lybs.ru
Наш-потому что крестьянин, двигаючи на себе почетный груз вековых национальных обязанностей и будучи фактически наследником периодически відмираючої шляхты, - есть, может, самым большим аристократом среди крестьянства Европы. / Тарас Шевченко


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет К вопросу о фашизме Перевод Вячеслава Сахно


Хосе Ортега-и-Гасет К вопросу о фашизме Перевод Вячеслава Сахно

© Ortega y Gasset

© В.Сахно (перевод с испанского), 1994

Источник: Ортега-и-Гасет, Х. Избранные произведения. К.: Основы, 1994. 424 с. - С.: 196-204.

Сканирование и корректура: Aerius, SK (), 2004

Содержание

И. Контур и содержание

II. Противозаконность

SINE IRA ET STUDIO *

И. Контур и содержание

Дружище Корпусе Барга! Вы завершаете свои розсліди о фашизме весьма интересными заметками, видрукуваними в «Эль Соль» под заголовком «Бунт сорочечників». Эти заметки тем интереснее, что содержат в себе вопрос. «Что такое фашизм?» - питаєтесь вы. Знак вопроса появляется, извиваясь, словно пастушье лассо, у ног всех неосмотрительных розгадників тайн. Как вам хорошо известно, я имею честь принадлежать к цеху, виднейшие представители которого неутомимо искали квадратуру круга и охотились на сфинксов. Поэтому я не в силах потамувати своего аналитического инстинкта и радуюсь тому, что лассо вашего вопроса накинули на меня, хотя я уже много лет не бывал в Италии и имею мало сведений о фашизме. Возможно, я в чем-то ошибусь. Но идеологу не годится бояться вероятной ошибки, как доброму воину - случайного ранения.

* Без гнева и предвзятости (латин.).

Фашизму присуща скрайня противоречивость. Отстаивая авторитаризм, он, впрочем, организует мятеж. Противостоит современной демократии, однако не верит в реставрацию ничего давноминулого. Вознамеривается выковать мощное государство, и принимает самых разрушительных средств, словно какая-то ватага разбойников или тайное общество. Хоть с какой стороны подступить к фашизму, обнаруживаем то одно, то совсем супротилежне; это «А», и не «А». Впрочем, это свойственно не только фашизму. Все на свете при ближайшем рассмотрении имеет противоречивый характер. Как говорит Ульрих фон Гуттен о себя самого в одноименной романтической драме:

Не книга я, создана рефлексией. Я человек, и поэтому противоречива. [196] Тем-то существуют проблемы, вопросы и прочее. Проблема - это противоречие. Быть «А», или не быть «А» - вот проблема. То be or not to be; that is the question. Школьный пример блестяще это доказывает: погруженный в воду палочку выдается на глаза сломанным, а на ощупь является прямым. Поскольку эти два свойства прочь супротилежні, то они в результате аннулируются, то есть истина патичка где-то вне его антагонистическими проявлениями.

То же самое происходит с фашизмом. Среди цитируемых вами дефиниций есть одна очень скромная, которую вы вкладываете в уста немецких профессоров. Согласно с ней, фашизм - это «исторический феномен». Зачем же так пренебрегать эту дефиницию? Меньше о фашизме не скажешь, и сказанное не подлежит сомнению. Фашизм - феномен исторический, как сломанный палочка - оптический феномен. А истинная природа феномена кроется за ним, за ним. Чтобы явить себя, реальное впитывается в одежду феноменов или видимостей. Явленное нам - это биологическая речь, которую освоили электромагнитные силы, чтобы объясниться с нами. Точно так фашизм - то, что произносят и делают фашисты, то, чем они себя считают,- не является его истинной сущностью. В каждом феномене задействованы все другие. Поэтому было бы иллюзией искать в нем только его подлинность. Политическая группировка - это обычное словосочетание, которое приобретает целостного значение только в контексте других группировок, образуя историческую фразу.

Один из самых распространенных парадоксов заключается в том, что победой в битве победитель обязан своему противнику. Мощь какого войска - понятие абстрактное. Она зависит от мощи противника, и одним из ее составляющих является слабость врага. Можно сказать, что половина нашего существа содержится в других существах, и не стоит забывать, что наш профиль зависит в значительной степени от не заполненной другими полости.

Собственно, всякий профиль - двойственный, а линия, которая очерчивает его, есть лишь границей между ними двумя. Когда мы смотрим с линии до середовини фигуры, то видим замкнутую в самой себе форму - то, что можно назвать содержанием. Если же посмотреть с линии наружу, то видно пустоту, окруженную бесконечным пространством. Это можно назвать контуром. [197] Без контура не было бы содержания, поэтому невозможно выяснить исторический феномен, не зная его окружение.

