lybs.ru
Будущий боевой гимн украинских националистов возродится среди разгара борьбы, а не путем музыкального конкурса. / Михаил Колодзінський


Книга: Плутарх Нікій и Красс Перевод И. Кобова


Плутарх Нікій и Красс Перевод И. Кобова

© Plutarch

© Й.Кобів (перевод), 1991

Источник: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. К.: Днепр, 1991. 448 с. С.: 63-125.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

Нікій

Красс

(Сравнение)

Примечания

НІКІЙ

И. Уместно, на мой взгляд, сравнить Никия с Крассом и разгром в войне с парфянами из сіцілійською поражением (1). В связи с этим считаю своим долгом предупредить читателей, что в изображении событий, некогда блестяще изложенных Фукидидом (2), который превзошел самого себя относительно силы, яркости и красочности стиля, мы не пошли по примеру Тимея (3). Он, надеясь превзойти Фукидида относительно выразительности, а Філіста (4) показать неприторенним невеждой и неучем, с головой погрузился в срисовывание боев, морских сражений, выступлений на народных собраниях, которые к нему вышеупомянутые писатели прекрасно описали. Пожалуй, к нему можно отнести слова Пиндара (5),

За лідійською колесницей он пешком ходил,

а скорее делает он впечатление недоученного оболтуса и, как говорит Дифил (6):

Толстый и салом сицилийским напичкан,

и во многих местах напоминает Ксенарха (7). Так, к примеру, он видит зловещую примету для афинян в том, что полководец, имя которого происходит от слова «победа» (8), отказывался принять командование войском, далее он утверждает, что искажением герм божество указало на страдания, которых афинянам придется понести во время войны от Гермократа (9), сын Гермона, и что Геракл должен был помогать сіракузянам ради Коры (10), от которой он получил Кербера, а гневался на афинян за то, что они поддерживали жителей Эгестой , потомков троянцев, в то время, как сам Геракл за ущерб, причиненный ему Лаомедонтом (12), вдребезги разрушил Трою. Небось, Тімей писал такие вещи из предпочтения к чопорности, и по этой причине исправлял стиль Філіста и порицал последователей Платона и Аристотеля. Вообще, соперничество и соревнование в стиле - это, по-моему, бесполезны и софистические потуги, а если уж речь идет о подражании тому, что подражать не годится, то это просто-таки неразумное стремление.

Что касается событий, описанных Фукидидом и Філістом, то их, понятное дело, обойти молчанием нельзя, тем более что именно они дают представление о характере и поведении Никия, которые оказались во множестве ужасных невзгод. Об этих событиях я рассказал кратко, ограничившись самыми необходимыми сведениями. А чтобы мне не упрекали за нерадивость и лень, я стремился собрать то, на что многие авторы не обратили внимания: попутные упоминания в разных произведениях, надписи на древних памятниках, постановления народных собраний и т.п. Я поставил перед собой задачу не нагромождать ненужного исторического материала, а изложить то, что необходимо для понимания образа мыслей и характера человека.

2. Итак, начиная рассказ о Никия, надлежит прежде всего отметить (об этом уже упомянул Аристотель (13)), что в Афинах тогда были трое выдающихся граждан, которые чувствовали отеческую доброжелательность и любовь к народу, а именно: Нікій, сын Нікерата, Фукидид, сын Мелесія (14), и Терамен (15), сын Агнона; последний отметился в меньшей степени, чем два предыдущих. Тераменові, уроженцу острова Коса, упрекали за его неафінське происхождения, а за шатание в политических взглядах его прозвали «Котурном». Самый старший из них, Фукидид, как глава аристократической партии часто выступал против Перикла, который был предводителем народа. Младший по Фукидида Нікій добился некоторого влияния еще при жизни Перикла, был вместе с ним стратегом и часто занимал высокие должности, а после его смерти сразу выдвинулся на первое место в государстве, главным образом, благодаря поддержке богатых и значительных граждан, которые хотели противопоставить его наглому и дерзкому Клеону (16), но и народ относился к Никия доброжелательно и с доверием. А Клеон входил в силу,

Ублажая старцу и прибыли обещая (17),

Однако, видя его алчность, наглость и надокучливість, даже те, перед кем он предотвращал, переходили на сторону Никия. Поведение Никия не имела в себе ничего сурового и неприветливого, сопряжена она была с осторожностью, а некая боязливость прихиляла к нему народ. Несмелый и нерешительный от природы, он умело скрывал свою слабохарактерность на войне умением добиваться побед, да и вообще его как полководца неотступно сопутствовали успехи. Осмотрительность в государственной деятельности и страх перед донощиками расценивались как демократические свойства, что в немалой степени укрепили положение Никия в государстве и помогли ему расположить к себе народ, который боится тех, кто пренебрегает им, а возвышает тех, кто боится его. Ведь простой народ считает для себя за большую честь, если власть имущие не пренебрегай матери твоей ним.

3. Перикл, который был наделен гражданским мужеством и силой слова, руководил государством, не заискивая перед народом и не ища его доверие. Нікій не обладал такими данными, зато он имел огромное богатство, которое помогало ему вести народ за собой. Афинянам пришлась по нраву легкомысленное поведение Клеона и его склонность к наслаждениям, и в этом отношении Нікій не способен был тягаться с ним на равных, зато он оплачивал театральные представления, гимнастические соревнования и другие мероприятия, затмив в этом всех своих предшественников и современников (18). С его пожертвований богам еще и до сих пор стоит на Акрополе статуя Паллады, которая уже потеряла позолоту, и построен на священном участке Диониса храм для хранения треножников - наград для хорегів. Ведь как хорег Нікій получал награды часто и ни разу не потерпел поражения. Рассказывают, что во время одного спектакля роль Диониса играл его раб - красавец, рослый, еще безбородый. Афинянам очень понравилось его выступление, и они долго хлопали в ладоши, а Нікій, встав с места, сказал, что грех держать в неволе тело, посвященное богу, и отпустил юношу на свободу. Вспоминают и о его щедрые и достойные бога Аполлона дары для острова Делоса (19). Дело в том, что хоры, которые отправлялись по разным городам для исполнения гимнов в честь бога Аполлона, причаливали как попало и где попало, толпа островитян встречала их тут же, при кораблях, и сразу просила их петь без какого-либо порядка. Хористы из спешки выходили на берег беспорядочно, клали на головы венки и переодевались - все это делалось в спешке. Когда священное посольство афинян повел Нікій, то он вместе с хором, жертвенными животными и прочим грузом высадился на Рении (20). Ночью он через небольшой пролив между Ренією и Делосом перекинул мост, который выполнен был заранее в Афинах с соответствующими размерами, прекрасно позолоченный, разрисованный, украшенный венками и коврами. На рассвете Нікій повел через мост торжественную процессию с хором в пышном наряде, который пел гимн в честь бога. После жертвоприношения, соревнований и угощение он поставил как дар богу медную пальму и посвятил ему земельный участок, который купил за десять тысяч драхм. Прибыли с нее делосці должны тратить на жертвы и угощения, а обращаясь к богам с молитвами, желать Никию уйму благ. Это было записано на плите, которую Нікій оставил, словно сторожа своего подарка, на Делосе. Упомянутая пальма сломалась от урагана и упала, сокрушив огромную статую, поставленную наксосцями.

4. Бесспорно, Нікій в своих поступках руководствовался в значительной степени жаждой славы и честолюбием, но в остальном его образ жизни и привычки дают основание сделать вывод, что благотворительность и желание понравиться народу были следствием благочестия. Ведь, по словам Фукидида (21), Нікій был человеком богобоязливою и суеверной. В одном из диалогов Пасіфонта (22) написано, что Нікій ежедневно приносил жертвы богам и, держа у себя в доме волхва, притворялся, будто постоянно советуется в общественных делах, а на самом деле, делал это в своих личных, преимущественно относительно серебряных рудников. Он имел в Лавріотиці(23) много рудников, причем очень прибыльных, но добыча в них серебра было связано с опасностью для жизни. Там было занято множество рабов, и большую часть имущества Никия составляло серебро. В связи с этим немало людей обращалось к нему за займом и получало деньги. Он одалживал без разницы и тем, кто мог ему навредить, и тем, кто заслуживал помощи. Вообще, негодяям руку была его боязливость, а порядочным людям - его доброжелательность. Свидетельством этого могут быть произведения комедиографов. Так, Телеклід (24) написал на какого-то доносчика такие строки:

Мину дал Харікл мне, чтобы я никому не говорил,

Что у матери родился первым он... из кошелька.

