красоту!
Сорняк глушил георгины возле дома,
и в генах что-то взялось за косу.

Чернели окна судьбами чужими.
Иван косил аж где-то по коряге.
Кресты, аисты, мальвы и георгины
были его единственные зрители.

И не было на ивах телефона.
Русалки выглядели из рек.
Ежедневные старты киномарафона

несли на груди финише лент.

Где-то молнии - как бліци репортера,
проекция на тучу грозовую.
На плечи прыгнет слава, как пантера,-
он не заметил, потому что косил траву.

Іваночку! Ждет кинопленка.
Лишай косу у соседа на плетне.
Иди в кадр, экран - твой дом,

два измерения, и третий - в глубину.

Тебя ждут различные диковинки.
Корреспонденты стремятся интервью.
Москва. Гран-При. Овации в Париже!..
Иван косил в Халепья траву.

87

**

Не надо думать ничтожно.

Бессмертие в еще где-не-где.

Кто перевіяний, как верно,
в почву поэзии упадет.

И

Художнику не надо наград,
его судьба наградила.

Когда у человека в народ,
тогда она уже человек.

Же

УКРАИНСКОЕ АЛЬФРЕСКО

Цаи путем, при долине, возле старого граба,
где беда-белая хатка стоит в одиночестве,
живет там дед и баба, и курочка в них ряба,
она, видимо, несет им золотые яички.

Там полный двор любистка, цветут такие георгины,
и вишни черноглазые стоят до холодов.
Шатаются патлашки вдоль всей тропинки,
и уставший аист спускается на хлев.

Чье-то дитя приходит, берут его на руки<
А потом долго-долго на завалинке еще сидят.
Я знаю, дед и баба - это когда у внучки,
а в них соседские дети шелковицу едят.

Дорога и дорога лежит за тыквами,
И кто к кому едет тем путем золотым.
Последняя в мире сказка сидит под образами.
На цыпочках выглядят георгины через плетень...

39

НА СПИЛЯНОМУ ОСОКОРІ

Шел дед из городка, через гору, в свой поселок,
с тремя буханками хлеба шел в Маковщину.
Кратчайшая тропинка туда - проз кладбище.

Сел дед на спиляному осокорі, думал.

Зажег сигарету -- что это же ему восемьдесят час.

Закашлялся - а зимой будет скользко.

Натрусил пепла на колени - уже и осокорь спилили*

Оніно его дом, а здесь охітніше.

Так в доме же анікогісінько,
а тут и женщина, и соседи.

Звенят в ведрах ледяные кружочки*
Село в снегах, и тропинка ни с места.
Старенькая груша дышит на пальцы,
ей, наверное, снятся полные пригоршни груш.

ей снятся облака и июльские грозы,
чья-то душа, прозрачная при свече.
А окна спят, застеклил мороз им слезы*
В теплые края полетели ухваты.

Дождя и снега наглотался дымоход,
и забор упал, зачем городит?
Живет в той хате седой-седой воспоминание,
летом он под грушей сидит.

И дом, и забор, и груша среди двора,

и кияшиння черное где-не-где,

все вспоминает себя в свою лучшую пору.

И тропа, по которой уже только снег идет..*

41

♦ ♦

Стояла груша, зеленел лесок.
Стояло небо, странное и печальное.
У груши бур тоненький голосок,
она в детстве звала меня.

Мы с ней долго в поле говорили,
не слышали даже грохота дорог.
Мои тяжелые, мои ежедневные глыбы
старый Сизиф тем временем но.

Стояли мы друг против друга.
Ни с чем не таились, не хотели идти.
Она боялась осени холодной,
а я боялась шума и суеты.

Вдвоем мы с ней слушали кукушку.
И тучи шли, как нездешний дым.
Сизиф курил свою гіркущу люльку,
ему хотелось быть молодым,

42

♦ *

На конвертики домов

лето клеит окошка, как марки.
Непогашенные марки - беда еще не ставила штамп.
Пролетают над ними веки, тяжелые и облачка.
Я там тоже пролетаю, я тоже пролетаю там.

Опускаюсь на землю,

на сизый глобус капусты.
На самый полюс, где ходит жук, как пингвин.
Под сводами печали такая хорошая акустика.
Еле-еле коснешься, а все уже гудит, как колокол.

Ходит мать в огороде. И ластится плюшевый песим.
И никто еще не убит, не убит никто на войне.
Дикие гуси летят. Пролетает Ивасик-Телесик.
Все мосты еще кленовые. Все лошади еще вороне.

43

**
*

Счастливица, я имею немного неба
и две сосны в туманном окне.
А уже казалось, что живого нерва,
живого нерва не было во мне!

Уже душа не знала, где этот берег,
уже устала от всех кормиг.
В громе дня, в оркестрах децибел
мы уже были, как хор глухонемых.

И вдруг,- БожеІ - после того чаду
и тарапате, равной нулю,-
я слышу дождь. Он тихо плачет правду,
что я кого-то дальнего люблю.

И слышу тишину. И поют птицы.
Проходят люди хорошие и неплохие.
В ароматном облаке дождевой хвои
стоит туман, как небо на земле.

Пасутся тени вымерших тарпанов,
на цыпочках ходят сумерки и сны.
Весна поднимет бокалы тюльпанов,-
за небо выпью и за две сосны!

