lybs.ru
Самое простое мерило культурного уровня людей и народностей это - насколько они, разговаривая, обходятся без помощи рук. / Владимир Державин


Книга: Виталий Табачковський «Стань тем, чем ты есть» (1994)


Виталий Табачковський «Стань тем, чем ты есть» (1994)

© В.Табачковський, 1994

Источник: Ортега-и-Гасет Х. Избранные произведения. К.: Основы, 1994. 420 с. С.: 4-14.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

«Оставим магическую этику и пристаньмо к единственно приемлемой, что ее двадцать шесть веков назад обобщил Пиндар в этом императиве».- Таким является своеобразное мировоззренческое кредо известного испанского мыслителя Хосе Ортеги-и-Гасета, с немалой подборкой работ которого имеет сейчас возможность ознакомиться украинский читатель. «Но ведь и у нас такое было!»,- скажет осведомленный читатель, и будет прав. Ведь принцип «сродности» нашего национального гения Григория Сковороды имеет весьма схожую космически-этическую направленность. Это, пожалуй, делает творческое наследие X Ортеги-и-Гасета особенно близкой мировоззренческой ментальности украинцев.

«... Но ведь горячая испанская кровь, и украинская рассудительность... как это совместить?» - спросит недоверчивый читатель. Однако речь идет о испанца-философа, а это случай особый. Во-первых, потому, что настоящая философия - это всегда преобладание рассудительности над темпераментом. Во-вторых, философы всего мира всегда «в сговоре» через свое любомудрие, ведь мысль, мок птица, перелетает с континента на континент и ищет, ищет. Что же она ищет? - Другой мысли, чтобы посоревноваться. Темпераментом здесь становится состязательность («По темпераменту я - грузин, а за душевно-интеллектуальными предпочтениями - европеец»,- говорил в разговорах с украинскими коллегами наш современник, философ с мировым именем Мераб Мамардашвили).

Именно такой способностью к состязательности обозначен весь интеллектуальный достояние X. Ортеги-и-Гасета. Он хорошо знает и любит родную культуру и в то же время крайне критически относится к любому восхищение стариной; он настойчиво изучает мировое философское наследие и в то же время критически оценивает ее; он демократ по политическим предпочтениям, сторонник республики и одновременно видит серьезные недостатки демократизма.

«Мысль, что ей нельзя противоречить, не стоит высказывать»,- такой подход к философствования состояние профессиональным кредо Ортеги. Итак, наш читатель имеет дело не с ментором, а те собеседником, который понимает философию по-сократівськи - как «шершня», что не дает покоя массовом сознании, не потакая ей, а помогая каждому дошукуватись истины. И философ маг быть готов к отнюдь не только приятных для себя последствий такой позиции.

В одной из работ, посвященных возникновению философии как разновидности профессиональной деятельности, Ортега указывает на то обстоятельство, что уже [4] древнегреческие мыслители Гераклит и Парменид сполна осознали: их взгляд на мир не совпадает с устоявшимися представлениями (doxa). Философствования противостоит «доксі» как «парадокса»; и эта парадоксальность сохраняется на протяжении всей истории философии. Любой любомудр мыслит в противовес устоявшимся взглядам. Первые греческие философы были зачудовані такой перспективой, и вскоре после того, как Перикл пригласил в Афины (отсталых на ту пору в интеллектуальном развитии) Анаксагора, на город пришла целая лавина «парадоксов»: звезды, мол, не боги, а шары раскаленного металла, как то Солнце, что, за Анаксагором, больше от Пелопоннеса - и т.д. и т. п. Это вызвало большое раздражение демоса: в последнюю треть IV в. всех трех известных афинских мыслителей - Анаксагора, Протагора и Сократа - или же выгоняют за пределы полиса, или же заставляют пить цикуту. Греки нашли в своем языке слово для обозначения разновидностей деятельности, которые их раздражали. Это слово, замечает Ортега, нелегко перевести на другие языки через богатство семантических оттенков. В целом же оно выражает какое-то великое деяние и имеет положительную коннотацію, но в то же время то, что выходит за пределы дозволенного, - дерзкое, богохульного. Самый адекватный перевод такого одобрения-осуждения - «слишком много знают».