И четыре мины дал вот Нікій, Нікерата сын.

А за что получил их, хотя прекрасно знаю я,

Не скажу: он - друг мой и, видимо, умная голова.

Доносчик, изображен Евполідом (25) в комедии «Марика», так разговаривает с каким-то затурканим бедняком:

- Скажи, давно ты разговаривал с Нікієм?

- Не разговаривал. На рынке он стоял как-то.

- Да, он признался нам, что видел Никия!

О чем болтали? О предательстве, понятное дело!

- Эй, приятели, слышите?

Уже на горячем поймали Никия!

- Разве нам тупоголовым

Достойного поймать на горячем?

А у Аристофана Клеон так угрожает:

Затулю рот говорунам и Никию попадет (26).

Да и Фрініх (27) изображает Никия как человека робкого и заклопотану:

Он гражданин хороший был, об этом я знал.

Он не ходил, как Нікій, чем-то напуган.

5. Остерегаясь доносчиков, Нікій не обедал ни с кем из граждан, не вдавался в разговоры и вообще не по душе было ему такое времяпровождение. Когда он был при власти, то засиживался до поздней ночи в стратегии (2) , на заседание Совета появлялся первым и выходит последним. В минуты свободные от общественных дел он не принимал никого на разговор - сидел у себя, запершись наглухо. Друзья Никия встречали посетителей у дверей и просили у них прощения, мол, Нікій и дома занят неотложными государственными делами. Чаще всего выступал в этой смешной роли и окружал имя Никия ореолом славы его воспитанник Гієрон, который в доме хозяина научился грамоте и музыке. Этот Гієрон выдавал себя за сына Диониса, прозванного Мідяком (29), того самого, чьи стихи дошли до наших дней и кто возглавил группу переселенцев, основавших город Турии (30). Упомянутый Гієрон устраивал для Никия тайные встречи с прорицателями и распространял в народе слухи, что Нікій ведет трудолюбивое и трудная жизнь ради блага родного города. «Даже в бане и за обедом,- твердил Гієрон, - Никию из головы не выходят государственные вопросы. Он запустил собственные дела во имя общего блага и едва находит возможность лечь, когда другие уже хорошо поспали. Тем-то у него слабое здоровье, во взаимоотношениях с друзьями он мало приветливый и сердечный, и забросил эти отношения, так же как и управление своим имением, присвятившись полностью государственным делам. Другие же люди умеют и друзей приобрести, и разбогатеть, и гараздують, используя свое высокое положение и не заботясь об интересах общества». Действительно, Нікій жил так, что мог отнести к себе слова Агамемнона:

Имя высокое служит нам щитом в жизни,

Однако мы слуги простонародья (31)

6. Нікій заметил, что народ иногда охотно пользуется опытом выдающихся ораторов или умных людей, но всегда с подозрением и страхом относится к их одаренности и старается унизить их гордость и славу. Проречистим доказательством этого было осуждение Перикла, изгнание Дадим-на (32), недоверие к Антіфонта из Рамнунта (33) и, особенно, печальная судьба Пахета (34), который после получения Лесбоса, составляя отчет о своем походе, на суде выхватил меч и заколол себя. Тем-то Нікій відкручувався от командования в тяжелых и дальних военных походах, а если уже принимал руководство, то прежде всего думал о безопасности, и, как следствие, его походы кончались преимущественно успехом. Однако, свои победы он относил не в упрек своей мудрости, силе или мужества, а все приписывал воле богов и судьбы, чтобы не стать жертвой зависти, которые вызвала слава. Об этом говорят сами события. Ведь Нікій не был виновником ни одной из множества бед, которые постигли тогда Афины. Поражения от халкидян во Фракии потерпели полководцы Кал-лий и Ксенофонт (35), несчастье в Этолии имело место, когда командующим был Демосфен (36), в битве круг Делии, где полегла тысяча афинян, командовал Гиппократ (37). Перикла, который во время войны замкнул в Афинах сельское население, называли виновником язвы, вспыхнувшей из-за смены места жительства и привычного образа жизни (38).

Вине Никия в этих несчастьях не было никакой. Наоборот, командуя войском, он захватил Киферу, остров расположен напротив Лаконии и заселен лаконцями , во Фракии он завоевал и покорил Афинам много городов, которые взбунтовались, замкнул мегарян в их городе и вскоре занял остров Миной. Чуть позже он покорил Нісею, высадился на коринфских землях и победил в битве, в которой погибла уйма корінфян, в том числе их полководец Лікофрон. Там случилось такое. Афиняне во время уборки погибших за невнимательности оставили непогребенными трупы двух своих воинов. Как только об этом узнал Нікій, он приказал флоту остановиться и отправил к врагам посланника, чтобы тот договорился о захоронении. Здесь следует вспомнить, что по общепринятым законом и обычаем сторона, которая просила выдачи тел убитых, тем самым отказывалась от победы; она не имела права ставить трофей, потому что победителем считался тот, кто сильнее, а те, что не могут добиться своего, разве что просьбами, силы не имеют. Итак Нікій предпочел пожертвовать славой победителя и потерять награду, чем оставить непогребенным двух соотечественников. Разорив прибрежную полосу Лаконии, разгромив лакедемонян, которые выступили против него, Нікій занял Тірею (40), которой владели егінці, а пленных отправил в Афины.

7. Когда Демосфен укрепил Пилос (41), против этого пелопон-нес эти бросили сухопутные и морские силы. Дошло до битвы, и около четырехсот спартанцев оказались в окружении на острове Сфактерії. Взять их в плен афиняне справедливо считали для себя важным делом, но осада в условиях безводной местности оказалась тяжелой и затяжной. К тому же перевез туда продовольствия летом забирал много времени и обходилось дорого, а зимой был опасен и даже совсем невозможен. Афиняне жаловались и жалели, что отправили с отказом посольство лакедемонян, которое прибыло для переговоров о мире. А отправили их за підмовою Клеона, который был против примирения, главным образом, через неприязнь к Никия. Как личный его враг и, видя, что Нікій поддерживает просьбу лакедемонян, он подговорил народ голосовать против перемирия. Когда осада затянулась и до Афин начали доходить слухи о страшных лишениях в лагере, тогда афиняне обратили свой гнев на Клеона. Тот свалил всю вину на Никия, забрасывая ему, что в своей трусости и вялости он жалеет' врагов, и чванливо заявил, что если бы ему поручили командование, то лакедемоняни не держались бы так долго. Тогда афиняне поймали его на слове. «Почему же ты не идешь в поход и то - незабарно?» - спросили его. Нікій поднялся с места и уступил ему руководство войском у Пилоса, посоветовав взять воинов сколько надо и не показывать свою отвагу на словах в безопасном месте, а на деле порадовать наконец город какой-то важной услугой. Клеон сначала отмахивался, застигнутый неожиданным поворотом дела, но афиняне настаивали, да и Нікій с криком требовал, поэтому Клеонові, підбадьореному и зачепленому в своем честолюбии, не оставалось ничего другого, как принять командование. Он пообещал через двадцать дней после отплытия или перебить осажденных всех до одного, или доставить их живыми до Афин. Афиняне больше смеялись, чем верили в эти напыщенные заверения, потому что в них вошло в привычку весело себе шутить с легкомыслия и неистовства Клеона. Говорят, однажды на собрании народ долго сидел на Пніксі(42), ожидая Клеона. Наконец то пришел с венком на голове и просил отложить собрание до завтра. «Сегодня я занят,- сказал он,- хочу принять своих гостей и уже принес жертву богам». Заливаясь смехом, афиняне встали с мест и распустили собрание.

8. Однако на этот раз счастье улыбнулась Клеонові. Руководя военными действиями совместно с Демосфеном, он имел блестящий успех: в определенный им самим срок спартанцы, что еще остались в живых, сложили оружие и сдались в плен. Это событие очень повредило славе Никия. В охотку отказаться из-за трусости от командования и дать своему сопернику совершить выдающийся подвиг расценивалось у афинян как-то хуже и позорнее, чем бросить щит. Аристофан воспользовался этим, чтобы посмеяться с Никия в «Птицах» (43):

Клянусь Зевсом, не пора дремать вам,

Негоже дольше, как Нікій, зволікать.

А в его «Землеробах» (44) так написано:

- Орать хочу! - А кто тебе мешает?

- Вы сами! Драхм відлічу я вам тысячу,

Снимите только с меня бремя управления.

- Ладно! Добавлю к этому Никия взятку,

Две тысячи их будет у нас.