44

АКВАРЕЛИ ДЕТСТВА

Днепр, старенький дебаркадер, левино-желтые берега
лежат, на когти опустив

зеленую гриву тальника,

В песок причаливает пирога. Кто-то варит уху, дым и дым,
Сухая, потрескавшаяся дорога

ползет, как жаждущий крокодил*

В Днепре купается Купава. Мне еще годков, моше, грж.
А я жду парохода

из-за трипольской горы.

Мое неслыханное терпение еще никто не победил,
потому что за терпением в Триполье,

а за Черниговом - Черниг.

Черниг страшный, он очень черный.

Как стемнеет, на Днепре,
Черниг садился в черный лодку

и ставит черные вентеря.

И те коряги, и то корни, размытая паводком 8 весны,
! волотаве ввечоріння

в зеленых кудрях сосны.

И те годы, что так промчались,

и пароход, и гора...
Это уже невидимые причалы

в глубокой памяти Днепра.

45

ЛЕПЕСТКИ
СТАРИННОГО РОМАНСА

Тот клавесин и плакал, и лелеял
чужую печаль. Свечи горели вяло.
Старый певец пел, как пеликан,
процеживая сквозь музыку зоб.

Он был старый и плакал не о нас.
Тот голос был как из другой акустики.
Но губил под люстрами романс
прекрасных слов одквітлі уже лепестки.

На головы, где, словно соловьи,
свое гнездо ежедневно свивают будни1
упал романс, как он любил ее
и говорил слова ей незабываемые.

Он этот вокал поднимал, как бокал.
У него был бабочка на маніжці.
Какие-то красавицы, вопреки векам,
к нему шли по лунной дорожке.

А потом исчезла музыка. Антракт.
Все мужчины говорили прозой.
Женщины молчали. Все было не так.
им не хотелось пива и мороженого.

Старик пел без грима и гримас.
Были слова пылкими и не современными.
О, спойте девушке романс!
Женщины устали быть не прекрасными.

4G

МУЗЯКИ

Шли музыки с мсілдя.
Цимбалы, бубен и скрипач.

Мостик узенький над дотічкомі

С которой здесь ступит ноги?

издесь как не ступишь, то не понесешь убытков,
Еще цимбалы и скрипку потеряешь,:

Дрожит мостик в две доски,

'- Не бойтесь, кум, еще немножко!

Гукніть соседям и семье,
что мы уже посередине!

И ударьте в бубен с той горести.

Где страшно так, то тра вприсядку.

47

СУВИД

Мы всегда проїжджаєм это село.
Имя у него праславянское - Сувид.
Здесь даже облака особенно суют -
сутемна синь на бронзовый лоб.

И хоть Стрибог на поезд пересел,
и уже крыши струсились от соломы,-
здесь, за щитом изумрудных лесов,
моих жар-птиц голубые космодромы.

Я забываю сомнения и грусть.

Я воду пью в Сувиді из колодца.

В стране сосен, сувидських красавиц,

со мной играют в прятки земляники.

Здесь Сувид везде. Он ходит по росе.

Вчера он прикинулся сосной.

То коней поил в Десне,

а то как гром грохочет за Десной.

И кто он - Сувид?

Может, бог лесов,
что где-то ушел в дебри и буреломы?
Он, может, слышал перхоти голосов
и хочет тоже угадать себе, кто мы?

Спасибо вам, дворы и тополя,

что вы лицо дали его розгледіть -

в тишине вод, в бороздах коры;

в облаке, как профиль и как лебедь.

Лось вздрогнул. Хохочет 5раконьер.

- Какой там Сувид? - говорит.- Все нормально,

Он миф. Он мох. Он сумрак этих озер*

Его нигде в мире уже нет.

48

Неправда, 6І Ибо кто на небесах
на дождь вернет месяца рогами?
Хт© после тебя пройдет по лесам,
огонь притопче босыми ногами?

Не может быть, чтобы его нигде.
Без него людям суетно и грустно.
И я кричу: - Су-вы где!..

- ...виде?
- Вы где?.. Вы где?,*- откликается Сувид.

Меня с детства любят все деревья,

и понимал бузиновый Господин,

почему верба, от капель кршпталева,

мне сказала: «Здравствуй!» - сквозь туман.

Почему леса ждут меня снова,

на щит подняв солнце и зарю.

Я их люблю. Я знаю их язык*

Я с ними тоже молчанием говорю*

50

* ♦

в.ц.

Этот лес живой. У него добрые глаза.

Шумят ветра у него в голове.

Старые пни, лохматые поторочі,

летопись тишины пишут в траве.

Дубовый Нестор смотрит сквозь пальцы

на белые вальсы радостных берез.

И сонный гриб в изумрудной фуфайке

дождя напился и за день подрос.

Багровое солнце сутінню лесной

в просвет облаков показывает кино,

и где-то на пне под седой сосной

медведи забивают домино.

Малые озерца сверкают незлісно,

колышет облако уставшие громы.
Поедем побеседовать с лесом,
а уж тогда я могу и с людьми.

51

О, не взискуй горького меда славы!
Тот мед недобрый, от кусачих пчел.
Взискуй сказать поблідлими устами
хоть людям несколько необходимых слов.
Взискуй прожить несуетно и звонко.
Взискуй терпения выдержать все.
А настоящая слава - это прекрасная женщина,
что на могилу цветы принесет.,

62

**

Еще название бы, а реки уже нет.
Усохли ивы, вижовкли рвы,
и дикая утка тоскливо обходит
рудиментарные остатки багви.