Итак, первое столкновение философа с массовым сознанием было драматическим, а то и трагическим. Уже Сократів ученик Платон понял, что придется считаться с этим обстоятельством и не вести себя с той самоуверенной беспечности, которая была свойственна его предшественникам. С того времени, подчеркивает Ортега, стиль философствования становится более завуалированным, чтобы не взбудоражить религиозных чувств толпы.

Как видим, важнейшей функцией философии Ортега-и-Гасет считает критическую рефлексию.

Философия, отметим, пытается выполнить эту функцию при любых условиях, даже тогда, когда ее заставляют в чем-то уступать устоявшимся взглядам, всякому интеллектуальному офіціозові. Она размывает этот официоз самим фактом совершенствование мыслительной культуры. Так было, в частности, в эпоху Средневековья, когда философия, казалось, сполна сделали служанкой богословия. Но после длительной полемики между реализмом и номіналізмом оказалось, что то прокладывался путь для философско-мировоззренческих поисков Нового времени. Так было и в последующие исторические периоды, в частности и те, что на памяти автора этих строк. Философию сделали служанкой идеологии, из всего многообразия философских течений культивируя лишь одну- «единственно научную». И стоит только достигнуть ее истоков, и вот уже упоминавшийся Мераб Мамардашвили читает студентам спецкурс, его смысловое средоточие картезіанське «cogito» («мыслю»), и показывает, как то «cogito» [5] «работало» на формирование мыслительной суверенности западноевропейской человека, как проблема сознания переплетена с проблемой свободы, поскольку «сознание - это парадоксальность».

Философия в понимании Ортеги-и-Гасета - то познание, которое достигло максимума, а следовательно, является чем-то вроде интеллектуального героизма. Ведь лишь для философа существенным элементом познавательной деятельности является предположение о непознаваемости ее предмета. Таким образом, парадоксальность является существенной чертой философствования не только там, где оно, как теоретизирование, сталкивается с обыденными представлениями о мироздании, но и в пределах самого теоретического мышления: ведь сомнение в узнаваемости своего предмета не возникает ни в одной из наук, кроме философии.

Возможно потому что творческая личность Ортеги с необычайной полнотой олицетворяла определенную особенность философского видения мира, он так много весит для испанской и мировой культуры.

Но здесь должны обратить внимание читателя еще на одну существенную особенность испанского мыслителя. Дело в том, что несмотря на свое весьма серьезное и уважительное отношение к науке, которой Ортега посвятил всю жизнь, он не был... философом-систематиком. Он шел до философских рассуждений от живой жизни, туда же раз в раз возвращаясь, им выверяя и свои, и чужие интеллектуальные достижения. Возможно, именно поэтому парадоксальность его філософем удивительным образом сочетается со «здоровоглуздієм».

И действительно, философия, как только что говорилось, решается брать под сомнение существование своего предмета. То есть под ногами у философа нет, якобы, ничего определенного, никакого прочного грунта. Но он, как и каждый обычный человек, нуждается в какой-либо очевидности, чтобы на нее опереться. И такая очевидность есть, утверждает Ортега-и-Гасет. Первичная реальность для философа - его собственная жизнь. Размышляя над ним, он убеждается, что существует вместе со своим миром, которым занимается, видит его, воображает, мыслит, любит или ненавидит, что-то в нем оказывает т.д. «Абстракции кончились»,- с облегчением вздыхает Ортега.

Не потому ли обобщающим названием всех философских странствий Ортеги стало им же употребляемое понятие «раціовіталізму», или «життьового ума»?

И, нужно сказать, собственный життьовий путь мыслителя учитывая свою насыщенность дал достаточно оснований именно для такого вывода относительно «самой первой самоочевидности».