Как-не-как, а государству Нікій нанес немалый вред тем, что позволил Клеонові добиться такого влияния и славы, в результате чего тот набрался незмірної спеси и неслыханной дерзости. Клеон навлек на город множество несчастий, от него немало натерпелся и Нікій. Клеон перестал соблюдать любых требований приличного поведения на ораторском возвышении, выкрикивал, сбрасывал с плеч плащ, бил себя по бедрам, бегал во время речи; его распущенность и пренебрежение приличием передались государственным деятелям, что в скором времени пагубно отразилось на положении в государстве.

9. В то время начал уже обращать на себя внимание афинян Алкивиад (45), заискивая перед народом, хоть не так нагло, как Клеон. Он напоминал плодоносный грунт Египта, который, говорят,

...родит много

Зелье полезного людям, много и вредного очень (46).

Так и Алкивиад, человек одаренный, но непостоянной натуры, впадал в крайности и выступал зачинщиком крутых перемен. Тем-то, даже освободившись от Клеона, Нікій не имел времени полностью навести порядок и спокойствие в городе: хоть он и направил государственные дела на правильную дорогу, и вынужден был закинуть эту деятельность, поскольку в результате чрезмерного и безудержного честолюбия Алкивиада был втянут в новую войну. А произошло это следующим образом.

Самыми ярыми противниками мира в Греции были Клеон и Брасид (47). Война скрывала злобность первого и покрывала славой доблесть второго. Одному она давала повод для неслыханных бесчинств, втором - для подвигов. Оба они пали на поле сражения под Амфиполем. Тогда Нікій, сообразив, что спартанцы давно хотят мира и афинянам уже отпала охота к войне, и те, так сказать, беспомощно опустили руки, безотлагательно принял меры, чтобы установить добрососедские отношения между обоими государствами, освободить их от бед и дать мир другим грекам и таким образом обеспечить длительное счастье в будущем. Людям состоятельным и пожилого возраста, а также подавляющему большинству земледельцев к душе был мир. Встречаясь лично с многими другими гражданами и вразумляя их, Нікій добился того, что они охладели к войне. Это дало ему возможность обнадежить спартанцев, приглашать и поощрять их вести переговоры в деле заключения мира. Спартанцы доверяли Никию с внимания на его порядочность и заботу о заключенных пілоських пленных, которым он облегчал горькую судьбу, проявляя к ним человечность и теплоту. Поначалу обе стороны заключили перемирие сроком на один год. В течение этого времени афиняне и спартанцы встречались друг с другом, наслаждались покоем и безопасной жизнью, общались с чужеземцами и знакомыми, стремились жить без кровопролития и войны. Они с наслаждением слушали пение хора:

Пусть копье мой паутиной покрыт здесь лежит (48).

Им приятно было вспоминать выражение, что спящих людей во время мира будят не военные горны, а петухи. Они набрасывались с руганью и гнали от себя прочь тех, кто говорил, что войне суждено длиться три девятилетия(49). Придя к согласию во всех вопросах, они заключили мир. Большинство граждан верила, что наступил конец лихоліттю. Имя Никия было на устах всех, его называли любимцем богов, который удостоился того, что в награду за благочестие его именем названо самое большое и самое прекрасное из всех благ. И действительно мир называли произведением Никия, а войну - Перикла. Ибо один из мизерной причины вверг греков в большие несчастья, второй убедил их забыть о страшных невзгодах, сделал их друзьями. Вот почему поныне этот мир называется Нікієвим (50).

10. Согласно договору, стороны должны были вернуть друг другу захваченные земли и города, а также пленных. Поскольку жребий должен был решить, кто первым будет возвращать захвачен, Нікій тайно купил счастливый жребий, в результате чего выполнять условия договора первым выпало лакедемонянам. Так по крайней мере рассказывает Теофраст (51). Когда корінфяни и беотійці, недовольные из этого, своими жалобами и требованиями вновь едва не вызвали войну, Нікій уговорил афинян и спартанцев распространить мирный договор, дополнив его военным союзом, мол, это придаст мира силы, а их сделает грозными для мятежников и вірнішими во взаимоотношениях.

В ходе этих событий Алкивиад, от природы не склонен к спокойствию, к тому же разгневанный на лакедемонян за то, что они уважали и ценили Никия, а им пренебрегали, сначала открыто выступал против союза, но его попытка сорвать переговоры не увенчались успехом. Впоследствии, заметив, что афиняне охладели в своей привязанности к лакедемонян и выражают возмущение заключением военного союза между Спартой и Бестией и что вопреки условиям договора лакедемоняни не вернули ни Панакта (52), ни Амфіполя, Алкивиад начал подогревать недовольство и при любой возможности подстрекал народ против лакедемонян. Наконец он добился того, что аргосцы (53) прислали в Афины посольство и стал добиваться, чтобы афиняне заключили с ними военный союз. Тем временем из Спарты прибыли послы с неограниченными полномочиями и на предыдущей встрече в Совете доказали, что появились с приемлемыми условиями. Алкивиад, напуганный, что их доводы могут убедить и народ, прибег к обману. Он поклялся спартанцам помочь во всем, если они скажут публично, что они не наделены неограниченными полномочиями, ибо таким образом легче постигнут свою цель. Послы дали себя убедить и от Никия перешли на его сторону. Алкивиад привел их на народные собрания и прежде всего спросил, они имеют неограниченные полномочия. Те возразили. Тогда он вопреки данным им обещаниям, принимая членов Совета свидетелей по их словам, просил народ не верить и не относиться с вниманием к тем, что так в живые глаза врут и говорят раз так, раз эдак. Послы, конечно, смутились, и Нікій растерялся, и не знал, что сказать; он был удивлен и расстроен. Народ уже готов был безотлагательно пригласить аргосців и заключить с ними союз, но здесь Никия выручил землетрясение, которое привело к срыву собрания. На второй день народ собрался во второй раз. Нікій трудом сумел убедить афинян воздержаться пока от переговоров с аргосцями, а его отправить в качестве посла к лакедемонян, уверен, что все уладится наилучшим образом. Когда он прибыл в Спарту, его приняли с почетом, как человека щедрой души и доброжелательную за спартанцев, но ничего там не добился, потому что верх взяли сторонники беотійців. Нікій возвращался в Афины обесславлен и опозоренный, он слишком боялся гнева, и возмущение афинян за то, что по его наущению Спарте возвращено столько важных лиц. Дело в том, что привезенные из Пилоса пленные принадлежали к знатнейших спартанских семей, а их друзья и родственники радовались большим влиянием. Однако гнев против него не вылился в ярость, афиняне ограничились тем, что избрали стратегом Алкивиада и, кроме аргосців, сделали своими союзниками елейців и мантінейців, которые откололись раньше от лакедемонян. Кроме того, афиняне отправили в Пилос отряд с целью пустошити Лаконию. Вот так война вспыхнула с новой силой.

11. Вражда между Нікієм и Алківіадом достигла вершины, когда поступил срок суд за помощью черепков. К нему изредка прибегал афинский народ как к средству для изгнание на десять лет кого-нибудь из лиц, которые вызвали подозрение или зависть своей славой или богатством. Оба - Нікій и Алкивиад изрядно страдали, оказавшись перед опасностью, ибо кто-то из них должен был стать жертвой остракизма. Алкивиада невзлюбили за его поведение и боялись его дерзости, о чем подробнее речь идет в его жизнеописании, Никию же завидовали за его богатство, но не это главное: образ его жизни давал основание думать, что в Никия нет человечности и любви к народу, а лишь какая-то шероховатость, нелюдимость и співчування олигархии. Он настраивал против себя тем, что приносил пользу своей воле, к тому же вопреки желаниям и мыслям афинян. Коротко говоря, воинственно настроенная молодежь спорила с людьми миролюбивыми и почтенного возраста, причем одни хотели выгнать Никия, другие - Алкивиада.

Часто при распрях негодяй бывает в большом почете.