И только степь, и только жара, жара,
и озерявин скупые проблески.
И тот в небе сморенный далека,
и то аистовое гнездо на столбе.

Куда ты делась, річенько? Воскресни!
У берегов потрескались губы.
Красочных лук не знают твои весны,
и светит жара ребрами моста.

Стоят мосты над мертвыми реками.
Аист сделает несколько кругов.
Камыши с черными свечами
идут вдоль бывших берегов...

53

Ласточки бегут из Европы.
Что поделаешь? Скрежет, хохот, рев.
Чад, бензин, вибрации, галопи,-
птицы мертвые падают с деревьев.
Может, где есть лотосы и гинкго,
тихие реки и розовая даль -
в краю непуганых фламинго,
где растет доламаний миндаль.
Может, там есть птицам привилегии..*
А гнездо лепить, ласточки,-
все равно вам, из которого глины,-
с Рейна, зНілу или с Угрюм-реки?
Ну, а потом,- я люблю вас с детства.
А еще - спасибо вам за все.
Только кто же это королю Марку
золотинку в клюве принесет?!

54

♦ *

Прощай, морская коро с Командорских островов!
Чудовище, реликт, создание ластогруде*
Где-то видели тебя, последнюю из коров.
Ты вымер как вид. Тебя уже не будет.

Где-то видели тебя. Ты вышла из воды
экологическим воплями океана.
Последний дивогляд морской стада! -
жил тысячу веков, а я уже не застану,

Корівонько, что ела, что ныла?
Медузами цвели твои альпийские луга.
Когда на глубине ты царственно плыла,
все мертвые корабли смотрели сквозь люки.

Сидела бы себе там и паслась на дне.
Где-то, может, набрела втонулу Атлантиду,
Там царь морской Нептун живет в шалаше,
пасет морских коров исчезающего вида»

Или нефть розпливлась, или, может, это сказки,-
на Командорах, говорят, среди лета
из морской пены вышла на пески
коровья последняя Афродита.

Прощай. И не печалься, что пена - как мазут.
Еще место есть в той «Красной книге».
Еще ходит по земле последний вольный зубр,
твои братья моржи еще греются на льду!

55

**

Муженек мой, запрягай коняі

Это не лошадь, а змей,- мелькает стерня.

Доберемся за три годиночки

за стонадцять верст до родиночки.

Слышишь, роде мой, мой родной,
хоть бы вышел кто хоть однесенький!

Что же это двери все позамикані?
Приехали же мы незваные?

Ой ты же роде мой, роде, родонькуі
Почему сорняк пошел по городоньку?

Трудолюбивый мой с деда-прадідаї
Двор заброшенный, Боже праведный!

Девять дней душа еще сопротивляется,
а теперь уже где-то приспособился.

Ту морквиночку, тую же квітоньку
не прополеш с того світоньку*.,

Люди вспоминают. Мы посетили.
Вот мы, родоньку, и перевідались.

56

Почему-то помню, что река называлась Леглич.
Было в ней камни - как сто бегемотячих спин.
А тот долговязый, на клуни, назывался лелечич«
А то запахуще - любидра, канупер и тмин.

Почему помню - ночью ревели бегемоты.
Выходили из реки и очень почему-то ревели.
И падали груши, и назывались они бергамоти.
Волы ремиґали, и назывались они - волы.

Почему бегемоты выпивали реку каждое лето,
И фыркали трудно рыжими ноздрями слив.
кому-то помню, как плыл между камнями коршун,
убитый коршун почему между камнями плыл...

67

Когда уже люди облягайся спать,
коля уже месяц внлузнувся с облаков,
когда спартанка Киева, не С парты,
только я светила окнами в бульвар,-
тогда из ночи, из тьмы, из пустоты,
где поднялась башня на котурн,
мне кто-то душу тихо взял за плечи -
заговорил таопенівський ноктюрн.
А то были какие-то магические пальцы.
Они немели на каком-то «фа».
И прислушивались...
И боялись фальши.
Так, как боится и моя строфа.
Они возвращались, мучились, спрашивали.
Они отложили на славу некогда.
Они ту фальшь разорвали, растоптали,
и збіліли, так они сплелись.
Никто не знал. Этого и не надо знать,
как где-то ломает пальцы виртуоз...
Счастлив тот, кто еще не умеет играть.
Он сам себе Шопен и Берлиоз.

5S

Еще вчера была я высокая, как башня.
Кажется, еще немного - достану зенит.
И вдруг, как взрыв,- обвал и пожар.
Разбитый камень - уже не гранит*

Руйновшце веры, и отчаяние, и отчаянии
Под пеплом грусти похоронен путь,
Опечаленные друзья сахнулися врассыпную.
Посеянное слово не сходит в полях.

На то и погорельцы,- строим домик*
Над домиком небо. А вновь голубое.
Высшее умение - начать сначала
жизнь, понимание, дорогу, себя.

88

♦ *

Стоят георгины мокрые-мокрые.
Спят бриллиантовые жуки.
Под грушей в дикой моркови
до утра ходят ежи.

А в сне далеком, туманном,

не похиляючи траву -

Дюймовочка в капустном листочке,-

я в жизни из вечности плыву.

60

*

Пишите письма и присылайте вовремя,
когда их ждут далекие адресаты,
когда есть время, когда нет времени,
и когда даже ни о чем писать.
Пишите о том, что вы живы-здоровы,
не говорите, чего вы так молчали.
Не надо слов, зачем бандероли?
Ауі - и все, сквозь годы и печали.