Хосе Ортега-и-Гасет родился 9 мая 1883 года в Мадриде в семье известного журналиста, депутата кортесов (Гасет - девичья фамилия матери философа). Он вырос в благоприятной, культурной среде семье с либеральными традициями, успешно учился в єзуітській [6] коллегии (с 1891 г.), в 15-летнем возрасте поступил в Мадридский университет, где учился до 1904 г. и начал свою литературную деятельность в мадридских газетах и журналах. Защитив по окончании лиценціату диссертацию о хилиастические настроения во Франции эпохи раннего Средневековья, продолжил философское образование в университетах Лейпцига, Берлина, наконец, в Марбурзькім университете под руководством неокантіанця Генриха Когена (здесь он сблизился с будущим известным философом-онтологом Н. Гарт-маном).

Начиная с 1908 г. Ортега - профессор Высшей педагогической школы в Мадриде, а с 1910 г. в течение четверти века возглавляет кафедру метафизики факультета философии и языка Мадридского университета. На это время приходится вспышка многолетней журналистской и политической активности, он критикует как консерваторов, так и либералов, сближается с социалистическим движением. Наряду с этим весьма плодотворно работает на научной, преподавательской и издательской ниве. 1923 г. учреждает журналы «Ревіста где Оксіденте» и «Созерцатель» (в котором был единственным автором). Ортега выдает, кроме испанских философов, многотомную «Библиотеку XX века» - серийные переводы новейших иностранных трудов по философии, психологии, социологии, биологии, экономики. При журнале «Ревіста где Оксіденте» начинаются регулярные собрания интеллектуалов, на которых обсуждается культурно-историческая ситуация в Испании. Ортега болезненно переживает то обстоятельство, что тогдашнее испанское общество - это фактически две Испании, которые сосуществуют, однако совсем чужие друг другу (официальная, что живет отжившими ценностями, и новая Испания). Он отстаивает идею патриотизма, устремленного не в прошлое, а в будущее (именно поэтому у него возникли расхождения с другим известным испанским философом и писателем Мигелем де Унамуно и его единомышленниками), патриотизма, тлумаченого как «критика страны родителей и создание батькивщины детей», прежде всего благодаря интенсивной европеизации Испании.

в 1930 году Ортега становится одним из трех соучредителей «Союза защиты республики», 1931 г. принимает участие в свержении монархии. Затем наступает разочарование в политической деятельности, которому предшествовало теоретическое осмысление неоднозначности и амбивалентности массового сознания (работа «Бунт масс», 1929 p.). С началом гражданской войны он выезжает за границу (Париж, Нидерланды), выступает против фашизма. Затем - эмиграция в Аргентину. 1945 года возвращается В Мадрид, но, не добившись университетской кафедры, он снова уезжает за границу и живет преимущественно в Португалии. 1948 г. основывает в Мадриде Институт гуманитарных наук. Умер Хосе Ортега-и-Гасет 18 октября 1955 года в Мадриде.

Право непростой життьовий путь, начавшийся найінтенсивнішою общественной ангажированностью, а завершился разработкой (в годы франкизма в Испании) концепции «радикальной одиночества». [7]

Чем обусловлена такая переориентация? Определить всю совокупность детерминант очень непросто: чужая душа - таинство. Однако относительно одной из составляющих, ближайшей к теме, которую мы затронули раньше - радикального критицизма, свойственного испанскому философу (и действительно, философское сомнение не останавливается ни перед чем),- можно говорить уверенно.

Воспитанный на либерально-демократических традициях, Ортега не воспринимает связанные с ними общественные и культурные стоимости как нечто безоговорочно положительное. Оговорка же, что он на них наталкивается, весьма серьезные. Вспомним хотя бы Сократа: «большинство» не означает «кращість». И вот это большинство, показывает Ортега в эссе «Восстание масс», выходит на историческую арену, начинает «делать погоду» в политике и в культуре. Однако достижений «гіпердемократії» ни там, ни там не заметно. Почему же?