Так вот что получилось тогда: народ, расколовшись на два лагеря, дал волю неприторенним негодяям, среди которых был Гипербол с Перітед (54). Не сила делала его наглым, а, наоборот, наглостью он добился силы, и слава, которую он получил в городе, обернулась неславою для города. В то время он считал, что ему нечего бояться остракизму, ибо скорее заслуживал оков. Нікій надеялся, что после изгнания одного из двух своих соперников он с успехом сможет противостоять тому, что останется. Он не скрывал своего удовольствия с распрей между ними и подстрекал народ против обоих. Сторонники Никия и Алкивиада разгадали коварные замыслы мерзавца и, тайно договорившись между собой и прекратив недоразумение, дружно объединили свои силы и победили. Вследствие этого под остракизм подпал не Нікій и не Алкивиад, а Гипербол. Народ сначала смеялся с этого, а потом начал высказывать свое недовольство, утверждая, что применение остракизма до такого ничтожества позорит сам суд, поскольку такое наказание своего рода честь. Считали, что если остракизм для Фукидида, Аристида и других им подобных был наказанием, то для Гипербола стал честью и поводом для гордости, потому что негодяя постигла та же кара, что и знаменитых граждан. О нем комедиограф Платон сказал следующее:

Хотя справедливо он теперь наказан,

Однако эта кара не в позор ему пошла.

Не для таких, как он, нам остракизм дано (55).

С тех пор никого больше не наказывали остракизмом, Гипербол был последним, первым - Hipparchus с Холарга, поскольку оказался каким-то родственником тирана (56).

Но судьба - штука причудливая и умом непостижимая. Потому что если бы Нікій на суде черепков выступил против Алкивиада, то взял бы верх, изгнав противника, и жил бы безопасно в Афинах, или, побежденный, покинул бы город и не испытал бы тех бед, которые его потом постигли, и утвердилась бы за ним єлава выдающегося полководца. Теофраст, насколько я знаю, утверждает, будто Гипербол пошел на изгнание за вражды Алкивиада с Феаком, а не с Нікієм, но большинство писателей придерживается точки зрения, которую мы здесь изложили.

12. Когда в Афины прибыло посольство с Сегести и Леонтін и намовляло афинян пойти походом на Сицилию, Нікій возражал против этого, но Алкивиад своими честолюбивыми советами взял верх. Ему еще до созыва народного собрания повезло захватить толпу далеко идущими замыслами, так что и юноши в палестрах, и старики, собираясь в мастерских и сидя на скамейках, чертили карту Сицилии, море, которое ее омывает, ее гавани и часть острова, обращенные к Африки. Мало того, Сицилию они рассматривали не как завершение войны, а как отправную точку для ведения войны с Карфагеном и для владения Африкой и морем вплоть до Гераклових столбов (57). Афиняне настолько увлеклись этой затеей, что мало кто из влиятельных граждан поддерживал Никия. Состоятельные люди не выражали громко своих взглядов из страха, что их могут обвинить в нежелании нести расходы на снаряжение кораблей. Нікій, однако, непрерывно выступал против войны и даже после того, как афиняне проголосовали за войну и выбрали его первым стратегом вместе с Алківіадом и Ламахом (58), он на ближайших народном собрании поднялся с места и всяческими доказательствами отговаривал их от неуместного замысла. В конце выступления Нікій забросил Алківіадові, что он ради личной выгоды и в погоне за славой втягивает государство в трудную и полную опасностей заморскую войну. Хоть гіікій ничего и не добился, однако его знаменитую опытность расценивали афиняне как залог безопасности похода. Смелость Алкивиада и пылкость Ламаха, совмещенные с опаской Никия, оправдывали такой выбор полководцев. Демо-страт, который больше всего из народных вождей побуждал афинян к войне, встал тогда и, заявив, что положит конец оговоркой Никия, предложил наделить стратегов неограниченными полномочиями и предоставить им право решать дела по собственному усмотрению как на родине, так и в походе, и убедил народ проголосовать за это предложение.

13. Говорят, однако, что и жрецы выступали против похода, указывая на неблагоприятные призвістки. Однако Алкивиад, ссылаясь на других гадателей и на какие-то старинные оракулы, сделал вывод, что в Сицилии афиняне получат громкую славу. И от оракула Аммона (59) появились к нему какие-то ясновидящие с предсказанием, что афиняне захватят всех сіракузян. Злые знамения они старательно скрывали из страха произнести зловещие слова. Даже явные и очевидные приметы не смогли отвлечь афинян от похода, как, к примеру, искажения течение одной ночи всех герм ю (кроме одной-единственной, называемой герма Андокіда, которая была подарком филы Егеїди, и стояла перед домом Андокіда). Не остановило их и то, что случилось на алтаре двенадцати богов. Какой-то незнакомец выскочил на алтарь, расселся на нем и оскопив себя камнем. В Дельфах на медной пальме стояло золотое изображение -- подарок Афин из добычи, захваченной у персов. В течение многих дней вороны прилетали и клевали статую, а выполненные из золота плоды пальмы откусывали и сбрасывали вниз. Но афиняне вопреки здравому смыслу считали, что это выдумки дельфийских жрецов, підмовлених сіракузянами. Один оракул велел доставить из Клазомен (61) в Афины жрицу; ее вызвали, и оказалось, что жрица зовется Гесихия, то есть Тишина. Этим предостережением божество, очевидно, напоумляло афинян беречь в то время тишину. То ли напуганный этой приметой, то чисто по-человечески испытывая страх перед походом, астролог Метон, уже назначен начальником какой-то военной части, прикинулся душевно больным и делал вид, что пытается поджечь собственный дом. Другие утверждают, что он не притворялся сумасшедшим, но действительно ночью сжег свой дом, затем, появившись на площади, слезно умолял сограждан взвесить на его беду и освободить от участия в походе сына, который должен был отплыть в Сицилию как командующий триеры. А философу Сократу его внутренний голос (62) с помощью соответствующего знака известил, что морской поход закончится неудачно для Афин. Сократ рассказал об этом своим знакомым и друзьям, и слух об этом широко распространилась. Немало граждан были обеспокоены, взвесив, в какие дни должны были отплыть корабли. Женщины в то время отметили праздник в честь Адониса (63). Повсеместно в городе видно было его статуи, а женщины хоронили бога с плачем, так что те, кто хоть немного обращал внимания на знамения, переживали за войско, готовое к отплытию, и боялись, чтобы его блеск и великолепие скоро не померкли.

14. Когда Нікій выступал против постановления народного собрания о сицилийский поход, когда он не отступил от своих взглядов, не поддаваясь обманчивым надеждам, и не дал себя ослепить величием власти, он показал себя человеком умным и честным. Но после того как он не сумел отговорить народ от войны, ему не удалось уклониться от руководства походом, когда народ поднял его на высоту и наделил властью стратега, тогда уже не подходило ему больше медлить, сомневаться и, как ребенок, смотреть с корабля обратно. Мало того, он своим поведением сбивал с толку и отражал товарищам охоту к действиям по руководству походом, до тошноты повторял одно и то же, мол, он принял руководство вопреки собственному убеждению, а надо было ему, не теряя времени, ударить на неприятеля и в сражениях искать счастья. Нікій же не прислушался к совету Ламаха прямо плыть в Сиракузы и дать бой вблизи самого города, пренебрег он и совету Алкивиада, который был за то, чтобы поднять против сіракузян другие сицилийские города, а уже потом идти на самые Сиракузы. Возражая им, Нікій предпочел спокойно плавать вдоль берегов Сицилии, бряцать оружием и показать грозные триеры, а затем вернуться в Афины, оставив небольшой отряд в Егесті. Этим он сразу расстроил замыслы своих товарищей по руководству и внушал им уныние. Через некоторое время Алкивиад был отозван в Афины на суд. Нікій, который считался вторым полководцем, на самом же деле являясь главнокомандующим, в дальнейшем проявлял бездействие. Он то плавал вокруг острова, то устраивал совещания, пока воины не потеряли любые надежды, а враги мало-помалу оправились от смущения и страха, которого им сначала нагнала появление афинской военной мощи.

Когда еще Алкивиад был полководцем, афиняне подплыли к Сиракуз на шестидесяти кораблях. Афинские корабли выстроились в боевом порядке при выходе из гавани, а десять кораблей были отправлены в гавань на разведку. Через окличника афиняне требовали от сіракузян позволить леонтійцям вернуться в родной город, а в гавани захватили вражеский корабль, который вез таблицы с перечнем имен всех сіракузян за філами. Эти таблицы хранились за городом в храме Зевса Олимпийского и их перевозили тогда для подсчета взрослого населения, способного нести военную службу. Когда восторженные таблице было передано стратегам и те увидели множество имен, гадальщики задумались, случайно, не наполняется таким образом предсказания о том, что афиняне возьмут в плен всех сіракузян. В конце концов, другие писатели утверждают, что это пророчество осуществилось для афинян, но другим вместе - тогда, когда афинянин Калліпп, умертвив Диона, завладел Сиракузами (64).