61

Готические ели над куполами буков,
гаркави громы над страной крон.
Ночей чернокнижья читаю по буквам,
и сплю, прочитав себе Орион.

А утром восстану. Негодованием сердца,
веселым азартом глаз и ума.
На окнах рассыплется солнечное скерцо
и движение засмеется над скрипом тормоза,

Надоели ведьмовские шабаши фикций
и эта конфискация душ под гармонь.
И хочется порой в двадцатом возрасте
забиться в пещеру и нянчит огонь.

Свободы предтеча -

растрепанная побег
из мудреных дум

в странствующий дым.
Звенит ручьев стрімголова малыши
голубой кровью каменных глубин.

Рассветы мои в изумрудной ворсе

над кумканням всех ропухатих мелочей

готика одиночества,

готика суровости,
рубиновые россыпи земляники...

Тут я стою под задумчивым небом
на черных ветрах мировых еремей,
и в схватке вечной святого с позорным
светлеет разум мой затравленный.

Болят диссонансы. Грустят симфонии.
Сопротивляются ноты в раскаленный залп.
Строю молчание, как зал филармонии.
Колонный

бессонный

еловый зал.

62

**

Ой, с загорье солнышко, 8 аагір'я,
из-за далеких марев и морей.
Каждое утро идет в холонучі созвездие
вечный дым извечных дымоходов.

Чабанская костер тлел круг заватри,
на длинной сваи шелестит стожок,
и бурелом громоздко, как гекзаметры,
лежит в лесу поперек тропинок.

Пел лес захриплими басами,
ведет за повод тропинку худу.
И это уже, наверное, зовется небесами,
ибо я уже над облаками иду.

Здесь, в небе тихо. Ни шум ручья,
ни ветра шум, ни птичка лесная.
И только где-Иванова Маричка
с того света зовет его: -- Йва-a-aU

63

Видимо, человечество еще очень молодо.
Ибо сколько бы мы не загибали пальцы, -
XX век! - ай до сих пор где-не-где
случаются еще неандертальцы.

Посмотришь: и что оно такое?
Не поможет и двоопукла линза.
Кажется же, люди, все у них человеческое,
но душа еще с дерева не слезла,

64

*

Плыли мы вечером лиманом*
Моторчик чахкав медленно.
Где-то там за морем, за туманом
уже Турция была.

Пели песню мы про Байду
и об турецкого царя,
как Байда стрелами глобально
царя в голову циля.

А кто-то выводил тонко-тонко,
гудели мечтательные басы.
В туман, лиман, в реку Конку
впадали наши голоса.

И так нам свободно, так медленно,
такое раздолье степное! -
что так никто и не заметил,
что лодка дальше не плывет И

Или, мо*, наскочили на камень?
или, мо\ бензина уже не является?
Подводное царство с пауками
нам сдвинет с места не дал.

А мы же об этом не имели понятия.
Смеется Байда с дали:
- Что, доспівалися, потомки?
Зіпхніться первое с мели.

С Л. В. Костенко

65

Уже началось, наверное, будущее,
Вот, небось, уже началось...
Не забывайте незабываемое,
оно уже инеем .взялось!

И не обесценивайте ценное,
не потеряйтесь в толпе.
Не проміняйте неповторимое
на стоврзаців у.собі!

Проходят фронды и жіронди,
проходит славное и громкое.
Ищите улыбку Джокоцди,
она никогда не пройдет.

Любите травшщу, и животное*
и солнце завтрашнего дня,
вечернюю с пепле уголек,
благородную иноходь коня.

Вспомните в спешке вагона,
в неотвратимости вникань,

как рафаелівська Мадонна

в глаза смотрит викам!

В эпоху спорта и синтетики
людей большое обилие.
Пусть хрупкие пальцы этики
тронут вам сердце ізуста.

Ш

**

Иду & донях,.Нікого и вдде».
Полнеба закат - золоха червонное*
Я иду, и удод, тропой ида,,
моих долов маленький чичероне*

Где пчела носят солнечный пыльца
и муравель над добычей рассуждает-
деда я зшш дистанцию на шаг,
от перепурхне и дальше шагает,

Я слышу грусти пальцы ледяные.
Розріссь кладбище» Груша постарела*
Видимо, человека где аа чужіші
так бы ни одна птичка не встретила»

Ьагагдегжеобіоду;

ЙДЕВДШ УДВОК ПОД ВвЧІр НО СТЄЖИНІі

А винг мне. дудутсав: ду-ду*
А дааш яр Ь дагиі в ежевике

67,

СЛАЙДЫ

В нашем саду была роскошная флора,-
георгины и крапива, любисток и уровень.
И прадед мой ходил, как призрак Ельсінора,
и сойка в кустах пищала целый день.

Была в том саду смородина и красная смородина.

Малина разрослась, как дикий кустарник,

Индустриальный дыхание пятилетки
к нам в сад тогда еще не проник.

Еще ирисы цвели. Еще яблоня родила.
В огороде еще стоял локальный, свой, туман.
Бабушка тот огород так-сяк огородила,
а потом каждую весну белила тот забор.

А потом в заборе кто-то выломал штахету,
фонариками груш вчарований между вит.
В ту дыру в заборе открылся мир поэту -
большой, сложный и непостижимый мир.