Иногда достаточно выложить содержимое какого-либо политического движения. С давних устоявшихся времен историческая реальность создала словарь понятий, который адекватно виповідає ее скрытую сущность. Скажем, полвека назад так называемые либералы действительно были либералами, а консерваторы - консерваторами. За новых времен историческая реальность стала другой, не набравшись, впрочем, на создание нового языка. Поэтому общепринятые понятия неизбежно вводят нас в заблуждение, ибо вместо образования языка, пригодной для выражения реальности, они объединяются в некий иероглиф, который ее скрывает.

Фашизм и другие подобные фабрикати появляются, фактически уничтожая силы, привыкшее назывались либеральными и демократическими. Но никого не удивляет, что они подвергаются нападению, потому что так было всегда. Вспомните-ка свои первые впечатления во время появления фашизма или чего-то подобного, и заметите, что сначала удивление вызывают не они, а супротилежні им силы. Спрашивая у себя, что такое фашизм, мы невольно отвечаем другим вопросом: «Что себе думают либералы и демократы?». Словно какая-то интуиция нашептывает нам, что ключ к ситуации, сути явления, первичная причина лежит не столько в деятельности фашизма, сколько в бездействии либерализма. Наше внимание инстинктивно перемещалась из содержания контур.

Здесь нет ничего удивительного. Должен признать, что мысль о необходимости определять какое-то политическое движение больше за его контуром, чем по содержанию, возникла у меня не по поводу фашизма, а задолго до того, под влиянием определенных исторических лектур. Ходит о опыт, который может приобрести каждый без особых трудностей. Почитайте любую книгу по римской истории, и вы заметите, что более-менее понимаете ход событий вплоть до 70-х годов до Р. X. Затем наступает эпоха Юлия Цезаря. Тут все начинает затемнюватись. Впрочем, с того периода римской истории мы имеем больше всего сведений. Мы можем воспроизвести чуть ли не ежедневный ход событий по словам самих действующих лиц. Однако нам трудно понять победное шествие представленного Цезарем движения.

С подобными трудностями мы сталкиваемся и перед лицом фашизма. Нам кажется, что вещь, вернее, не в Цезаревих победах над другими, а в попустительстве ему [198] этих других. Постерігаючи, как он раз в раз пренебрегает устоявшиеся институты, мы не можем не спросить у себя, что же делали республиканцы или, подробнее, почему они ничего не делали. Потому что мы не видим ни мгновения, когда бы положение Цезаря было само по себе достаточно прочное. Наоборот, он словно постоянно подвергается опасности, находясь в какой-то неуверенности.

Этим я отнюдь не хочу сказать, что Цезарева эпоха была тождественна нашей. Не думаю, что исторические эпохи могут быть тождественными. Впрочем, Цезарева и наша эпохи имеют некоторые общие факторы - и то не показные, а очень конкретные,- одновременно с другими, вполне супротилежними. Надо сравнивать не эпохи, а упомянутую группу общих факторов, присущих обоим епохам. ее можно определить в нескольких словах: фашизм и цезаризм имеют общую предпосылку пренебрежение к устоявшимся институтам.

Об этом пренебрежение, свойственно не только Италии, говорилось много, но должного веса не предоставлялось. Считается, что это поверхностное, преходящее явление, вызванное отдельными надуживаннями тех или иных наделенных властью людей, поэтому обычное корректировки таких надуживань обновляет управления и, так сказать, облагораживает его.

Я же, наоборот, считаю, что речь идет об угрожающем для современной общественной жизни симптом. Он происходит из радикальных перемен в идеях и чувствах европейца и становится тайным агентом всего длиннющего процесса, на путь которого становятся континентальные нации и, возможно, и Англия.

В любом случае почтенный политическое движение трудно понять, пока не случается какой-то довольно радикальный и глубоко спрятан факт, что подчеркивает лицо этого движения и, одновременно, противоположных ему. Все феномены одной эпохи есть одноутробними братьями, несмотря на их вражду. Поэтому надо добраться до их совместного родословной.

II. Противозаконность

Итак, я не считаю, что самое интересное в фашизме уявнюється, если смотреть изнутри. По своей сути фашизм является авторитарной партией, как и многие другие; [199] крайне антидемократической, как ведется у всех ультраправых и левых; националистической, как и півтузіня других группировок; революционной, как коммунисты, социалисты, реалисты, карлісти и другие. Куда более интересным является лицо фашизма, если смотреть на него извне и принимать во внимание исключительно то, что в нем истинно, а не просто прислушиваться к нутряной песни, которую он поет. Поэтому мы выделим две характерные черты, одну из которых, самую важную по моему мнению, до сих пор должным образом не оценен. Этими чертами являются насилие и противозаконность. Первое является следствием второго, и только в союзе с ним вступает свойственного значения. Ибо насилие исповедовали и другие партии и, в большей или меньшей степени, применяли в свое время почти все.