15. После того как Алкивиад отплыл из Сицилии, полнота власти перешла к Никия. Ламах был человеком мужественным и справедливым, в битвах его рука не знала усталости, а он жил так бедно и скромно, что после каждого похода составлял афинянам счет на небольшую сумму, затраченную им на одежду и обувь. А влияние Никия, кроме всего прочего, состоял на богатстве и громком имени. Передают, что, когда однажды полководцы устроили совещание, Софокл на приглашение первым высказать свое мнение ответил Никию: «Я самый старший по возрасту, ты - по положению». Так и в то время Нікій подчинил себе Ламаха, с которым не мог сравниться по полководческого таланта, и действовал с чрезмерной осторожностью и медлительностью. Плавая сначала вдоль берегов Сицилии на большом расстоянии от врагов, он этим и внушил им смелость, потом после неудачного нападения на Гіблу (65) вполне себя обез-славил. Наконец Нікій подошел к Катаны, ограничившись захватом Гіккари (66), негреческого городка, из которого, как говорят, среди прочих пленных была вывезена и продана потом в Пелопоннес знаменитая гетера Лаїда, тогда еще девочка .

16. Лето подошло к концу(68), когда Нікій наконец понял, что сіракузяни, которые набрались смелости, первыми напасть на афинян. Сіракузькі конники лихо подъезжали к самому лагерю и спрашивали афинян, зачем они появились - чтобы жить вместе с катанцями или переселить на старое место изгнанных леонтійців. Тогда Никию лопнуло терпение и он приказал кораблям плыть до Сиракуз. С целью безопасно и спокойно разбить лагерь для войска, Нікій с Катаны подослал к сіракузян одного мужчину, чтобы тот посоветовал им такое: если они захотят, то могут захватить никем не пильнований афинский лагерь и оружие афинян, когда в условленный день подойдут к Катаны со всем войском. Он наговорил всякой всячины - что афиняне большую часть дня проводят в городе и что сторонники сіракузян в Катани сговорились при первом известии об их приближении захватить ворота и поджечь афинские корабли в порту. Заговорщиков, по его словам, насчитывается уже немало, они только ждут прихода сіракузян. Это был самый знаменитый подвиг Никия в Сицилии. Этими хитростью он добился того, что все вражеское войско вышло, и город почти опустел. Сам Нікій отплыл из Катаны, завладел гаванями и занял для лагеря место, откуда мог беспрепятственно действовать против врага теми средствами, в которых имел преимущество, не неся потерь, в чем уступал противнику. Когда сіракузяни вернулись с Катаны и выстроились в боевой строй у стен города, Нікій без загайки повел афинян в бой и победил. Врагов полегло относительно немного, потому что на пути преследованию стояла конница. Нікій приказал разрушить мосты через реку, а это дало Гермократу (69) повод сказать в речи для утешения сіракузян, что Нікій ведет себя смешно, потому что уклоняется от боя, якобы он не приплыл в Сицилию, чтобы воевать. Так или иначе, Нікій нагнал сіракузянам такого страха, что они вместо пятнадцати стратегов, как это было до сих пор, выбрали трех других, которым народ поклялся в верности и наделил их неограниченными полномочиями.

Афиняне очень хотели захватить поблизький храм Зевса Олимпийского, где хранилось множество золотых и серебряных принесения. Однако Нікій, намеренно медля, упустил удобный случай и только наблюдал, как туда вошел отдел сіракузьких воинов для его охраны. Он исходил из той точки зрения, что когда воины розграблять храмовые сокровища, то государству от этого не будет никакой пользы, а вся ответственность за святотатство ляжет на него.

Нікій нисколько не воспользовался своей славной победой и через несколько дней снова отплыл в Наксос (70), где перезимовал. Тратя большие средства на содержание огромного войска, он мало чего добился, если не считать, что на его сторону перешло несколько сицилийских городов. Сіракузяни снова набрались духу, послали войско против Катаны, разорили окрестности города и сожгли афинский лагерь. За это все обвиняли Никия, что он своими рассуждениями, нерешительностью и медлительностью потерял удобную возможность для успешных действий. За сами же действия ему упрекать нельзя. Раз взявшись за что-нибудь, он оказывался решительным и последовательным, но когда надо было на что-нибудь рішитись, он медлил и боялся.

17. Когда Нікій снова повел войско против Сиракуз, то сделал это с таким умением, так стремительно и заодно осторожно, незаметно сумел причалить к Тапсу и, высадившись, занять Епіполи (71). Кроме того, из отряда сіракузьких отборных воинов, что пришел туда на помощь, он захватил в плен триста человек и заставил бежать вражескую конницу, которая до сих пор считалась непобедимой. Но что больше всего поразило сіцілійців, а грекам показалось невероятным, так это то, что Нікій в короткое время окружил стенами Сиракузы - город, не меньше по своим размерам от Афин, к тому же такое, вокруг которого очень трудно построить длиннющий мур внимания на неровную местность, близостью моря и окрестные болота. Нікій лишь немного не закончил строительство этой стены, потому что эти чрезмерные хлопоты выпали на его долю тогда, когда он болен, болея воспалением почек; этим, собственно говоря, можно оправдать то обстоятельство, что работы не были закончены. Я полон удивления к рачительности полководца и отваги воинов, которые с успехом выполняли сложную работу. После их поражения и гибели Еврипид сочинил такую эпитафию:

Воины наши восемь раз сіракузян одолели,

Пока одинаковую помощь всем давали боги.

Кстати, не восемь, а больше раз сіракузяни потерпели поражение, пока или боги, или судьба не отвернулись от афинян именно тогда, когда они поднялись на вершину своего могущества.

18. Несмотря на свой недуг, Нікій участвовал почти во всех военных начинаниях. Когда однажды она особенно ему донимала, он остался в лагере с несколькими рабами. Ламах, который взял на себя руководство войском, вступил в бой с сіракузянами, которые со стороны города начали строить стену против афинского, чтобы не допустить к образованию кольца вокруг города. Когда афиняне после победы, увлекшись погоней за врагом, розстроїли свои ряды, Ламах оказался отрезанным от своих и вынужден был принять на себя натиск сіракузянської конницы. Возглавлял ее Каллікрат, натура воинственная и зажигательная. Вызванный Калликратом на единоборство, Ламах в поединке первым был ранен, затем нанес смертельный удар противнику, упал и погиб вместе с Калликратом. Завладев телом и оружием Ламаха, сіракузяни бегом бросились к афинского стены, возле которого лежал без какой-либо защиты Нікій. С трудом поднявшись и мгновенно оценив опасность, Нікій приказал тем, кто был при нем, поджечь всю древесину, используемую для сооружения осадных машин и сами машины. Это остановило сіракузян и спасло как самого Никия, так и мур, и имущество афинян: увидев огромное пламя, которое, вспыхнув, отрезало их от врага, сіракузяни отступили.

После этого случая единственным стратегом остался Нікій, и он был полон наилучших надежд. Потому города один за другим переходили на его сторону, нагруженные хлебом корабли отовсюду прибывали к его лагерю; пока его дела шли гладко, все добивались союза с ним. Сіракузяни в отчаянии уже помышляли о переговорах с Нікієм. В то время Гіліпп (72), который спешил из Лакедемона на помощь сіракузянам, услышав по дороге о сооружении вокруг города стены и бедственное положение Сиракуз, убежден, что Сицилия уже в руках врагов, продолжал плавание только для того, чтобы защитить итальянские города, если это ему удастся. Везде и всюду распространилась громкая молва о том, что афинян никто не может побороть, и в лице Никия они имеют полководца, непобедимого благодаря уму и счастью. Да и сам Нікій под воздействием силы и успехов набрался смелости, не свойственной его характеру. Доверившись тайным сообщением из Сиракуз о том, что горожане вскоре начнут переговоры о сдаче города, Нікій не принял во внимание приближение Гіліппа, зрвсім не выставлял стражи. В результате такой беспечности и халатности Гіліщі, воспользовавшись этим, незаметно переплыл пролив, высадился неподалеку от Сиракуз и собрал значительное войско. Сіракузяни ничего не ведали о его высадку и вообще не ждали его. Тем-то созвано народное собрание для обсуждения условий договора с Нікієм, и кое-кто уже спешил на площадь убежден, что следует заключить мир, пока афиняне окончательно не окружат город муром. Незастроенным остался небольшой отрезок, и все материалы, необходимые для окончания работ, были уже подготовлены.