Прорубане окно - из укропа в Европу.
В Европе уже была мельница, двигучий, паровой.
И прадед мой ходил, как Ной после потопа,
А я себе, имела бы ула - как херувим.

Я порхала в саду, раскачивала цветок.
Полохало в гнезде птицу робкую.
А утром сквозь сирень смотрела на тетю,
которая была почему-то - как свежий куст сирени.

Идиллия? Говорите. Архаика? Не надо.
В закоулке души пусть будет немного сад.
Уже дожились - забыли цвет неба,
оно бывает цвета гнева.

Пусть будет сад, и дерево крислате,
и кот-мурлыка, и еще много чудес.
Взрослая память - то уже не слайды.
Тогда уже судьба посмотрит в объектив.

68

Зачем же петь? Все значительно
и тяжелее, и сложнее. И случайно,
такая плоская глупость однозначная
себя прятал за громкие слова.

Кажется, что же здесь, небольшая п&сода -
так-сяк то стихотворение на пафосе стулить.
Но поэт естественен, как природа.
От фальши в него слово заболит.

69

ЛЬВОВСКИЕ ГОЛУБИ

Тень черная стремительно падал вниз «•'
то белый «шуб так слетал удара*.
Проспект птичий, солнечный карниз
венчает строгие линии собора.

Пестрые ритмы улиц и толпы,
крыш покатых старинные плечи
Над городом разговаривают голуби-
О чем, не знаю. Про интересные вещи,

О тот сббор. О человечество. О войне.
Про белый свет, про небо с долиной.
А может, он голубцы говорит: - Ну,
как я летал, ты соскучилась за мной?

К

т ф

Я выросла в Киевской Венеции.
Цвішиг у нас под окнами акации.
А наводнение прибывала по инерции
и заливала все коммуникации.
Качалась* причалы и привозя»
Светились киоски, словно скелеты.
А наводнение заливала ивняки
по самое небо и по самые котики.
О, как нам было весело, как веселой
Жили мы на чердаках и террасах.
Все махало крыльями и веслами,
и козы дергали сено на баркасах.
И на лодках, залитыми кварталами,
когда мы возвращались со школы»,
звенели смехом, солнцем и гитарами.
• балкончиков причаленные гондолы.
И слушал месяц золотистым ухом
страшные легенды о князей и ханов.
И проплывал старый рыбак Трухан.
Труханов остров... остров Тугорханів...
А потом бомбы попали в покое.
Чернели стропил обугленные трапеции.
А потом наводнение посмывала пепел
моей деревянной Венеции.

7

В 9

*

В Корчеватом, под Киевом,
год сорок второй, гололед, зима.
Рябенький щенок пятками накивує.
От нечего делать немец оружие поднима.
И целится. Потому что холодно и скучно
ему стоят, арійцю, на посту.
А вокруг бессмертен и безлюдно,
потому что все обходят немца за версту*
Оставляет мгновение в памяти эстампы.
Ворона небо сбросила крыльями.
Уже сколько снега и событий растаяло
там после той давней зимы!
Уже там цвели цветы и бесчисленные,
уже там и трассу вывели в дугу.
...А все тот немец целится от нечего делать.
...А все тот песик вякает на снегу.

72

Когда-то давно, в печальных беженских странствиях,

когда ребенком я уже еле брела,

старые домики в соломенных скафандрах

стояли в черных кратерах села,

Провода были арфой Эрдели.

Гострила ухо тьма в шкло. ,

Как тяжело стукать в чужие жилища,

бездомным будучи на своей земле!

.Чужі дома... Темный проем дома.

Ласковый блеск женской косы.

А потом долго будут затихать

где-то на печи детские голоса.

Уже сидишь с горсткой семян.

Уже приветливо блима ночник.

Уже в таком душистом сене

в твой сон взялся за плуг кузнечик!

И ночь глухая. И собака на улице воет.

И мир кровавый, матушка святая!

Чужая бабушка одеялом укроет,

свое расскажет, ваше распитая.

И ни копейки же, потому что не возьмет никогда,

потому что вы, люди, на чужой беде?!.

А может, в душе своего народа

я расположила голову тогда?

73

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПАДЕГРАС

Земля кружил в космической вальсе*
Ветры галактик - вечные скриналії
Гармония* сквозь тоску диссонансов
проносит ритм® танца по земле.

И сердцу в груди тесно, тесно, тесного
Смычки пилят задубевший сумм.
Неожиданно мышцы взорвутся, первоначально,
ударит кровь, как электрический ток.

И не паркет,, зачовяанзга до глянца*,
не пола,, налиплі до сапог,-
уже вся шшиета-пьедестал для танца,
двхнаодяшь вальсы с голубых орбит.

Гримите высокий гонор полонеза,
и бедствием б'в о землю' перегашс,
лезгинка чвр®а< серебряные точит лезвия
и грациозно ходит па-де-грас.

Чашечки от их соцветий стучали канкан мережки парижанок.
Хлестал аркан по седых лаптях.
И отчаянный танец между ножами
шотландки танцевали на столах.

Большое дело - танец между ножами!
Танцуй себе, лишь пальчика не вріж.
Дорог войны смутные путники,
мы знали другой - танец бездоріж.

Где труп лошади вмерзав в сизую осень.
И смерть вплотную ко мне підступа.
А я иду. А я делаю вслепую
на міннім поле осторожны па.

