lybs.ru
Стань национальным достоянием - и твоя нация станет духовно богаче. / Андрей Коваль


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Чистая философия (Дополнение к моим заметкам о Канта) Перевод Вячеслава Сахно


Хосе Ортега-и-Гасет Чистая философия (Дополнение к моим заметкам о Канта) Перевод Вячеслава Сахно

© Ortega y Gasset

© В.Сахно (перевод с испанского), 1994

Источник: Ортега-и-Гасет, Х. Избранные произведения. К.: Основы, 1994. 424 с. - С.: 227-237.

Сканирование и корректура: Aerius, SK (), 2004

Мои заметки о Канта, опубликованные в 1924 году в «Ревіста где Оксіденте»,- не что иное, как коротенькая речь к его годовщине. Речь в них, собственно, не о философии Канта, а о связи между Кантом и его философией.

Такой способ трактовки философии, когда говорят не о ней самой, а о ее случки с человеком, который ее випродукувала, не является прихотью или каким-то чудачеством. Думаю, именно в этом заключается истинная суть истории философии.

Любую идею или систему идей можно рассматривать с двух противоположных точек зрения: изнутри и зокола. Рассматривая доктрину изнутри, мы оказываемся в ее окружении, она является нашим горизонтом, мы с ней наедине, и работа нашего разума ограничивается тем, чтобы понять ее и решить, она правдивая, ложная. И только поняв ее, мы можем выйти из нее на вольный воздух, и значит нас уже трое: человек, доктрина и большой физический и исторический мир, который нас прихищає. Теперь мы видим доктрину зокола, как один из многочисленных фактов нашего исторического крайобразу. Доктрина - это ментальный факт, то есть нечто такое, что произошло в определенном человеке. С такой точки зрения Кантовой философия предстает как ряд идей, что пришли на ум человеку по имени Кант.

Об идеи, то есть о том, что наши акты мышления актуализируют, обычно говорят как о вечных. Это, бесспорно, ошибка, часто бессознательная. Идеи, собственно, являются вневременными, а вневременность совпадает с вечностью лишь в неуязвимости зубовые времени - крупнейшего грызуна. Это все равно, что говорить о сходстве устриц с лошадьми, [227] поскольку первые и вторые не способны забраться на дерево. Впрочем, понятное дело, когда нам захочется сказать, что что-то там неподвластное времени, и все, мы свободны безнаказанно смешивать вечное с вневременным. Этим мы совершаем преступление против познания - ошибку, но такого рода, что в кодексе Вселенной не существует предусмотренного за это наказание. Конечно, где такая замена различных качеств возможна без всякого риска, не ходит об познавательную деятельность, а лишь об интеллектуальной «операцию». В «операции» интеллект применяет идеи не как органы познания, а как личные инструменты, которые служат ему в его домашнем хозяйстве.

Математика постоянно делает такие замены, которые, собственно, является путаницей, поскольку она более другие науки заключается в чистой «операции». Впрочем, нет такой науки, которая бы определенного момента не покидала мыслить sensu stricto *, чтобы заняться простым операционным смешиванием. Любая тождество или идентификация, основанная на чистом отрицании, является бессмысленной как познание, но порой полезной для ментальной техники.