19. В этот напряженный момент из Коринфа приехал на одной триере Гонгіл. Сіракузяни, которые сбежались к нему, узнали, что им на помощь вскоре придет Гіліпп и что приплывут еще другие корабли. Они еще сомневались: поверить Гонгілові или нет, когда прибыл гонец от Гіліппа с приказом встречать спартанцев. Сіракузяни сразу приободрились и начали вооружаться. Гіліпп прямо с дороги наскоро выстроил воинов в боевой строй и повел их против афинян. Когда и Нікій выстроил своих воинов, Гіліпп остановился перед афинянами и послал окличника передать, что позволяет афинянам беспрепятственно убраться из Сицилии. Нікій не счел нужным отвечать ему. Некоторые воины с насмешкой спрашивали, неужели появление одного спартанского плаща и посоха (73) настолько прибавили силы сіракузянам, что они решаются пренебрегать афинян, которые держали заключенными и вернули лакедемонянам триста человек (74), более сильных Гіліппа и с волосами длиннее, чем у него. Тімей передает, что и сіцілійці не уважали Гіліппа. В его жадности и скупости они убедились позже, а при первой встрече посмеивались с его длинных волос и истертого плаща. Этот же историк сообщает также, что к Гіліппа, словно птицы до совы, которая вдруг появилась, зліталося очень много добровольцев, чтобы вместе с ним воевать. Это второе сообщение более правдоподобно, чем первое. Потому к Гіліппа присоединялись том, что в плаще и палки видели символы спартанской доблести. Что заслугой Гіліппа был перелом в войне на Сицилии, утверждает не только Фукидид, но и сіракузянин Філіст, очевидец этих событий.

В первой битве победу одержали афиняне. Они убили нескольких сіракузян и корінфянина Гонгіла. Однако, на второй день Гіліпп показал, что значит опытный полководец. В его распоряжении была и сама оружие и та же конница, и битва состоялась на том же месте, но, перестроив боевой порядок, он разбил афинян. Когда они бежали в свой лагерь, он приказал сіракузянам воспользоваться грудами камня и пачками древесины, которые заготовили афиняне, и соорудить укрепления поперек стены, построенного афинянами, так чтобы он им уже больше не. пригодился. Сіракузяни, окрыленные успехом, снаряжали корабли, своей и союзнической конницей делали набеги, захватывая в плен немало афинян. Гіліпп, объезжая города, подбадривал и сплачивал жителей, добившись того, что ионы ему безоговорочно подчинялись и изо всех сил помогали. Дошло до того, что Никия, как и раньше, опосіли невеселые мысли, и он, взвесив перемену в ходе военных действий, пал духом и писал в Афины, требуя, чтобы на Сицилию выслали новое войско или отозвали предыдущее, кроме того, настоятельно просил освободить его от командования с внимания на болезнь.

20. Афиняне уже раньше думали послать подмогу в Сицилию, но из зависти к первых блестящих успехов Никия все время что-то находили, чтобы отложить отправку войска. Теперь, наконец, они ускоряли ему помощь. Весной должен был отправиться с большим флотом Демосфен, а Еврімедон (75) отток туда еще зимой, чтобы доставить Нет-кию деньги и сообщить о назначении стратегами Евтідема и Менандра, которые воевали при его стороне.

Тем временем Нікій испытал внезапного нападения с моря и суши. Хотя его корабли сперва отступали, все же он отогнал и потопил много кораблей противника, зато прийти на помощь пехоте не успел. Гіліпп неожиданным наскоком захватил Племмірій (76), где хранилось много корабельного снаряжения и денег, кроме того, он перебил и взял в плен много людей. Но главная беда была в том, что он отрезал Никия от снабжения продовольствием. Дело в том, что пока Племмірій был в руках афинян, продовольствие для войска доставлялись бесперебойно и быстро, а после его потери поставок затормозился, потому что пришлось вести бой с вражескими кораблями, которые стояли там на якоре. Что больше, сіракузянам теперь казалось, что их флот был побежден не силами противника, а вследствие недостатка порядка в них самих во время бегства. Они снова принялись готовить корабли к бою, причем гораздо лучше, чем раньше. Нікій не торопился к морской битвы, считая полным безрассудством с малым количеством кораблей, к тому же плохо оснащенных, вступать в бой с врагами, когда ему на помощь спешит сильный флот и свежие войска под командованием Демосфена. Однако Менандр и Евтідем, недавно наделенные высокой властью, под влиянием честолюбия и зависти до двух полководцев хотели отличиться каким-то подвигом до приезда Демосфена и превзойти славой Никия. Под предлогом, что слава родного города померкнет и вообще пропадет, если они будут бояться наступления сіракузьких кораблей, они настаивали на том, чтобы дать морской бой. Применена корінфським стерничим Арістоном хитрость с завтраком привела, как пишет Фукидид (77), к тому, что афиняне были наголову разгромлены и понесли огромные потери. Нікій впал в отчаяние, потому что и тогда, когда был единоличным командующим, его преследовали неудачи, а теперь он попал в беду из-за своих товарищей.

21. В это время (78) при входе в гавань появился флот Демосфена, сверкая оружием и наводя ужас на врагов. На семидесяти трех кораблях было пять тысяч гоплитов и около трех тысяч копейщиков, лучников и пращников. Демосфен хотел ошеломить врагов, словно в театре, блеском оружия, отличительными знаками на трієрах, большим количеством начальников над гребцами и флейтистов (79). Сіракузян, понятное дело, снова охватил неописуемый страх, потому что они не видели конца своим нещастям. им казалось, что они зря страдают и гибнут без надежды на лучшее завтра. Но недолго пришлось Никию радоваться прибытием подкрепления. Демосфен при первой встрече с Нікієм был за то, чтобы немедленно напасть на врагов и или навальным нападением захватить Сиракузы, или отплыть с флотом обратно. Напуган и удивлен его глупой смелостью, Нікій просил Демосфена ни в коем случае не действовать необдуманно и опрометчиво. Время, доказывал он, не действует на пользу врага, который не имеет достаточных запасов и не рассчитывает на длительную поддержку союзников. Под давлением нужд сіракузяни скоро, как это было раньше, вступят в переговоры с ним. И действительно, некоторые из сіракузян вели тайные переговоры с Нікієм и советовали ему подождать, мол, граждане теперь уже истощены войной и недовольно лени Гіліппом и, если бедность еще немного усилятся, то они окажутся в безвыходном положении. Все это Нікій говорил намеками или вообще не хотел высказаться откровенно и через то дал другим стратегам повод обвинить его в трусости. Они ругали его за то, что он снова прибегает к привычной поведения - затягивание, нерешительности, мелочной осторожности, вследствие чего он упустил благоприятный случай, не ударив врага сразу, а только тогда, когда сам выбился из сил и с ним перестали считаться. Тем-то стратеги поддержали мнению Демосфена, и Никию не осталось ничего другого, как против воли уступить им.

Итак, Демосфен ночью напал с пехотой на Епіполи (80) и прежде, чем враги смогли опомниться, одних перебил, других, что оборонялись, принудил к бегству. Не ограничившись этим успехом, он продвигался вперед, пока не наткнулся на беотійців. Они сомкнутыми рядами с выдвинутыми вперед копьями с криком двинулись на афинян и оттеснили их назад. Все войско Демосфена овладел страх и замешательство. Беглецы смешались с теми, кто еще наступал на противника; тем, кто шел вперед, преграждали дорогу свои, пойняті ужасом. Беотійці остановили наступление афинян и поставили их в тяжелое положение, потому что последние беглецы принимали за преследователей, а своих за врагов. Наступила беспорядочная заварушка, усиленная страхом и отчаянием. К тому же ночь была странная: ни полностью темная, ни достаточно ясна, как всегда бывает при заходе луны, сияние которого заслоняли уйма оружия и множество воинов, которые двигались. В тусклом свете ничего нельзя было отчетливо различить. Страх перед врагом побудил с подозрением смотреть в лицо друга - все это, вместе взятое, послужило причиной страшного разгрома афинян. К несчастью, луна светила им в спину, за то они затеняли друг друга, так что враги не видели ни числа их, ни великолепия их оружия, тогда как щиты беотійців, отражая лунный свет, сияли ярче, и складывалось впечатление, что их гораздо больше, чем было на самом деле. Наконец афиняне не смогли выдержать натиска врагов, которые отовсюду наступали, и бросились бежать вслепую. Одни из них пали на поле боя от рук врагов, другие - убиты своими, третьи находили смерть, спускаясь со скалы. Некоторые разбежались и блуждали, а когда настал день, вражеская конница настигла их и устроила сечу. Две тысячи афинян погибло, а из тех, что остались живыми, только единицы спаслись с оружием.