74

Полшага в сторону - и все это пойдет прахом.
1 целая вселенная уместится в слезу.
Дрімотні мины - круглые черепахи -•
в земле шершавой шевелятся, ползут.

А пируэты вынужденных танцев! .
Кто шел по полю минному хоть раз,
тот невольно еда паркетных гаянцях
вспоминает смертельный падеграс.

« «

Одкам'янійте, античные статуи,
одкам'янійте и кричите на караул!
В Лос-Анжелесе пальмы синтетические
уже врастают корнем в асфальт.

Там смог навис, и солнце тяжело грел,
поток машин теснее стада,
и аллигатор города - аллергия --
выходит из асфальтов, как из воды.

Деревья уже держатся за стены,
они идут из города едва живые.
Неужели когда-то и их уже не станет,
ни конька в реліктовій траве?

Сухие ветки - это уже венок терновый.
Последний клен мир за глаза забег.
Останется единственный лист кленовый -
бетонный письмо - развязкой дорог.

исы мои, рощи мои священнії
ребудьте нам вовеки незнищеннії

S

76

* 4i

Мне открылась истина печальна:
2£иття исчезал, как река Почайна.

Дерез века, а то и через годы,
река уже станет воспоминанием реки»

И только ивы знать втарі:
Киевлян крестили в ней, а не в Днепре*

77

Ты вновь пришла, моя печальная музо.

Не бойся, я не возлагаю рук.

Плывет над миром осень, как медуза,

и мокрые листья: падает наг брук.

А ты пришла в легких сандаликах,

твой плащик чуть прип'ятий на плечи.

О, как га шла в такую непогоду, издалека,

такая одна-одинешенька ночью И

Ты где была, во Вселенной или в Спарте?

Каким векам светилась во мгле?

И по какой несповідимій карте

находишь ты поэтов на земле?

Ты им диктуешь судьбу, а не стихи.

Твое чело благородное и ясное.

Поэты же бы и лучше, и счастливее.

Спасибо, что ты выбрала меня.

78

« *

Действительно ли необходимо,

чтобы женщина была мужественная?
Спасибо вам, спаснбі за этот приоритет.
Поэтам всех веков была нужна Муза,
А кто нужен женщине, если она - поэт?

Разве две женщины - мы - подужаєм эту стаю
проблем и противоречий, что жалят каждую ігагь?
Я у нее на глазах, растерзала, умираю,-*
что же ей делать, бедной? - только руки заломить.

И кто нам поможет? Един в трех лицах?
Кому я брошу цветок, прекрасную, как зор«о?
Мы с Музой - мы две - две женщина - да ваш рыцарь?1
Вот Муза продиктует, а я его создам*

19

АПОЛОГИЯ РЫЦАРСТВА

Там, за веками, за горьким туманом,
где трубит вечность в Роландів рог,
любовь была единственным талисманом,
а талисман еще назывался - оберег.

Была жизнь озаряется красотой,
любовь и честь цінились над жизнь.
И что там смерть с большой косой? -
мужчина, рыцарь, солнечное дитя!

В моих садах мелодии Прованса,
и женщина, женщина, женщина всех возрастов! -•
за нее рыцарь погибал без аванса,
она ждала цокания подков.

В монастырях, крепостях и столицах,
из глухих дворцов, похожих на тюрьму,
если он рыцарь,-
о, если он рыцарь! -
она розу бросала ему.

Гремели вальсы, порхали амуры,
давили будни, дергала семья,-
женская тоска билась о стены:
где рыцарь мой, молитва где моя?!

И хоть вяжите, хоть сплетню или клетку,
хотя бог знает кто расскажет неизвестно где,
если он рыцарь - женщина бросит цветок,
на всю жизнь глазами проведет,

80

♦ *

Будь щедрой, пусть плачет твое листья,
раздай плоды и снова зацвітай.
Пусть попліткув сволочь тілиста,
Что в душа? - у нее не спрашивай.

Как в, то в. Нет - то нікотрої*
Веки приобрели мудрости, не я. *
Кассандра плачет на руинах Трои.
В руинах Трои греется змея,

81

• И»

Не надо класть руку на ддвче.

Данное движение уместен, может, только в танце,

Доверие - зверь полоханий, зтвча.

Он любит типа наморозь дистанций.

Он любит время. Хдшлиди. Дии Года.
Он странный явор, он любит даже муку,
Он любит даже расстояние и разлуку,
Но не любит на плечи руки*

В этих садах, в сонатах соловьев,
он слышит тихие шаги браконьера,
Он ловушки ждет от взгляда, от слов,
и этот спектакль ему уже не премьера.

Души человеческой туго и тайго!

Это хороший зверь, без него плохо живется,

Но не надо звать его.

Он придет сам и уже не отпрянет.

fSut

Отдаг, жг отродясь, натаєш зг тжиу,
всех мещан ощирені лаи
ивнавидять вг целью нте> бешеную силу,
ненавижу я слабости свои.

f енйнйЕія их? Я соткана из печали.
Для ближних снято тиеячі свэтин.
Жішвж шртжптвяж, как Почаев,
стоит душа перед всем святым.

ДОяюгеат* и жаглять мириады версий.
Ну, что же, пусть. Я сияьвга, навіта с»&.
ЯРзіеггетабжіетБ - это одна из диверсий.
А я еще в диверсантах не была.