Ортега дает близкое к романтизму Т. Карлейля, Г. Вагнера и Ф. Ницше толкование самого феномена массовости, он предлагает «самый радикальный деление человечества на группы в соответствии с двух преобладающих типов: тех, кто строг и требователен по отношению к себе, кто берет на себя труд и долг, и тех, кто склонен к потаканию себе, к самовлюбленности, кто живет без усилий, не стремясь к самосовершенствованию и плывя по течению. Масса - это толпа, множественность людей без определенных достоинств, это - средний, рядовой человек. То, что раньше воспринималось как количество, теперь предстает уже как качество, становится общим социальным признаком человека без индивидуальности, безличного «общего типа». «Человек-масса», в противовес человеку-индивидуальности,- то существенная угроза правовому, гражданскому обществу.

Читая такие рассуждения, ловишь себя на мысли, что они не безупречны, что можно найти какие-то контраргументы. В недалеком прошлом нас бы убеждали, что то ложное разделение человечества на «избранных» и «толпа», свойственная научному подходу. Сегодня кое-кто предпочел бы безоговорочно принять такое разделение хотя бы для демонстрации своей оппозиционности в отношении того недалекого прошлого. И здесь возникает другая мысль: а может, не надо вообще ни безоговорочного «одобрение», ни такого же «осуждения» (тем более, что и сам автор этих мыслей, как уже говорилось раньше, не считал бесспорность стражей того, чтобы его высказывать). Возможно, достаточно лишь внимательно оглянуться вокруг себя, а потом так же увалено всмотреться в самого себя и, заметив «что-то такое», просто не очень на него обращать внимание. И все! - Без «единогласное» одобрение или же «единодушного» осуждения...

А что Ортегові рассуждения про «человека-массу» небезосновательны, то показала новейшая история: за семь лет до выхода книги «Бунт масс» в Италии пришел к власти Муссолини, четыре года после выхода книги в Германии - Гитлер, а неподалеку, на востоке, уже вздымались башни [8] сталинского тоталитаризма (кажется, именно 1929 года Сталин «вдохновил» сибирских крестьян на «великий перелом» на ниве «раскулачивание», рекомендуя выделять за каждый донос на кулака определенную долю его имущества автору «разоблачения»,- и пошло-поехало...). Культ силы, вопреки праву, заполонил целые континенты. И «человек-масса» сыграла в Этом далеко не второстепенную роль благодаря своей склонности к «этатизма», что о ней также говорится в «Бунте масс». Поэтому небезосновательным оказался Ортйгів сомнение относительно добродетелей демократизма.

Не случайно в своих литературно-философских размышлениях «Эссе об Испании» Ортега разграничивает демократию и либерализм, подчеркивая, что противоречие между ними - источник многих общественных неурядиц.

Демократия и либерализм, отмечает он,- то два ответа на два совершенно отличные государственно-правовые вопросы. На вопрос «Кто должен осуществлять политическую власть?» демократия отвечает так: «Осуществление политической власти возлагается на гражданское общество». Здесь не говорится о пределах этой власти, а лишь о выборе того, кому предстоит править. Демократия предлагает править каждом из нас.

Либерализм отвечает на совсем другой вопрос - «Какими должны быть пределы политической власти?». Ответ звучит так: «Политическая власть, автократическая или всенародная, не должна быть неограниченной, а любое вмешательство государства оговорено правами, которыми наделена личность». Можно быть большим либералом и совсем не демократом, и наоборот - істий демократ отнюдь не всегда либерал. Скажем, самодержавие в России сменилось не менее самодержавную демократию. Большевик - антиліберал («Эссе об Испании»).

Вопрос, что его здесь нарушил испанский мыслитель, актуален не только для тех форм тоталитаризма, которые существовали в его время, но и для других. Более того, противоречие между демократией и либерализмом может сопровождать и процессы распада тоталитаризма. Она нередко обостряется даже в странах с большими культурными и демократическими традициями, в частности при межнациональных и межрасовых конфликтов. Часто весьма актуализируется также вопрос о взаимоувязке прав и свобод личности и прав и свобод нации.

Размышляя над творческим наследием X. Ортеги-и-Гасета, следует постоянно иметь в уме присущую ему склонность раскрывать противоречивую, амбивалентную природу любого вопроса (оно касается политики, реальной истории, культуры, является философско-методологическим).

