lybs.ru
Ищите правды в своей общине. / Симон Петлюра


Книга: Марк Туллий Цицерон О государстве Перевод Владимира Литвинова


Марк Туллий Цицерон О государстве Перевод Владимира Литвинова

© Marcus Tullius Cicero. De Res Publica

© В.Литвинов (перевод с латыни), 1998

Источник: М.Т.Ціцерон. О государстве. Про законы. О природе богов. К.: Основы, 1998. 476 с. - С.: 29-154.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

Содержание

Первый день

Книга первая

Фрагменты из первой книги

Книга вторая

Второй день

Книга третья

Фрагменты из третьей книги

Книга четвертая

Третий день

Книга пятая

Книга шестая

Фрагменты из неизвестных книг

Примечания

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Книга первая

[...] <Если бы наши предки не ставили благополучие государства превыше всего, то Марк Камил не защитил бы Рим от нашествия галлов, Маний Курий, Гай Фабриций и Тиберий Корунканій> не спасли бы его от нападения, а Гай Дуелій, Авл Атілій и Луций Метел - от ужаса перед Картагеном. А двое Сціпіонів не погасили бы своей кровью пламя пожара второй Пунійської войны. Или Квинт Максим не добился бы перелома в войне против больших сил [противника]. Или Марк Марцел не сломил бы [врага]. Или Публий Африканский, отбросив [войну] от ворот нашего Города, не перенес бы ее внутрь вражеского города. Марку же Катона, человеку малоизвестной и новой (1), который всем нам (что ищем того самого) словно подает пример настойчивости и добродетели, пожалуй, было разрешено наслаждаться досугом(2) в Тускулі, здоровой местности [близ Рима]. Но хоть он, по мнению некоторых(3), и нерозважна человек, он решил, что лучше (не имея в том нужды) до глубокой старости носиться по бурному морю (4), а не жить в весьма приятной тишине и покое. Не говорю уже о бесчисленных мужей, каждый из которых служил благосостояния нашего государства. О тех же, которых [не] забыло наше поколение, я не буду упоминать, чтобы никто не смог упрекнуть, что я упомянул именно его или кого-то из его родни. Одно здесь утверждаю: природа одарила человеческий род таким большим стремлением творить добро (5) и столь великой склонностью служить общему благосостоянию, что эта сила перевесила все прелести наслаждений и досуг.

II. 2. Однако недостаточно иметь [в себе] добродетели, словно какую-то науку, если не начнешь их употреблять. Ибо всякая наука, если ее не употреблять, может держаться на самом п знании. Добродетели же предназначены, чтобы ими пользовались, а их важнейшее назначение - управлять государством и вершить на деле, а не на словах все то, о чем некоторые только твердит по своим закоулкам. Ведь философы не говорят ничего такого (имею в виду тех, которые говорят правду и по чести), что не было бы создано и подтверждены [людьми], которые составляли законы для государств. Потому что откуда взялось чувство долга? Или кем была создана религия? Откуда взялось право народов(6) это наше право, называемое гражданским, откуда - правосудие, верность, справедливость? Откуда - застенчивость, сдержанность, отвращение к позорных поступков, стремление к похвалам и почестям? Откуда мужество в страданиях и опасностях? А все это исходит от [людей], которые, когда такое благодаря [философской] учением сложилось, потвердили одно обычаями, а другое укрепили законами. 3. Более того, говорят, что Ксенократ, один из самых известных философов, на вопрос о том, чего достигают [слушатели], якобы ответил: они добровольно делают то, что им велят делать законы. Поэтому гражданин только тот, кто своим імперієм и страхом перед должным наказанием заставляет всех [людей] делать то, к чему философы своим языком могут склонить разве что немногих, а также тех, которые обсуждают подобные вопросы. Такому надо предоставлять преимущество перед учеными. Поэтому, какой бы отточенной была их речь, разве ей можно было предоставлять преимущество перед правильным строем государства, основанным на публичном праве (7) и на обычаях? И действительно, как «великим и могучим городам» (так их называет Еній), следует отдавать предпочтение перед городками и крепостями, так, думаю, и тем, кто благодаря своей мудрости и авторитета стоит во главе этих городов. Именно за мудрость их следует ставить гораздо выше от людей, которым чужда любая государственная деятельность. А поскольку нас неудержимо тянет к умножению средств существования человеческого рода, и мы, помыслами своими и трудом, пытаемся сделать жизнь людей безопаснее и богаче (а искать этой радости нас побуждает сама природа), то держимся пути, которым всегда шли лучшие [люди], и не слушаем призывов тех, кто трубит к отступлению, желая вернуть обратно даже тех, кто уже продвинулся вперед.