Констатировав вневременной характер любой идеи, мы лишь подчеркиваем невозможности добавить к ней как предикат ту или иную дату. Однако эти вневременные идеи приобретают временности, проектуючись в мышлении. Акт, в котором мы их мыслим, происходит в определенный момент времени, как всякая реальность. Таким образом, присутствие и отсутствие идей у человека имеют свою историю. То, что человеку приходят в голову какие-то идеи, ставит перед познанием такую проблему: если они безразличны ко времени, существуют независимо от него, в чистой безвременности, то почему в определенное время определенного человека озаряет определенная идея? Кто не знает бессмертного образа Платона? - Заоблачный мир, где нет времени, где пребывают идеи, и другой, нижний мир, часовой, где люди прозябают во временном измерении. Вдруг одна из этих идей просачивается из своего потустороннего мира в наш. Она, видимо, находит подходящую щель, чтобы проникнуть в наш мир. Эта щель - разум человека, сам человек. История идей (несвойственный выражение) исследует процесс убывания идей на ум человека и их вмешательство из него. В ней мы не занимаемся in modo recto * * идеями, что было бы системой, [228] а не историей, ни людьми, что было бы, конечно, историей, но не историей идей; мы изучаем способ контактирования первых и вторых. Если до Канта такие идеи не мислились, то очевидно, что между ними и Кантом-человеком существует тесная связь. Какой же именно? Любая проблема - это агрессия против нашего интеллекта; поэтому философия издавна наделила его таким атрибутом, как рога. Мы не применяем хлороформ, когда проблема надвигается на нас, и не уменьшаем ее агрессивности. Тем временем идеи ничуть не похожи на людей. Теорема Пифагора не похожа на Пифагора. Между идеями и умом не больше сходства, чем между обиходными предметами и рукой, которая берет их и пользуется ими. Следовательно, эту тесную связь представляет незаурядный интерес, что и оправдывает воспитание замечательной, даже в ее молодые лета, дисциплины: истории философии.

* В узком смысле (лат.).

** Непосредственно (лат.).

То, что до сих пор имеет такое название, является лишь призраком настоящей истории философии. Что она нам обычно предлагает? Ряд доктрин в хронологическом порядке. Системы порождаются словно какой-то магической силой, таинственное возникая одна с другой. Перед нами действительно предстает непрерывный ряд, движение; но нам, как в кинематике, описывается определенная точка в поступательном движении без указания его причин и побудительных сил. Вся общепринятая история философии есть, в таком понимании, чистой кинематикой. И, как не странно, это считается нормальным. Досконального понимания древних доктрин до сих пор не достигнуто. Можно сказать, что только наше поколение начинает понимать то, что думали о философии в прошлом. Передніша генерация не понимала, а следовательно придумывала системы.

Понятное дело, в кинематической истории слово «история» употребляется не в его собственном понимании. Эта история совпадает с настоящей лишь в некоторых абстрактных моментах, таких, как временное или последовательное определение, и в попытке сохранить непрерывность. Но она не объясняет, каким образом идеи заронюються в лоно суток - это происходит без свидетелей. Мы видим викінчену мнение, а не процесс ее деятельности, путем кипения викристалізовує доктрину. Догмы проходят торжественной процессией, не касаясь земли, невесомые и невозмутимые. Это история призраков.

В противовес этой квазіісторії я отстаиваю динамичную историю, в которой не только видно ряд идей, но и выясняется, [229] какие действующие исторические силы поддерживают и подталкивают каждую точку этого ряда. Атрибут «исторический» только тогда имеет присущий смысл, когда касается целостного человеческой жизни.

Любое определение систем, что не показывает, как они восстают из цельного жизни их авторов, является абстрактным, а если это не берется во внимание вообще, то и неверным. Некоторые соображения по этому поводу - единственная цель моих заметок о Канта.

Все сказанное вовсе не означает, что история кантіанства и общий исторический обзор философии - это то, что нас больше всего интересует. Как это не странно, но мы еще недостаточно постигли Кантове учение. Нынешний философской литературе не хватает двух книг о Канта.

Одна из них была бы изложением его учения в соответствии с требованиями времени. Насколько мне известно, такой книги нет. Кант слыл около 1870 года. И генерация приложила гениальных усилий, чтобы вдохнуть новую жизнь в Кантове учение. То были времена позитивизма, то есть не-философии. Неокантіанці - Коген, Риль, Віндельбанд - были людьми своего времени, позитивистами по убеждению. Но их философская интуиция подсказывала им, что позитивизм - это не философия, а отдельная наука, которая рассматривает философские вопросы. Поэтому они искали учителя философии, учение которого помогло бы им выйти на действительно философский уровень! им не хватало Кантової независимости и силам заново его понять. В тогдашних крупных, до сих пор канонических книгах о выдающегося мыслителя видно стремление постичь кантіанські глубины. Но им это полностью не удается, несмотря на то, что Кантове учение было для них не только историческим фактом, а их философией. Душой будучи позитивистами, они видели в Канте лишь то, что соответствовало их мировоззрению. Вот почему древняя система превращается в современную доктрину. Сиюминутные проблемы скаламучують прозрачность исторического факта, а историческая наука стоит на пути свободного созидания новых идей.