Зато фашизм является противозаконным, то ілегітимним, в исключительном, необычном и едва не парадоксальном смысле. Каждый революционное движение захватывает власть противозаконным путем; но фашизм отличается тем, что не только незаконно захватывает власть, но и, утвердившись в ней, осуществляет ее также незаконно. Это радикально отличает его от всех других революционных движений. Кто не придает веса этому симптому, не годен, по моему мнению, понять истинного значения фашизма как исторического феномена и склонен, к большому сожалению, до уравнивания его с совершенно отличными сиюминутными явлениями. Так, господин Камбо в своей недавно опубликованной книге «Вокруг фашизма» берется, ступив на ближайшую ментальную тропинку, сравнивать фашизм и большевизм. Впоследствии господин Камбо практически исправляет эту ошибку, не зискавши с той параллели любого пользы в анализе итальянского чина.

Что же до меня, то с тех пор как появился большевизм, я придерживался мнения, что здесь ходит об отдельного в европейской политике движение, движение специфически российский, поскольку Россия - это не Европа, и европейского там только определенный репертуар теорий или, лучше сказать, термінологій.

Большевизм, как и все собственно революционные движения, противозаконно разрушает легитимное государство с целью создания другой. Его сторонники считают, что совершают сейчас власть именем законности, основанной на якнайміцніших правовых принципах, которые, в свою очередь, основываются на этике и даже концепции вселенной. Советский [200] правительство применяет насилие для обеспечения своего права, но не делает из насилия своего права.

Фашизм, напротив, не намерен внедрять какое-то новое право, не сокрушается правовыми принципами своей власти, не освящает своего чина громким титулом или политической теорией. Муссолини пытался сохранить парламентский аппарат, но не для того, чтобы предоставить кажущейся законности своем врядуванню. Он всегда подчеркивал, что не тронет парламент, пока он будет послушен. Итак, он ему служит для поддержания административного преемственности, а не как правовой союз с конституционными принципами законности. Легия-тимнисть - это освященная основным законом сила. Фашизм правує силой своих сорочечників (300.000 смирительных рубашек) и в ответ на вопрос о норме права показывает на отряды своих боевиков. Чорносорочечники - это, так сказать, лошадиная сила, динамический подразделение итальянской политики, и отнюдь не норма политического права. Фашизм не претендует править с помощью права, даже не стремится быть законным. В этом, по моему мнению, его незаурядная своеобразие или по крайней мере особенность, и, добавил бы, главная засада и сила.

Теперь становится понятной исключительная роль и своеобразие насилия в фашизме. Оно применяется не для утверждения и набрасывания права, а просто заполняет полость, заступает отсутствие всякой законности. Это, собственно, заменитель несуществующей законности. И дело вовсе не в том, что фашизм впадает в тривиальность, произнося: насилие, сила - и есть право. Это, как известно всем, одна из многих правовых теорий, одна из многочисленных законодательных норм. Нисколько не заботясь об освящении власти правом, провозглашается одна-единственная причина: «Надо спасать Италию». Самое удивительное, найсимптоматичніше, самое существенное в фашизме как историческом феномене является то, что он довольствуется одной-однісінькою основанием и не хлопочет тем, чтобы управнити свою победу и закрепить ее с искренней согласия нации. Это трудно понять, потому что за нами эпоха в два века, обозначена совершенно противоположным - скрайньою правовой гиперестезией; сутки одержимого и чуть ли не мистического законничества; исторический этап, глубоко проникнутый «конституционализмом», т.е. легитимностью. [201]

Другие признаки фашизма не раз встречаются на протяжении двух предыдущих столетий; только эта является совершенно новой. Ибо даже анархизм XIX века, отрицая закон, конституционную норму, исходил из моральных и политических оснований и принципов, то есть освящал и теоретически управнював свою легитимность.