Вот, например, в работе «Бесхребетная Испания» он рассматривает распространенное в то время среди своих соотечественников нарекания: «Перевелись [9] ныне мужчины». Это вызывает сомнение, отмечает Ортега, и обосновывает свое несогласие. И все же, есть рация в наведенім наріканні, признает философ. Потому что «мужественность», которой не хватает людям, заключается не в одаренности, присущей обычному человеку, а в той одаренности, которой общественность ожидает от своих избранников. «Мужественность» содержится не в конкретных лицах, а вокруг них. Отдельный человек является социально действенной той энергией, которую заложила в нее масса. Итак, «нет настоящих людей или нет масс?» - спрашивает Ортега в подзаголовке упомянутой труда.

Или рассматривается вопрос о фашизме. Его чертами являются насилие и противозаконность, причем, в отличие от других движений, фашизм не только незаконно захватывает власть, но и, утвердившися в ней, осуществляет ее также незаконно, то есть он - ілегітимний в исключительном смысле (ведь даже анархизм XIX века, отрицая закон, конституционную норму, исходил из моральных и политических оснований и принципов, этим самым освящая и теоретически управнюючи свою легитимность). Картина, казалось бы, исчерпывающе полная. Однако для Ортеги она отнюдь не исчерпывает соотносительности реалий той сферы, которая является предметом размышлений. Сила фашизма, замечает философ, заключается скорее в скептицизме либералов и демократов, в их неверии в древнем идеале, в их политической беспомощности. «Когда никто не имеет твердой веры в некую правовую политическую форму, когда не существует ни одной институции, которая бы зажигала сердца, то естественно, что верх возьмет тот, кто откровенно все игнорирует и делает по благоволению». Мудрая и очень своевременная для нас совет, не так ли?

Конечно, кроме только что упомянутых, сказать бы «программно-расчетливых» высказываний, читатель заметит на многих страницах предлагаемых работ Ортеги-и-Гасета немало высказываний - достаточно острых, даже предвзятых (все-таки испанский темперамент!). Однако они вызваны не отказом от рассудительности, а наоборот, попыткой посодействовать ей: часто это «парадокса», что ее философ противопоставляет стереотипам, которые питают банальную самоуверенность общественности и в то же время сами питаются последней.

Парадоксальной нередко выглядит неожиданная смена ракурса рассмотрения того или иного вопроса. Однако эта смена ракурса вращается не эпатажем, а «злоровоглуздієм», что с его помощью можно понять очень запутанное, казалось, неразрешимая. Такое своеобразное сочетание парадоксальности со «здоровоглуздієм» может стать особенно уместным при решении вопросов, связанных с межнациональными отношениями Скажем, в «Безхребетній Испании» предложен очень простой путь для того, чтобы понять неизбежность размолвок между господствующей и подчиненной нациями,- перейти от исключительно социального рассмотрения данного вопроса в социально-психолопчного. Баски и каталонцы [10] утверждают, что их притесняют другие народы Испании. Сам Ортега считает, что те нарекания мало соответствуют настоящему положению вещей. «Но для того, кто не судит людей, а хочет понять их, за кажущейся погрешностью этого ощущения сквозит неподдельная искренность,- признает Ортега.- Дело в том, что здесь мы имеем дело с самой относительно. Человек, вынужденный жить с женщиной, которую не любит, воспринимает ее ласки как мулькі кандалы. Поэтому это ощущение угнетения, не отражая объективной ситуации, является истинным симптомом субъективного состояния, в котором находятся Каталония и Баскония». Мы не будем вдаваться в анализ границ применимости подобного подхода к национальным размолвок, как и до выяснения полной картины межнациональных отношений в тогдашней Испании. Мы, пожалуй, только подивуємося том, как тактично вышел Ортега с чрезвычайно сложной, запутанной, чуть ли не безвыходной ситуации.