53

ПРИШИБЛЕННЫМИ ГНОМИКИ

В кабачке на лото сидели пьяные гномики.
Они кричали: - Кто

разрушил нам домики?

Они орали: - Мы

всех побьем, налупимо! ~*
Кто-то улыбался: - Хми,-

и рассматривал сквозь лупу их.

Они кричали: - Бой!

Еще вина, три порции.-
Вздохнула мышка: - Ой,

великая вещь пропорции

84

**

Наступит день, отягощенный плодами.
Не страшно им ни славы, ни хулы.
Мои соцветия, битые холодами,
вы хорошую завязь все-таки дали.

И то ничего, что подстерегали вороны, \
что прошло так много лет.
С такой боли и из такой муки
душа не создаст бутафорский плод.

85

4» *

+

И лунную сонату уже создал Бехздаев.
И тень лунохода уже звездам не чужда.
А месяц все такой же: и .молодик, и уверен,
и серпик, и рогали и месяц, как квашня.

А месяц все такой же, шя - месяц,

.місяченько,
как вчера, позавчера и неизвестно еще когда!
И хорошо, что лаг нами он висит высоко,
а то Ь уже и на нем болото развели.

Ходили бы там по нему пьяницы петельгузі.
Спрашивали бы его заре, чего он не блещет.
Стоит над нами Вселенная в звездной кольчуге,
и полный месяц восходит над нами, будто пщт,

вв

МАРКОВА СКРИПКА

Совесть - вещь хрупкая и марка. «*>
Вяш»декані•&иміямй жилу кеазкрае.
Миргога особенности£ G вкриша в Измерение.
Где кто-то бы плакал, а Марко заиграет.

Играй, Марку, играй! Веселую, не какую
Куда же ты, Марку, денешься? Ты - вечный.
На каждое бедствие имеем по Марку:
Марко Адский и Марко Стоический.

Рассуждаешь, Марку: так то оно так.
А все не так, и ты рассуждаешь бесполезно.
Окончил польку, начинай гопак,-
играй, Марку, играй, ибо играешь очень хорошо!

Оно, конечно, что там говорит.
Вот и нечего говорить.
А что поделаешь, пусть оно сгорит,
смеяться лучше все-таки, чем плакать.

Да и то сказать, как его, гай-гай!
Оно и отдохнуть - счастье непутевое.
Смеркав - играй. Рассветает - играй.
Потому что мир большой,- как не то, то второе.

Потому что было, а что и сплыло.
Беда беду, как говорят, перебудет.
Не может же быть, чтобы как-то не было,
уж как как, а как-то оно будет,

Ты, Марку, играй. Ты знай себе одно,
что кому когда вздумается,-
беда пройдет, и счастье тоже пройдет,-
то, что ты играешь, только останется,

87

Что судьба нелегкая,- в этом пользу и своя е.
Блаженный сон души искусству не способствовал,

88

*

Мы выехали в ночь. И это было сумасшествие.
Собиралось на грозу. Мы выехали в ночь.
Притихшие тополя стояли безшелесно.
И сверкнула гроза - как выхватила нож!
Ослепленные на мгновение, мы врезались в тьму,
Машину повело, и мы потеряли путь.
Все мои леса, днем такие приветливые,
скрестились ночью с небом на саблях.
Я думала в тот миг: привет моей гордыни.
Мы выехали в ночь. Дороги не видать.
Было словно жизнь - как воробьиные ночи.
Ничего в жизни не умела переждать.
О, как мне жилось и как мне страждалосьі
И как мне навеки о себе знать оно далось!
А что такое жизнь? Или то, что переждалось?
Или все-таки жизнь - это то, что произошло?

Є9

J*

Бун меть какого-то потрясения:
увидишь эвита, как впервые в жизни*
Обычная туча, серые» и осенняя,
пропишет рантом краски золотые

Стоишь, как стон, ввдхклетниям ваакв*
Душа пршрге вселенной ofesL
Крагавть пашня* 3 лиц спадают* доскя»
df всего светит суть уеіх вещей.

И до веков плохонькая иришшеодгіе»
перерастал и сжито вотуме.
Прямым вроламом памяти * бежавшего
уже am оттуда ягадувді себя*

99

Heed* никогда не бу* миллион.
Не каждый из «их еуъ васновяиком.
Разбойником был Франсуа Вшон,
а Гете, Вожьфганг, сановником.

Буяй среди них дипломата, куш&
сангвиники и холерный.
Были разночинцы, яврди, монахи,
лунатики и венерики.

Кто запятой употреблял, кто писал без коЯ<
Блондином был брюнетом.
Героем,

певцом,

мудрецом,

чудаком»
Но ни один поэт не был непоетом.

т

Дождь полил, и день такой полывяный,
Все блестит, и люди как новые.
Лишь старичок старесенький, крапивный,
молнии собирают в траве.

Встряхивается сад, как зонтик.
Мокрые нивы, и пустой путь..
Ген коров рассыпана фасолька
догоняет облака в полях,

«В

*

Какая разница -- кто куда пошел?
Кто что сказал, и рифма уже готова.
Поэзия - это праздник, как любовь.
О, то не в розмовка бытовая!

И то не в звонкий ассортимент
метафор, слов,- на пользу или в угоду.
А что, не знаю. Я лишь инструмент,
в котором плачут сны моего народа.

93

ЗОНЬКА

В.Ц.