Поэтому в грубых книгах Когена и Риля много кабалистики, они предвзято и произвольно толкуют Канта, оставляя в стороне целые аспекты его учения. Из этих книг трудно понять, почему после Канта предстали посткантіанці, а не сразу неокантіанці.

Генерация, которая пришла на смену этим реставраторам [230] Канта, была учащейся, ограничиваясь тем, что держалась в очертаниях, намеченных учителями 1870-х. Третья генерация, пройдя неокантіанську школу, ведет себя с кантіанством вполне непринужденно. Собственно, Канта мы здесь не видим. Кант должен быть освобожден от неокантіанства, то есть позитивистской ограниченности, элементарных вещей, интересных разве что шестьдесят лет назад, и предстать как философ, из которого вышли Фихте, Шеллинг и Гегель.

Рядом этой книги я хотел бы видеть еще одну, не менее необходимое, но совсем на другую тему. В ней говорилось бы о выяснении сути кантианского учения, идеологии. То, над чем думал Кант, для нас не является злободневным. Так же, как и его критицизм - менее требователен, чем наш,- его идеализм, который, по нашему мнению, страдает «субъективизм». Есть ли у Канта что-то глубже, оригинальнее, серьезнее, плодотворнее, чем все это? Если бы было только это, то разве мріло бы оно ген на нашем горизонте, как то неподолане горную гряду? Ведь сейчас мы имеем такую ситуацию: весь мир, то есть весь мыслящий мир не только не является кантіанським, а даже считает себя антикантіанським; и впрочем, весь мир чувствует, что Кант не есть мертвый и принадлежит не только славном прошлом. Что же актуального, сиюминутного в Канте? Как понять это противоречие?

Я ответил бы примерно так: сказать, что Кантове учения, сформулированные в его трудах мысли мертвы,- все равно, что совершить убийство. И впрочем, следует признать их неактуальности. Здесь нет намерения доказать их полную или частичную ошибочность. Бесспорно, целые фрагменты учения Канта, с незначительными изменениями, до сих пор являются истинными, например, его теория физической науки. Но даже это, что является истиной, сегодня формулируется лучше и четче, чем в его учении и даже в его конкретном намерении. Зато Кант жив сегодня для нас своей большой проблемой, которая возникает благодаря ему на нашем интеллектуальном горизонте. Эта проблема куда глубже, чем кантіанське учение. Кант ее не осваивает, он ее сквозит, касается ее, сталкивается с ней. Мы находимся не в том же положении. То есть его проблема - это наша проблема. Запомните себе: это наша проблема, это то, что мы видим перед собой, но не можем постичь. Тем и жив для нас Кант. Живет лишь то, что до сих пор является проблемой, и это важно не только для теории. [231]

Попробуйте-ка реализовать какую-то мысль, не овладев ее существенных элементов! Такая мысль невозможна. Поэтому vita beata является очаровательным круглым квадратом, который предлагает христианство, осознавая его невозможность.

И какая все-таки проблема пульсирует внизу Кантового учение? Ответить на это непросто, и я очень сомневаюсь, что ее поймет тот, кто не углублялся в философские вопросы. Чтобы обнаружить ее в Канта, необходимо отстраниться от «философии» Канта, как, скажем, от растения, когда нас интересует ее корень.

Но, собственно говоря, можем ли мы утверждать, что существует «философия» Канта? Неокантіанці сделали все возможное, чтобы скрыть тот бесспорный факт, что книги Канта, его гениальные «Критики» не содержат философии Канта. Он никогда не определял их как систему. Они являются только подготовкой и «пропедевтикою», preambula fidei. Поскольку неокантианцев интересовал только критицизм, они упорно закрывали глаза на столь очевидный факт. На самом же деле в «Критиках» нет аутентичной философии Канта по той простой причине, что Кант не смог на собственную философию.