22. Нікій до глубины души потрясенный неудачей, в конце концов, для него не неожиданной, упрекал Демосфену за его безрассудный спешка, а тот, оправдываясь, советовал как можно скорее отплыть домой. Нового подкрепления, говорил он, нечего им ждать, а имеющиеся силы недостаточны для того, чтобы взять верх над врагом, ибо даже в случае победы им все равно пришлось бы уехать и покинуть местность, как они могли убедиться, опасную и нездоровую для войска, а теперь, с изменением времени года, просто-таки пагубную. Начиналась-потому что осень, в армии много кто болел, все пали духом: Нікій с болью сердца слушал разговоры об отплытии и побег, причем он не столько боялся сіракузян, сколько ужасали его афиняне с их судами и доносами. Он утверждал, что не ждет здесь ничего страшного, а если бы беда и случилось, то он предпочитает погибнуть от рук врагов, чем от рук своих сограждан. Содержание этого высказывания прямо противоположный тому, что позже сказал своим согражданам Леонт Византийский (80): «Предпочитаю умереть от ваших рук, чем погибнуть вместе с вами». Однако Нікій пообещал подумать спокойно в одиночестве, куда перенести лагерь. Услышав такой ответ Демосфен, первый замысел которого потерпел полную неудачу, не настаивал больше, другие же полководцы, убеждены, что Нікій так упрямо возражает против отъезда, потому что ждет чего-то от своих сторонников в Сиракузах, согласились с ним. И когда сіракузяни получили новые подкрепления, а среди афинян увеличилось количество заболеваний, Нікій также решил отступать и приказал воинам готовиться к отплытию.

23. Когда все для отплытия было подготовлено, а враги, которые ничего такого не ожидали, не выставив караула, ночью произошло лунное затмение (81). Это сильно напугало Никия и других, кто в силу невежества или из-за суеверности очень боялся таких явлений. Почти всем было известно, что круг тридцатого числа месяца бывает затмение солнца и что причиной этого является месяц, но относительно самого месяца трудно было понять, с чем встречается месяц и почему полностью он вдруг теряет свет и меняет цвет. В этом люди видели сверхъестественное явление, явление божественного происхождения, которое предвещает большие бедствия. Первым дал очень ясный и смелый научный изложение о луне, о его свет и затемнения Анаксагор (82), который тогда еще не принадлежал к числу знаменитых ученых, а произведение его был еще мало известен, а кроме того, и запрещен и передавался из рук в руки только доверенным лицам с соблюдением максимальной осторожности. Ибо в то время не терпели естествоиспытателей и болтунов о небесные явления - так называемых метеоролесхів. Они якобы попирают божественное начало тем, что вместо него вводят в действие слепые причины, непостижимые силы, последовательность событий. Протагора изгнаны(83), Анаксагора трудом удалось Періклу освободить из тюрьмы. Сократ, который не имел ничего общего с такими исследованиями, все-таки заплатил смертью за философию. Лишь позже Платон, который достиг большой славы своей жизнью и учением, покорил природные закономерности божественным и высшим началам, развеял предубеждение к такого рода произведений, и сделал эти науки доступными для всех. Принимая это во внимание, его друг Дион (84) нисколько не смутился затмение луны, которое появилось тогда, когда он готовился отплыть из Закінта (85) для борьбы с Дионисием: он вышел в море, высадился в Сиракузах и сверг тирана.

К сожалению, у Никия не было тогда под рукой толкового целителя, потому что его товарищ Стилбід, который успешно боролся с его забобонністю, незадолго перед тем умер. По словам Філохора (86), это знамение совсем не было зловещим, наоборот, очень полезным для беглецов, потому что все действия, связанные со страхом, нуждаются тьмы, а свет для них вреден. Да и вообще, Автоклід в книге «Толкование» (87) объясняет, что зловещей действия солнца или луны следует ожидать лишь в первые три дня после затмения.

Однако Нікій уговорил афинян ждать до следующего круговорота месяца, вроде бы потому, что он не увидел его чистым сразу после затмения, когда месяц прошел темное место, заслонено землей.

24. Держась в стороне почти всех дел, Нікій приносил жертвы и занимался гаданием, пока до афинян враги подошли вплотную и окружили пехотой их укрепления и лагерь, а корабли сіракузян заняли со всех сторон гавань. Теперь уже не только взрослые сіракузяни на трієрах, но и мальчишки на рыбацких лодках подплывали со всех сторон до афинских кораблей и, выкрикивая оскорбительные слова, вызвали афинян на бой. Одного из этих мальчишек, Гераклида, сына знатных родителей, который слишком близко подъехал на своей лодке, афинский корабль, пустившись в погоню, догнал. В страхе за судьбу парня его дядя Полліх двинулся против афинян с десятью кораблями, которые находились под его руководством. Другие же сіракузяни, боясь за жизнь Полліха, поплыли за ним. Дошло до ожесточенной морской битвы, в которой победа досталась сіракузянам, причем погиб в бою Эвримедонт и много других.

Оставаться дальше на месте афиняне не могли. Они с криком требовали от стратегов, чтобы те начали отступать сушей. Дело в том, что сіракузяни сразу после победы загородили гавань и лишили афинян возможности выйти в море. Но Нікій и его товарищи не согласились на это. Оставить множество грузовых кораблей и около двухсот триер ему казалось страшным преступлением, за то отборных пехотинцев и лучших копейщиков посадили на сто десять триер - для остальных триер не хватило весел. Остальные войска Нікій расположил на берегу моря, окончательно оставив большой лагерь и укрепления, которые тянулись вплоть до храма Геракла. Таким образом, сіракузькі жрецы и стратеги смогли войти в этот храм, чтобы принести Гераклу обычную жертву, которой не приносили долгое время.

25. Шаман, поколдовав на внутренностях жертвенных тарин, провістили сіракузянам блестящую победу, если они не будут начинать боя, а будут только защищаться, потому что и Геракл выходил победителем тогда, когда оборонялся от нападения. Тогда корабли снялись с якоря, и завязался ожесточенный и чрезвычайно жестокий бой, настолько жестокий, что те, кто смотрел на него, не менее переживали, чем сами его участники. С берега можно было наблюдать весь ход боя с его разнообразными и неожиданными течение короткого отрезка времени переменами. Собственное снаряжение вредило афинянам не менее, чем сам враг, ибо на тяжелые и густо расставлены корабли афинян нападали со всех сторон легкие судна врага. На град камней, которые сыпались и поражали с одинаковой силой, хотя бы как падали, афиняне отвечали копьями и стрелами. Пускать их точно не было спромоги через качку, так что не все копья летели острием вперед. Драться в такой способ научил сіракузян коринфский рулевой Аристон. Сам он, смело сражаясь, погиб в этой битве, когда победа уже клонилась на сторону сіракузян.

Афинский флот был наголову разбит и потерпел страшных потерь. Отступление морем для афинян был отрезан. Видя, что на суше им будет трудно, афиняне не препятствовали врагам подходить ближе и брать их корабли, не просили также сіракузян выдать тела погибших для захоронения, потому что болезненным для них было видеть и оставить на произвол судьбы больных и раненых, чем не похоронить мертвых. В конце концов, они же считали себя более несчастными от тех бедолаг, потому что и их самих ждал такой же жалкий конец, но с еще более страшными муками.

26. Афиняне решили отступать ночью. Гіліпп, наблюдая, как сіракузяни занимаются благодарственными жертвоприношениями и устраивают попойки, празднуя победу, даже не пробовал уговорить или заставить их ударить на врагов, когда те отступали. Но Гермократ пустился на хитрости и послал к Никия нескольких своих друзей, которые сказали, что они пришли от имени тех, кто с самого начала войны тайно вели переговоры с Нікієм, и посоветовали не выступать ночью, потому сіракузяни подготовили для них засады и заранее загородили дороги. Нікій пошел на этот подвох и не рушился с места, через то произошло действительно то, чего он зря боялся раньше.

На рассвете сіракузяни вышли из города и заняли опорные места на дорогах, при переправах через реки построили заграждения, разрушили мосты, а на равнинах разместили конницу, так что афиняне не могли нигде пройти без битвы. Выждав один день и ночь, афиняне отправились в дорогу плача и сетуя. Они словно прогуливались, не покидая враждебную страну, а родину. Они страдали от нехватки самого необходимого, а также от того, что пришлось оставить на произвол судьбы друзей и близких, не способных отправиться в путь собственными силами. Все-таки мытарства, которые выпали на их долю теперь, казалось им легкими по сравнению с тем, что ждало их впереди.