«... Кто не судит людей, а хочет понять их».- Именно на такую философскую рассудительность нацеливает миропонимания своего читателя Хосе Ортега-и-Гасет. Под таким углом зрения он рассматривает и исторический процесс, и культуру. Это же этико-мировоззренческое кредо он применяет и при рассмотрении существенных свойств бытия в целом. Ведь последнее не менее разнообразная, чем человеческий общественность. Осознав это обстоятельство, философ начинает совсем по-другому осмысливать самые абстрактные, казалось, вопросы мироздания. Он переносит их рассмотрение с чисто мыслительной плоскости к «экзистенциальной»: философия не может быть только рефлексией, «которая стремится заслонить жизнь» («Кант. Размышления к годовщине»). Заботясь всеобщим, философия не должна ужасаться непосредственного. А такой непосредственностью и есть живая жизнь.

В то же время человек, который обмислює жизни, обречена на то, чтобы снова и снова дошукуватись его всеобщих свойств. Следовательно, даже экзистенциально истолкована философия стремится к познанию Универсума, или всего существующего, однако, замечает Ортега в лекциях «Что такое философия?», нам с самого начала неизвестно, чем это все существующее, - оно образует Универсум или Мультиверсум и узнаваем этот Универсум или Мультиверсум. Важнейший философский вопрос, следовательно, совпадает с вопросом, который рано или поздно возникает У человека всякий. Здесь, собственно, оказывается то, что весьма характерно для исторического становления философии как науки, которая замеряется на теоретическую постановку и решение важнейших вопросов мировоззрения, или, как их еще называют, вопросов сенсожиттьових.

Вот такое возвращение к живой жизни, к вопросам, которые имеют сенсо-життьову значимость для каждого человека, и вынесено в заглавие труда, венчающий предлагаемую читателю сборник Ортеги-и-Гасета - «Тема нашего времени». Свою концепцию «життьовому разума» философ [11] противопоставлял как рационалистическому абсолютизмові с его попыткой «витрутити спонтанное жизни, заменив его чистым разумом», так и інтуїтизмові, что «вирятовуючи жизни, отбрасывается от ума». По мнению Ортеги, еще со времен Платона и Аристотеля рассудок противопоставляет себя жизни, отождествляя свои законы с законами мироздания. На самом же деле разум (наука) - это лишь средство, с помощью которого человек творит свою условную, субъективную картину мира. Стремиться преображать жизнь, руководствуясь законами разума, значит нарушать спонтанную логику самой жизни. Последнее же - это энергия Космоса, сконцентрирована в определенных вещах, каждая из которых имеет в потенции собственный идеальный «проект». Стремление реализовать такой проект и составляет процесс жизни. (Последнее возникает в Ортеги как всегда проблема - свобода внутри фатальности и фатальность внутри свободы. Жизнь - это постоянная забота. Понятие заботы станет впоследствии краеугольным «екзистенціалом» в толковании человеческого мироотношения М. Гайдеггером).

Исследователи творчества Ортеги справедливо отмечают, что очерченная концепция близка к монадологии Лейбница, где мир в целом, Универсум, состоящий из многочисленных «малых миров», а следовательно, отстаивается идея «множественности миров» («Мультиверсум»). Тем самым испанский философ нацеливает нас на признании приоритетности такого свойства бытия, как его разнообразие, предостерегает против упрощенных представлений о космогенезу как неукоснительной поступательности, против субординативістського толкование бытия, где царит иерархия «высших» и «низших» уровней организации мироздания. Как и во многих других случаях, философ для обоснования такого подхода использует различные, часто неожиданные ракурсы рассмотрения вопроса. К примеру, в эссе «Эстетика в трамвае» мысль о том, что «каждая вещь рождается со своим, только ей присущим идеалом», обосновывается тем, что «каждая женская индивидуальность обещает мне новую, еще не изведанное красоту». Его представление о бытии много в чем тяготеют к такого культурного явления современности как постмодернизм. В этом отношении очерченные рассуждения - действительно «тема нашего времени», хотя с тех пор как они были высказаны, прошло уже более семи десятилетий.

Мысли о Мультиверсум, о множественности миров, каждый из которых имеет собственный идеал, а следовательно, является уникальным, актуальны еще и в том отношении, что утверждают неотъемлемое право каждого из таких миров на существование. Каждое проявление бытия, каждая вещь и каждый человек имеет свое особое историческое место и время. Когда речь идет о существо, способное к самоосознанию, не последнее заключается в умении почувствовать это свое время и это свое место?