С внимания на такую невероятность победы фашизма, что фактически означает установление конституированной противоправности, мы невольно спрашиваем себя: «Почему другие социальные силы, которые до сих пор были страстными сторонниками закона, неспособны противостоять правовому хаосу?» Ответ сам приходит на ум: «Да просто потому, что сегодня нет значительных социальных сил, которые бы имели достаточно энтузиазма», или, другими словами, в настоящее время в континентальных наций не существует никакой приемлемой для всех формы легитимности. Несомненно, стоит возникнуть какой-то новой норме политического права, способной овладеть определенной социальной группой, как фашизм автоматически звітриться. Это сразу вияснює парадоксальную, на первый взгляд, ситуацию. Когда никто не имеет твердой веры в некую правовую политическую форму, когда не существует ни одной институции, которая бы зажигала сердца, то естественно, что верх возьмет тот, кто откровенно все пренебрегает г делает по благоволению. Поэтому получается, что сила чернорубашечников заключается скорее в скептицизме либералов и демократов, в их неверии в древнем идеале, в их политической беспомощности. Странная легитимность фашизма является самой признаком того, что целое общество не имеет соответствующих норм закона. Поэтому свою победу фашизм обязан тому, что с искренностью и рвением уявнює духовой состояние общества. Большая политика, писал Фихте, заключается в том, чтобы «выразить то, что есть», придать внешней формы глубинной реальности, спрятанной в душах. Сегодня весь мир прочуває, с некоторыми отличиями и оговорками, что «устоявшиеся формы» демократии и либерализма перевелись, обернувшись на обычную условность. Фашизм имел отвагу разгласить эту тайну и соответственно действовать. Поэтому он победил. В истории такое случается, приводя к подобным вислідів.

Присмотревшись к континентальной Европы, мы заметим, что законная власть держится повсеместно на паутине и зависит от первого попавшегося незаконного кулака, которому захочется с ней покончить. [202]

Думаю, в такой ситуации она все равно не способна как созидать высокопарные элегии на смерть легитимности, так и во имя ложного политического реализма освятить силу и чин как аутентичную легитимность. Истинный реализм презирает разного рода мистический формализм, но одновременно удерживается от обожування чина. Культ чина является ідолізацією, не меньшим формализмом, чем любой другой. Реалисту надо лишь хорошо открыть глаза, чтобы попытаться разгадать прекрасную тайну реальности и вынести из сегодняшнего дня поучительные уроки на будущее.

Реалистичный взгляд такого рода уявнює под ствердним жестом фашизма его преимущественно отрицательный характер. Его кажущаяся сила на самом деле обусловлена слабостью других.

Вот почему фашизм, воцарившись над настоящим, должен жить одним днем, и ни у кого и мысли нет проецировать его в будущее. Даже теоретически невозможно представить будущую и стабильную форму политического строя, отталкиваясь от фашизма. Это следствие, а не цель, тактика, а не решение.

Фашизм и подобные ему феномены основываются обычно на отрицательной силе, что им не принадлежит,- слабости других. Поэтому эти движения по сути своей преходящи, что отнюдь не означает их наименьшей продолжительности.

Такое толкование итальянского феномена позволяет не допустить ошибки, распространенной, как я вижу, не по всему миру. Тот факт, что в России и Италии кучка людей захватила власть, стал причиной для обобщающего вывода, что политическая история - это всегда произведение решительных и сплоченных меньшинств. То есть горстка решительных людей всегда может взять в руки власть. Меня удивляет, что даже господин Камбо опрометчиво попался на этот крючок. Потому что это ошибочное мнение. Именно в политической жизни меньшинства никогда не могут одержать настоящую победу. Чтобы победить, они должны так или иначе превратиться в більшини. В политике всегда решает социальный туловище, и власть забирает тот, кто становится его выразителем. Бывают, конечно, наглые выходках и неожиданности, когда государство на короткое время оказывается в руках авантурників, которые, однако, вскоре заканчивают на виселице.

Но большевики и фашисты, которые только в этом и похожи, не авантюристы.

Меньшинства играют в политике не найтруднішу [203] роль. Без них не может быть прочного государственного организма, но они не способны создать его или управлять им. Можно лишь представить себе ситуацию, когда какая-то горстка людей действительно легко приходит к власти, которая является res nulhus*, а остальным социального тела безразлично к ней никто не уважает действующие институты. Тогда, понятное дело, определенные себя и не пугливые люди могут подать заявление керми, которой все, собственно, отреклись. Из этого можно сделать парадоксальный вывод: когда к власти приходит решительное меньшинство, то страна переживает состояние тяжелого кризиса. Что свавільніш править фашизм то хуже будет политическое здоровья Италии. Не может быть политического здоровья, если социальные більшини не поддерживают правительство. Возможно поэтому я всегда считал политику чем-то второстепенным.

* Ничья вещь (лат.).

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет К вопросу о фашизме Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет К вопросу о фашизме Перевод Вячеслава Сахно

На предыдущую