Маленький мальчик пас верблюда.
То жизнь его прелюдия.
Верблюд доверчивый, как люди. *
И терпеливый - как верблюд.

Было это дєсб там, у Тавры,.
в степях, где гнется ковыль»
где горизонт пенится стадом»-
коллега лошадку и быка,

горбатое чудо, призрак Азии,
спокойный желтый страхолюд,
с какой приобретенный оказии,-
идет под ивами верблюд!

Собачье отродье сполошиться,
убегает кошка на иву.
Нахарапуджена лошица,
рванув, вывернет арбу.

А он идет, не обижается.
Дернет травинку на арбе.
А он идет - как мерещится
степям, и людям, и себе...

В степи верблюду раздолье,
он говорит мальчику: смотри,
такая скупа на счастье судьба
послала нам столько травы!

А мальчик свернется калачиком,
уткнеться в шерсть ему старую.
Рисует сон веселым тряпочку
и Самарканд, и Бухару.

Степь половецкая половіє,
трава аж серебряная от росы,

94

Когда душа посоловів,
тогда уже не до красоты.

Гулял ветер. Черные вороны
сидят на плечах скифских баб*
И вечер грел руки синие
над желтым вогашцем ісутабаб.

,..А временам получится волк в урспшщ,
глазами горизонте мацне.
Верблюд высокий -» не доскочили
Верблюд силеашьй-аш хшщші

Поэтому волк порок на хищные лапы,
У него свой план в голове.
Вповзе на брюхе в злаки,
скулит» качнется в траве,

И так гаскавд, такоблешо
позвоночник лукавый изгиба.
И так верблюду интересно ~
где что в трава аа ©чмаиа?

Животное добра, неленивый,
еще и голову наклонит вниз.
Любопытство в разве его вдатаі,
поэтому и вевн йог© загрыз.

Степи, <стеіщ, стерня и росы.
Радуга в лета на брови.
Маленький мальчик стал взрослым.
...А волк катается в траве*

МАТЬ

Она была красавица из Катериновки.
Было у нее пятеро уже вас.
Покупала гостинчика вам за гривенник,
топила печь и хлопотала в порядке.

Ходила в церковь, конечно, как положено.
Гладущики сушила на плетне.
Такая была хорошая женщина
и имела мечту красивую и чудное.

В те времена, страшные, аж мохнатые,
когда в степях там кто не воевал,-
вот ей хотелось, чтобы у нее в доме
на потолке небо кто-то нарисовал.

Она не слышала никогда о Растрелли.
Она ходила в степь на свеклу.
А вот если бы не сволок, а на потолке «■
чтобы только небо, небо и звезды.

Утром глянешь -

хочется летать.
Ночью уснешь у мужа на плече.
Где бы такого маляра напитати?
Вокруг же пахари и сеятели.

Уваживши ту удивительную мечту,
приходил небо рисовать шурин.
Она сказала:

- Перестань, потому что выгоню.
У тебя,- говорит,- небо, как зипун.

Какой-то художник в голодные годы
производить небо принялся за еду.
Были у него кисти боговгодні,
стал на скамейку, оттянул ухваты.

У него и тучи извивающимися змеями,
уже начал и солнце пломінке.

96

Она сказала: - Нет, вы не сумеете.
Слезайте,- говорит.- Небо не такое,

Она тем небом в той хате грезила!
Она была такая еще молодая!
И как-то так - то не нашлось маляра.
Все как-то так - то горе, то беда.

И выцветали расписные тарелки,
и плакал отец, и плыли годы,-
когда над ней уже не было потолка,
а только небо, небо и звезды.,,

4 Л, В. Костенко

* ♦

Заворожили вороны рассвет -
не восходит солнце - только кар и кар.
Розбившися грудью о полустанок,
в траве лежит березовый Икар. 1

Плывет перрон за сизыми стеклами.
Туман... Шлагбаум... Тишина... Переезд...
Деревья, как закиданы шапками,
стоят в гроздьях еще пустых гнезд.

Пройти утром по улицам тишине.
Найти гостинничка. Сбросить пальто.
И где я, кто я,- полустанков тысячи,-
хоть день, хоть два не будет знать никто.

И только шум далекого прибоя -

Книга: ЛИНА КОСТЕНКО / Избранное

СОДЕРЖАНИЕ

1. ЛИНА КОСТЕНКО / Избранное
2. деревья, люди, улицы, мосты... Чемодан стихов привезти с собой...
3. мысль твою підгинало и калечило. Высокое мнение в'юнитись не...
4. Природа мудра. Все создала молча. Росинка пота утерла...
5. только азы! - ни грана совершенства, Ты, незглибима совісте...
6. Между тысячи зеркал ужасаешься - неужели?! Кто так изуродовал...
7. И ни разу - вторично. Сколько лет люблю, а...
8. То же не была вузесенька тропинка. Там целые толпы сунули...
9. зси наши кроссы сквозь тоннели проса и все набеги на соседский...
10. обертавсь на огненную белку, карабкался вверх по стволу...
11. Или грек ходил их рисовать с натуры? Жил в степях, набравшись...
12. А те дымки там над городищем -- то не из дома, то уже над...
13. заказчику удобнее ремесленник. Старый Чего же ты не...
14. А и действительно, гм, с нами крестная сила. И вроде не пили, а...
15. Сахно Черняк (кричит вдогонку Павлюку и Томиленку)...
16. Рана медведя...............350 «Возле стоянки первобытных...

На предыдущую