Интересное совпадение: два самые оригинальные и в то же время влиятельные философы человечества - Платон и Кант - не смогли на собственную философию. Но это ничуть не помешало обоим мыслителям стать неисчерпаемой темой дискуссий. К тому же ни Платон, ни Кант не добились на собственную философию потому, что были слишком неторопливы и не реализовали себя до конца жизни. Относительно Канта этого никто не отрицает. Зато, образованный общественность и даже часть философов обычно имеют Платона за счастливца, который в расцвете своей юности без особых усилий находит идеальную систему мышления, что вдохновляет его, даря ему исполненное веры и света жизни, как это случилось с Рафаэлем из Урбино. Но все наоборот. Жизнь Платона - не найсмутніше и глубоко трагическое, которое только можно себе представить. Оказывается, Платон никогда не владав знаменитой «теории идей», как всегда считалось. Вернее, «Идеи» владали ним, манили его и руководили его трудным жизнью, не давая ему малейшего покоя и мировоззренческой ясности. Относительной завершенности своего собственного открытия Платон достиг после шестидесяти лет - еще позже, чем Кант. Этот момент можно установить в диалоге «Sophistes». Эта завершенность заключалась в том, что Платон [232] понял: он ошибался всю свою жизнь, веря в необходимость идти от вещи к Идее, между тем как на самом деле надо было показать обитания идей в вещах. Платон доходит этого убеждения, движимый, возможно, своими учениками, особенно Аристотелем. На этом этапе жизни он осознает, что ничего не сделано, но уже не имеет времени для построения собственной философии. Точно так Кант стремится на склоне лет построить свою систему. Но силы уже не те, и он оставляет после себя только фрагменты «Opus postumum».

Поэтому очень важно смело зглибити Канта и извлечь из самого дна редкую жемчужину, его самобытность.

По моему мнению, все сводится в нескольких словах вот к чему.

Считают, что суть кантіанства - это его трансцендентальный идеализм, который можно резюмировать в следующей фразе: «Мы знаем о вещах лишь то, что мы в них вложили». Кант формулирует то же самое еще точнее: «Условия возможности опыта такие же, как условия возможности объектов опыта». Коген, Наторп и другие ортодоксальные неокантіанці сводят эту позицию к традиционной для идеализма, для которого «быть - это мыслить».

Получается, что философия была и всегда будет прежде всего вопросом бытия. Но в этом вопросе: что есть бытие? - кроется большая ошибка. Ведь тогда надо определить, чье бытие, вид объектов заслуживает в первую очередь на этот предикат? Вся история философии от Фалеса до Канта пытается ответить на этот вопрос. Перед нами проходят в торжественной процессии разнообразные объекты, поименованные этим предикатом - от «влаги» Фалеса и «Идеи» у Платона до монады Лейбница. Идеализм во всех своих разновидностях является лишь одним из ответов на этот вопрос. Всегда, когда говорилось «бытие - это мышление», понималось, что мышление - то в беркліанському смысле, как психическая реальность, идеальный объект или понятие - определяет бытие.

Но вопрос: что есть бытие? значит не только чье бытие, а что есть само бытие как предикат, хоть бы чье оно было. Вплоть до Канта такого вопроса не существовало, за исключением разве что софистов!, или по крайней мере оно не выделялось из другого, переднішого за него. Оно казалось само собой разумеющимся, не стоящим особого [233] внимание или, наоборот, его не рассматривали, потому что не замечали. Бытие было свойством сущности, поэтому исследование было сосредоточено на ней. А поскольку сущность всегда была «вещью» - то осязаемой материей, самой тонкой «вещью» или идеей,- бытие означает фундаментальный и более абстрактный характер «вещи», ее «вещественность», то есть ее существование в себе. Так понимали бытие в давние времена, до Канта. (Чтобы быть понятнее, скажу, что когда-то утверждение о том, что бытие является чем-то относительным, было бы невероятным). Радикальная реформа Декарта здесь останавливается, и это единственное, в чем он не сомневается. Первичной сущностью является «Я», но бытие Я не есть, как бытие, отличное от бытия тел, существование которых ему кажется сомнительным. «Я» Декарта тоже есть в себе.

Но дело в том, что, в соответствии с Кантом, познаваемые сущности не есть в себе, они являются тем, что мы в них вкладываем. их бытие - это наше вложение. Но, в отличие от Картезія, субъект, который выполняет вложения, также не имеет бытия в себе. Это вложение является интеллектуальным вложением, является мышлением, и, таким образом, мы приходим к традиционной идеалистической формуле: бытие - это мышление.