Тем самым Ортега-и-Гасет нарушает «ключевое» для мировоззренческого самоопределения каждого человека вопросы. Ведь ее экзистенция же-разворачивается не в каких-то абстрактных пространственно-временных измерениях, [12] а в конкретном социокультурном и одновременно личностных пространстве и времени. Соответственно, «темой нашей эпохи» становится только упомянутое умение почувствовать свое время, а значит, то, что называют «найти свое место в мире». Не чувствовать этого времени означает потерять это место, потерять свою судьбу. Человек, который испытывает такой экзистенциальной катастрофы, превращается в маргинала. «Никогда еще столько жизней не было с корнем вырвано из почвы, из своей судьбы, и не неслось неизвестно куда, как то перекати-поле»,- так характеризует Ортега наибольшую сенсо-жизненную трагедию «человека-массы», которая вместо того чтобы опереться на надежную почву собственной судьбы, предпочитает «существовать фиктивно, висеть в воздухе», жить словно в шутку («Бунт масс»). «Человек-личность», в отличие от «человека-массы», всегда «укоренившаяся», ибо стремится жить в согласии с миром и с самой собой.

Будем иметь в мысли, что идея укорененности человека в родной терн приобрела широкое распространение среди современных западных интеллектуалов, озабоченных мировоззренческой дезорієнтованістю индивида (у Мартина Хайдеггера такая дезориентированность рассматривается как тотальное знеосіблення, что ему в состоянии противодействовать лишь ощущение укорененности в бытии).

Будем иметь в уме также то, что в отечественной философско-мировоззренческой традиции первым забил тревогу по поводу того, что сейчас поіменовують маргинализацией, Григорий Сковорода. Величайшее зло для человека, которому ничем не поможешь, это, по его мнению, нарушения «сродности». Ведь для чего в жизни важны: время, место, мера, личность. Тогда и будет согласие с миром и с собой, своими природными склонностями.

Согласимся, что и вопрос преодоления маргинальности, несмотря кількадесятилітню дистанцию между настоящим и Ортегой и сотни лет дистанцию между нами и Сковородой,- также тема нашей эпохи. Так же национальное возрождение Украины не сбудется, если не будет преодолено вековые тенденции деструкции извне и самодеструкції национального самосознания и достоинства.

Конечно, внимательно изучая каждую из работ X. Ортеги-и-Гасета, которые вошли в этот сборник, можно обнаруживать все новые и новые составляющие «темы нашей эпохи». Ведь Ортега рассматривал «життьовий ум» как нацелен на мир: мир природы и мир социально-культурный, мир личностных и міжіндивідуальних отношений. Разные стороны «життьового мира» становятся предметом рассмотрения в лекциях, статьях, рецензиях, письмах, литературных эссе испанского философа. И все туг пульсирует живая мысль мыслителя, который приглашает к диалогу. Пожелаем каждому читателю диалога интересного, наснажливого.

Один из студентов университета на полугодовых семинарских занятиях, что я их посвятил подробному рассмотрению цикла лекций Ортеги-и-Гасета «Что такое философия?», так ответил на вопрос о [13] отношение к этому автора: «Вы считаете, что в этих лекциях - вселенская панорама философствования нашей эпохи. Но я увидел там другое - Ортега манифестирует прежде всего собственно личностно-философское мироощущение, и, возможно, это мироощущение в чем-то типично испанское».- Та в том и секрет привлекательности мировоззрения и мироощущения Ортеги,- ответил я.- И не исключаете ли Вы возможность такой «парадоксы», его миропонимания и мироощущения - слишком личное, слишком испанское и одновременно слишком общечеловеческое?»

Читая работы Хосе Ортеги-и-Гасета, каждый может убедиться в правильности этого утверждения.

Виталий Табачковський

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Виталий Табачковський «Стань тем, чем ты есть» (1994)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Виталий Табачковський «Стань тем, чем ты есть» (1994)

На предыдущую