lybs.ru
Бывает, достигаешь такого, что лучше на нем не останавливаться. / Данил Рудый


Книга: Юрий Иванович Ковбасенко Литература постмодернизма: По ту сторону разных сторон (2004)


23. Как это похоже на описание библиотеки аббатства в “Имени розы”, где метафора лабиринта тоже является сквозным символом: “Только библиотекарь имеет право двигаться по книжным лабиринтам... Лабиринт духовный - это и вещественный лабиринт. Войдя, вы можете не выйти из библиотеки” [Имя розы,46-47] или: “...Я в библиотеку никогда не ходил. Там лабиринт.. - Библиотека помещается в лабиринте? - Се лабиринт величайший, знак лабиринта земного...” [Имя розы,182-183].

Да и сама модель поиска запрещенной (спрятанной) книги, которую использовал Эко в своем романе, совпадает с таковой, например, формулой писателя-библиотекаря Борхеса: “Кем-то был предложен регрессивный метод: чтобы обнаружить книгу А, следует предварительно обратиться к книге В, которая укажет место А; чтобы разыскать книгу В, следует предварительно справится в книге С, и так до бесконечности”24 [“Вавилонская библиотека”,84]. Кстати, те же поиски несуществующей книги - Хазарского словаря - является движущей силой сюжета одноименного романа Павича, один из героев которого, доктор Муавия, “открывает” существование потерянных “Хозарських проповедей” Св. Кирилла примерно таким же образом, как Баскервильский “открывает” существование утраченной части “Поэтики” Аристотеля.

Кроме того, абатська церковь [Имя розы,49] удивительно похожа на Собор Парижской Богоматери, а конфликт мировоззренческих систем Средневековья и Ренессанса (в частности, отношение к книгам Клода Фролло и Хорхе из Бургоса) объединяет романы Гюго и Эко. Перечень примеров постмодернистской гіперрецептивності можно продолжать и продолжать.

Гіперрецептивністю же (а следовательно - “палімсестністю”) обозначена также повесть Патрика Зюскинда “Запахи или История одного убийцы”. Недаром автор предисловия к ее первого украинского перевода буквально каталоголизирует замечены в произведении воздействия: “Читатель, думаю, заметил сходство упомянутых (романа Эко и повести Зюскинда. - Ю.К.) художественных явлений (при том, что своими художественными качествами “Имя розы” стоит все-таки выше)... Тридцати-с-чем-то-летний баварский парень находился под непосредственным влиянием итальянца, когда брался до своей повести из времен эпохи Просвещения, резонно видя в подобном описании жизни средневекового монастыря пример профессионального овладения читательским интересом и методику этого овладения... Інтертекстуальні отсылки то к Диккенса (герой - незаконнорожденный ребенок-сирота, детство в приюте, издевательства в подмастерьях и т.п.), то до французского реализма Бальзака и Золя (скажем, в описании парфюмерной лавки Бальдини или міазмуючого парижского Кладбища Невинных); едкая пародия на Дидро и Руссо (образ маркиза де ла Тайар-Еспінаса), а вместе с тем и на современные “теории витальности”; пародия (на этот раз через намеки на Флобера - “Искушение святого Антония” и Манна - “Отшельник”) высоких тем “затворничества” и “единение с природой”; намек на Достоевского с его “тварь дрожащая или право имею?”; отголосок реакции немецкой литературы на нацизм (“Доктор Фаустус”, “Братья Лаутензак” и др.) и ответ на новейшие философские теории тоталитаризма, не говоря уже о почти научные выкладки из сферы парфюмерии25 , - вот еще не полный перечень компонентов увлекательной игры в которую не менее интенсивно втягивается и далек от структурализма и других интеллектуальных забав “массовый” читатель, увлеченный просто детективным сюжетом, історикоподібною хронікальною манерой и проницательным шармом нестареющего немецкого романтизма... Вспомним наконец Гофмана. Герой “Запахов” - это новый “малыш Цахес”, человек, хоть внешне и не такая сказочно уродливая, но морально тоже отвратительна и бесполезна. Правда, у Зюскинда это не так однозначно, как у его великого предшественника: временами мы чувствуем даже что-то похожее на симпатию к нашему “парфюмера”: ведь властью внушать людям любовь к себе малыша Цахеса наделила фея Рожа-Пригожих, вся его сила в ничтожных трех волосинках среди пышно причесанных волос, между тем как Гренуй достиг могущества без фей, вообще без чьей либо поддержки и внимания, он сам сделал себя любимым, Богом, властителем душ... и не успокоился, как Цахес, а ужаснулся, увидев, чего стоит любовь всех тех нормальных, обычных, милых, человечных, послушных перед законом людей... несомненно, “мотив” или “схема Цахеса” являются решающими в постмодернистской системе “Запахов”. Автор напоминает об этом даже такими вторичными, казалось бы, параллелями, как образ батюшки Терье (пастор у Гофмана) или владелице сиротского пансиона мадам Гайар (фея-патронесса подобного приюта в “Малыше Цахесі”) и др. За ними, впрочем, прослеживается вообще параллель между гофманівським княжеством Керепес, где, будто оспой “сельским обормотам”, повсюду привито дух образования и порядке, и эпохой Просвещения, которую выбирает фоном для своего героя Патрик Зюскинд. И “юмористическая смерть” (высказывание Гофмана) малыша Цахеса переливается в ритуально-жуткую, но и комическую сцену разрывания и поедания Бога-Гренуя преступниками, бомжами на Кладбище Невинных” [Зюскинд].