Тут я хотел бы задержать ваше внимание, надеясь, что кое-кто из читателей попростує за мной тернистым путем.

Двойственность вопрос - что такое бытие? - воспроизводится в ответе: бытие - это мышление. До Канта эта древняя формула означала, что нет большей реальности, чем мнение, но мнение есть в себе, она есть на самом деле существующей «вещью». Но у Канта она имеет другое значение - новое, оригинальное, неожиданное. Кант, возможно сам того не осознавая, изменил смысл онтологического вопроса и, в результате, значения ответа. Кант не хочет сказать тем, что «вещи» мира сводятся к «вещи»-мысли, что сущности являются вторичными способами первичной сущности-мысли. Кант отвергает это и называет «материальным идеализмом». Но речь идет не о сущности, а о том, что бытие сущностей - телесных или психических - не имеет смысла, если в нем не видно того, что происходит с вещами, когда мыслящий субъект входит с ними в отношения. Видимо, субъект вкладывает в Вселенная бытия; без субъекта бытия нет. Он, субъект сам по себе или в себе, тоже не имел бы бытие, если бы он сам не вложил его, познав себя. Таким образом, бытие- «вещи» превращается [234] в акт. Но не впадаймо в то, чего стремимся избежать: речь не идет о том, что теперь единственное, что есть (где бытие-в-себе), оказывается актом. Это акт «продуцирует» бытия, вкладывает его '. Другими словами, бытие - это не вещь сама по себе и не определение вещи. Для того чтобы «вещи» получили возможность бытия или не-бытия, перед ними должен быть наделен мышлением субъект. Точно так же одна вещь не тождественна другой, если нет субъекта, который их сравнивает. Поскольку тождество - это качество, которое возникает в вещах как реакция на акт сравнения и только в этой функции имеет смысл, то бытие или не-бытие брунькується в вещах при зударі с общей теоретической деятельностью. Теория - это акт какого-то субъекта и всегда и прежде всего является вопросом. Это теоретический вопрос всегда вопросы бытия. Сравнение - это уже разновидность вопрос. Открытие, что бытие имеет смысл только как вопрос субъекта, мог сделать лишь тот, кто разделил два значения термина бытие и решился реформировать укоренившееся понятие бытия как бытия в себе. Поэтому все получается наоборот: бытие не есть бытием в себе, а отношением к какому-теоретического субъекта; это бытие для другого и, прежде всего, бытие для себя. Итак, Кант был первым, за исключением софистов, кто счел невозможным говорить о бытии, не определив сначала субъекта, поскольку он выступает в структуре бытия «вещей», а «вещи» есть или не есть в его функции.

И несмотря на это Кант не стал на позиции идеализма. Это, по моему мнению, то вечно живет в кантіанстві, чего не увидели наши учителя-неокантіанці, и, видимо, и сегодняшние мыслители, То, что бытие не имеет смысла и ничего не может означать, когда оно отвлеченное от пізнаючого субъекта, а мышление вмешивается в бытие вещей, вкладывая его, не означает, что сущности, вещи превращаются в мысль, ведь две апельсины не превращаются в нечто субъективное-за того, что их тождество существует только тогда, когда их сравнивает субъект. Кант постоянно возражает против идеалистической, т.е. суб'єктивістської интерпретации своих «объектов опыта», ибо вмешательство мысли, а следовательно, субъекта в бытие вещей не несет с собой поглощение вещей в мнению, ни в субъект. Фактически развитие его идеологии ведет его до субъективного идеализма; но я считаю, что самый глубокий слой Кантового учение, его начало можно полностью очистить от этой интерпретации. [235]