Из многих ужасов, которые можно было наблюдать в афинском войске, найжалюгідніше зрелище составлял сам Нікій, измученный болезнью и вынужден довольствоваться, несмотря на свое высокое звание, нуждающимся во всем дорожным пайком для поддержания жизни, хотя ему, как больному, нужна была лучшая еда. Обессиленный, он делал и переносил то, что едва выдерживало много здоровых. Все осознавали, что он терпит страшные мучения не ради себя, не из жизнелюбия, а держится только ради своих воинов. Ведь в то время, как другие заливались слезами от страха и горя, Нікій, когда уже и плакал, то делал это, бесспорно, потому, что сравнивал позорный и бесславный конец похода с теми великими и славными подвигами, которые он надеялся осуществить. Глядя не только на его осунувшееся лицо, но и вспоминая его предостережения, его умовлення, которыми он старался не допустить отправки войска в Сщітю, воины все больше убеждались, что он страдает незаслуженно. Они отчаялись в богах, видя, как набожной человеку, который столько замечательных подарков преподнесла богам, достается судьба ничуть не лучше самых никчемных и слабонервных воинов.

27. Несмотря на это, Нікій словам, выражением лица, поведением старался показать, что ему безразличны все несчастья, которые свалились на него. В течение всех восьми дней дороги (88), когда враги преследовали афинян, нанося удар за ударом, то и дело нападая и шарпаючи войско, он берег его от разгрома, пока возле усадьбы Полізела во время схватки с врагом оторвался от своих отряд Демосфена и был захвачен в плен (89). Сам Демосфен выхватил меч и ударил себя, но не умер, потому что враги окружили его и схватили живым. Об этом сообщили Никия сіракузькі всадники, которые чвалом приблизились к его рядов. Тогда он выслал своих конников проверить, правда ли это, и, убедившись, что отряд Демосфена действительно попал в плен, решил вступить в переговоры с Гіліппом. В частности он просил, чтобы афинянам было разрешено беспрепятственно выехать из Сицилии, оставив заложников для возмещения сіракузянам убытков, которые они понесли из-за войны. Но сіракузяни не пошли на это. В ярости, с угрозами и руганью они и дальше засыпали копьями и стрелами афинян, которые остались без пищи и воды. Однако Нікій продержался всю ночь и на второй день, отбиваясь от наскоков врага, подошел к реке Асінара. Здесь одних спихнула в течение враги, другие сами бросались в воду, измученные жаждой. Началась беспощадная, кровавая резня. Афинян убивали тогда, когда они пили воду; для многих глоток ее стал последним в жизни. Наконец Нікій бросился Гіліппові до ног со словами: «Смилостивился, Гіліппе, вы победили! Не для себя, чье имя славилось неслыханными бедствиями, молю пощады, а для других афинян. Подумайте, что беда на войне может случиться с каждым, и что афиняне, когда им везло на войне, обходились с вами человечно и добро». Гіліппа тронули слова и вид Никия. Он знал, как горячо Нікій поддерживал лакедемонян при переговорах, кроме того, он надеялся, что захват стратегов противника живыми принесет ему большую славу. Подведя Никия, Гіліпп подбодрил его и приказал прекратить кровопролитие. И поскольку его приказ доходил до воинов медленно, то тех, что остались в живых, было далеко меньше, чем убитых. Многих, кстати, украдкой забрали себе сами воины (90). Остальных пленных сіракузяни собрали в одно место, все оружие, снятую с афинян, почіпляли вдоль реки на красивых деревьях. С венками на головах, нарядно украсив своих лошадей, а у вражеских остригти гривы, они вернулись в город. Так сіракузяни получили полную победу в найславетнішій из войн, которую вели между собой греки, победу, в которую они вложили все свои силы, исключительное упорство и мужество.

28. На общих собраниях сіракузян и союзников народный вожак Еврікл предложил считать день захвата Никия в плен праздником, приносить в этот день жертвы и воздерживаться от работы, а саму торжественность наименовать от названия реки Асінарією. Выпало это праздник на двадцать шестое число месяца карнея, который афиняне называют метагітніоном (9)|. Что касается афинян, то Еврікл советовал рабов и союзников продать, а самих афинян и сіцілійців, которые перешли на их сторону, держать в каменоломнях под строгим надзором, кроме стратегов, которых следует казнить. Сіракузяни поддержали его мнение. На замечания Гермократа, что разумно воспользоваться победой вещь важнее самой победы, началась невероятная буча. Гіліппа, который требовал, чтобы афинские стратеги живыми были переданы лакедемонянам, сіракузяни, возомнив своими успехами, засыпали грубой бранью. К тому же они в течение войны с трудом выдерживали резкость Гіліппа и его суровый лаконський способ командования. Тімей же пишет, что его упрекали за скупость и жадность, унаследованный порок, за который его отец Клеандрид был изгнан за взяточничество. Да и сам Гіліпп ушел позорно на изгнание, когда ему было доказано, что он присвоил и спрятал под крышей своего дома тридцать талантов из той тысячи, которую Лисандр отправил в Спарту (92). Об этом подробнее говорится в жизнеописании Лисандра.

Этот же Тімей сообщает, что Демосфен и Нікій не были казнены по приказу сіракузян, как утверждают Філіст и Фукидид, . а Гермократ еще до окончания народных собраний послал к ним доверенного человека, которого впустил кто-то из вартівників, и стратеги наложили на себя руки. Тела их были выброшены за ворота и лежали там, удовлетворяя любопытство зевак(93). Я слышал, что в Сиракузах в одном из храмов еще и до сих пор показывают искусно украшенный золотом и пурпуром щит, который якобы принадлежал Никию.

29. Множество афинян погибли в каменоломнях от болезней и плохой еды: они получали в день две котіли (94) ячменя и котілу воды. Многие из тех пленных, что их сіракузяни скрыли или выдавали за своих слуг, было продано. их продавали в рабство и на лбу выжигали клеймо в виде лошади. Вот так некоторым пленным, кроме неволи, приходилось терпеть еще и такое издевательство. Однако их честность и чувство достоинства выручали их в этих невзгодах и их или быстро отпускали на волю, или задерживали, высоко ценя. Некоторых спас не кто иной, как Еврипид. Дело в том, что сіцілійцям, очевидно, больше других греков, которые жили вне Аттикой, полюбились его произведения. Когда в Сицилию прибывали греки с материка и привозили с собой небольшие отрывки его произведений, сіцілійці с наслаждением заучивали их наизусть и знакомили с ними друг друга. Говорят, что многие из тех афинян, которые счастливо вернулись домой, сердечно благодарили Евріпідові и рассказывали ему, как они получили волю, научив своих хозяев того, что когда-то запомнили из его трагедий, или как, блуждая после битвы, доставали еду и воду виконуванням песен из его произведений. Нечего удивляться рассказы о том, что жители города Кавна (95), которые поначалу не хотели впустить в свою гавань какой-то корабль, преследуемый пиратами, потом, узнав, что моряки знают стихи Еврипида, позволили кораблю причалить.

30. Афиняне, как рассказывают, не поверили известию о горе, главным образом взвесив на то, кто ее принес. А было это, очевидно, так. Какой-то чужеземец сошел на берег в Пирее и, сидя в голярні, рассказывал о том, что произошло, как о нечто хорошо известное афинянам. Услышав эту новость, цирюльник, пока она еще не стала известна другим, немедленно погнал в город и, встретив архонтов, просто на площади пересказал им рассказ чужака. Понятное дело, все испугались и смутились, архонты созвали народное собрание и велели ввести цирюльника. На вопрос, от кого он узнал об этом, цирюльник не мог дать путного ответа. Его назвали лжецом и бунтовщиком, долго пытали, привязав к колесу, пока не прибыли люди, которые достоверно рассказали о страшном бедствии. Только тогда афиняне поверили, что Нікій претерпел все те несчастья, которые он не раз веще изрекал афинянам (97).

Книга: Плутарх Нікій и Красс Перевод И. Кобова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Плутарх Нікій и Красс Перевод И. Кобова
2. КРАСС 1. Марк Красс, отец которого был цензором и...
3. (СРАВНЕНИЕ) 34. Сравнивая этих двух мужей...
4. ПРИМЕЧАНИЯ НІКІЙ 1. Речь идет о Н и к и я,...

На предыдущую