Не со всем соглашаясь (так, сцену смерти Гренуя за сильнейшего желания комичной бы не назвал), я позволил себе эту “затяжную” цитату прежде всего через полноту в ней информации о гіперрецептивність повести Зюскинда. Правда, и эта полнота относительная, потому что, например, трудно согласиться также с тем, что “сквозная метафора Запаха - гениальная индивидуальная находка этого великого компилятора” [там же], ведь она явно напоминает развернутую метафору игры в бисер в известном одноименном романе Германа Гессе (видимо, надо родиться щепетильными скрупулезными немцами, чтобы не устать и не оставить метафор длиной в сотни страниц). А чуть дальше на горизонте - произведения-метафоры немецкоязычного еврея Кафки.

И не касаются выводы о гіперрецептивність (“палімсестність”) постмодернистской литературы только упомянутых произведений или произведений лишь западноевропейских писателей? У меня в руках только что полученное из интернета (и, говорят, еще не обнародовано гуттенбергівським способом) рассказы популярного русского постмодерниста В.Пелевіна “Водонапорная башня”. И уже с первых его строк сквозит Джойсів “поток сознания”... Недаром же Эко заявил, что “каждая книга говорит только о других книгах и состоит только из других книг” [Н,624].

Итак, гіперрецептивність - это не традиционное литературное заимствование, а свойственна именно постмодернізмові намеренно, подчеркнуто акцентированных, неприкрытая активная рецепция, и самым главным (хотя и не единственным) путем ее реализации является “інтертекстуальне цитирования” (У.эко), “цитирование без кавычек” (Р.Барт), которое и приводит к ярко выраженной “палімсестності” постмодернистских произведений.

Книга: Юрий Иванович Ковбасенко Литература постмодернизма: По ту сторону разных сторон (2004)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Юрий Иванович Ковбасенко Литература постмодернизма: По ту сторону разных сторон (2004)
2. 5, как к міметúчності, так и к безудержной...
3. 10, монтажом заимствованных из текстов-доноров цитат,...
4. 21. Перечень можно продолжить. Как справедливо...
5. 23. Как это похоже на описание библиотеки аббатства в “Имени...
6. IV. Бегство в несерьезности? Следующей характерной...
7. V. “Високоброва низькобровість”|“низькоброва...
8. 35 [код 3], и на разрывание Орфея вакханками, и еще кто...
9. 41 не конкурент, так что слухи о ее смерти слишком...
10. 44, то сейчас трансформация художественного произведения...
11. 45? А, если нет Будущего (ведь Истории - конец),...
12. 49. Хотя, возможно, это от уже упомянутого іронізму. Но...
13. 4. Кстати, с чисто методической точки зрения лит-ра пост-м, с одной...
14. 19. Понятие інтертекстуальності (по крайней мере, в рус. лит-знавстві)...

На предыдущую