Я подчеркиваю на этом корни Кантового учение, как на найживішому в нем сегодня, потому что считаю, что тема нашей эпохи в философии совпадает с ним. До 1900 года философия была субъективизмом - явным или скрытым. Необходимо было исправить эту ошибку и достичь объективности, освободившись от заблукань, что питали субъективизм. Но поскольку теперь новый концептуальный подход позволяет отбросить эти ошибки, надо иметь мужество и отдать субъекту все, что ему принадлежит, и признать самые прописные истины. Труднее всего признать то, что познание заключается в деятельности субъекта, каким является человек; следовательно, познание есть субъективностью сверху вниз и поэтому способно, собственно, воспринять любую объективность. Таким образом, всякое понятие или значение лелеет или означает нечто объективное (всякая идея имеет что-то от того, чем не есть она сама), а впрочем, каждое понятие или значение существует, словно мысленное каким-то субъектом, как элемент жизни определенного человека. То есть является одновременно субъективным и объективным. Это кажется парадоксальным с точки зрения философского уровня, который мы, похоже, победили. Если вместо определения субъекта и объекта через взаимное отрицание мы научимся понимать субъект как сущность, которая заключается в открытости объективном, лучше сказать, в выходе к объекту, то парадокс исчезает. Ведь бытие, объективное только тогда имеет смысл, когда есть кто-то, кто его ищет и движется к нему. Этим субъектом является человеческая жизнь или человек как життьовий ум. Жизнь человека - это, по сути, занятие вещами мира, а не самим собой. Moi-meme * Декарта, что осознает лишь себя, является абстракцией, которая приводит к ошибке. Мое мнение - это частичная функция «моей жизни», что не может дезинтегруватися от остальных. Думаю, причина здесь не в чистой мысли. Cogito quia vivo, поскольку что-то вокруг меня угнетает и беспокоит, поскольку существуя, я существую не сам, а «я - это вещь, которая заботится о все другие вещи, хочет она того или нет». Следовательно, нет moi-meme, разве что в той мере, что существуют другие вещи, и нет других вещей, если их нет для меня. Я не являюсь ими, они не есть Я (антиідеалізм), но ни Я не без них, без мира, ни они не есть без меня, для кого их бытия может иметь смысл (антиреалізм).

* Я сам (фр.).

Вот здесь мы приходим к действительно свободной от всякого [236] «субъективизма» осанки, что, однако, сразу придает неожиданное значение найдискредитованішій сентенции философского прошлого - фразе Протагора «человек есть мера всех вещей - существования существующих и несуществования несуществующих». Почему эта доктрина и эта формула всегда так возмущала? Дело в том, что позитивисты и релятивисты, сделав ее своей, прочь ее тем самым дискредитировали и превратили в бред. Но разве можно сомневаться в ее очевидности? Стоит хоть немного подумать, что такое «мера», и вдруг засияет ее высшая истина. Вещи сами по себе не имеют меры и не знают ее, они не являются ни больше, ни меньше, ни так, ни иначе, в конце концов, не есть и не не есть. Мера вещей, их стиль, их ни больше, ни меньше, их так или иначе - это их бытия, и это бытие им навязывает человек.

Именно такой подход был бы, по моему мнению, самый плодотворный в понимании сути Кантового учение. Это дало бы нам вместо Канта, что был, Канта будущего. Готические здания его «Критик» предстали бы совсем по-новому. Ведь все вышесказанное-только подступ к одной из существенных аспектов. К нему надо было бы добавить еще один, возможно, существеннее. Его можно сформулировать так: что такое, собственно говоря, «практический разум»? Разум, который, в отличие от теоретического, является «безусловным», абсолютным и действующим лишь для субъекта как такового, но не для вещей физической или метафизической науки? Практический ум заключается в том, что субъект (мораль) абсолютно сам себя определяет. Но не является ли это «наша жизнь» как такое? Мое существование заключается в скрайніх позах - не частичных, призрачных, более-менее мнимых, как теоретические sensu stricto позиции. Любая жизнь является безоговорочное и безусловное. То же не означает ли это, что под названием «чистый разум» Кант открывает життьовий ум?

1. В последние годы Кант изрядно обеспокоена этим понятием вкладывать и вкладывать в себя самого Я, которое невольно возникает в его «Критиках» и которым впоследствии воспользуются Фихте, Шеллинг и Гегель. [415]

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Чистая философия (Дополнение к моим заметкам о Канта) Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет Чистая философия (Дополнение к моим заметкам о Канта) Перевод Вячеслава Сахно

На предыдущую