ПИ. 4. Этим определенным и таким четким доказательствам [люди], не согласны с нами, противопоставляют труд, который приходится выполнять, чтобы защитить государство. Для пристального и деятельной [человека] это, конечно, помеха небольшая, и не только в таких важных делах, но и при ежедневных занятиях. Во время исполнения обязанностей [частного человека] или даже [в личных делах] этим можно пренебречь. 5. Они говорят и об опасностях, что подстерегают в жизни. При этом на позорный страх смерти указывают храбрым мужам, которым естественное затухание в старости кажется судьбой более жалкой, чем случай, когда им пришлось бы свою жизнь, которое рано или поздно должно быть отдано природе, положить именно за родину. В этом вопросе они считают себя особенно красноречивыми, когда перечисляют несчастья, которые претерпели весьма славные мужи, и обиды, нанесенные им неблагодарными согражданами. Отсюда и примеры из истории греков: Мильтиад, победитель и гамівник персов (которому еще ятрилися раны на теле, полученные во время найславнішої победы), сохранил жизнь от вражеских копий, но закончил его в кандалах, наложенных на него согражданами. И Темістокл (с угрозами изгнан за пределы родины, которую спас) бежал не к гаваней Греции, которые сохранил, а вглубь варварской страны, которую когда-то уничтожил. Ведь примерам непостоянства атенців и их жестокости к выдающихся граждан несть числа. То, что происходило и часто повторялось в них, много раз, говорят, случалось и в нашей весьма могущественном государстве. 6. Потому что вспоминают и об изгнании Камила, и про плохое отношение к Агала, и о ненависти к Насіки, и об изгнании Лената, и об осуждении Опіма, и о побеге Метела; и о величайшем несчастье(8), которое случилось с Гаем Марієм, и об убийстве видных людей; и о гибели многих,- что произошло вскоре (9). При этом не избегают теперь вспоминать и меня, и, кажется, именно потому, что считают себя порятованими для этого мирной жизни моим советом и цене опасности, что угрожала моей жизни. За это они даже сильнее и искреннее меня уважают (10). Однако мне нелегко объяснить, почему сами они для получения образования или ради ознакомления ездят за море, [...]

IV. 7. ...складывая с себя полномочия консула, на народном собрании я поклялся п, легко возмещу волнения и тяготы, связанные со всеми образами. Правда, в моих переделках было больше уважения, нежели нищеты; и не было столько хлопот, сколько славы. И я от тоски, которая переполняет честных людей, почувствовал радость, что была больше боль, вызванную мне радостью бесчестных (12). Но если бы, как уже говорил, случилось иначе, то разве я мог бы пенять? Ведь на мою долю не выпало ничего более тяжелого, чем я ожидал, и ничего такого, чего бы не предусмотрел в моих весьма крупных прогріхах. Так же мне через различные приятные занятия, которыми я увлекался с детских лет, можно было либо получать от своего досуга плоды большие, чем те, что получают другие люди, или, если бы случилось что-то хуже, я должен был бы терпеть не какие-то особые превратности судьбы, а равные тем, которые терпели бы и другие. И нужно быть уверенным, что я ради спасения граждан не заколебался бы встретить грудью сильнейшие бури и чуть ли не удары молний и, сам находясь в опасности, принести покой другим.

8. Ибо отечество (13) породила, точнее, воспитала нас для того, чтобы ждать от нас какой-то поддержки, а не служить нашим удобствам и создавать для нас безопасный приют в жизни на досуге и спокойное место для отдыха. Родила себе на пользу, взяло в залог многие и притом величайших сил нашего духа, ума, мудрости. И дала нам для наших личных нужд лишь столько, сколько может остаться после удовлетворения ее собственных потребностей(14).

V. 9. А теперь о том пристанище, к которому прибегают люди для своего оправдания, чтобы им легче было в полной мере наслаждаться досугом. Прежде всего по меньшей мере следует верить им, когда говорят, что к государственной деятельности в основном стремятся люди, совершенно не достойны честной дела, а также люди, равняться с которыми унизительно, а становиться на единоборство, особенно когда толпа возбуждена, опасно, ибо это может привести к печальному исходу. Итак, [по их мнению], мудрому человеку не следует браться за кормило власти, если она неспособна сдерживать безумные и необузданные стремления голоты. А свободной,- что борется не на жизнь, а на смерть с самыми низкими и сильными противниками,- незачем выслушивать оскорбления или ждать невыносимых для мудрого человека несправедливостей. Поэтому у людей честных, храбрых и одаренных большим мужеством может быть основание не посвящать себя государственной деятельности. Это было бы справедливее, чем желание подчиняться бесчестным людям и позволять им кромсать государство на части. [Пусть никогда не случится так, что они сами уже не в состоянии ей помогать, даже если и захотят.

VI. 10. Но кто может принять этот отказ от деятельности? Ведь [по их словам] мудрый не будет принимать никакого участия в делах государства, если только обстоятельства и необходимость не заставят его. Будто кто-то может столкнуться с большей необходимостью, чем та, с которой столкнулся я! (15) Что мог бы я сделать, если бы не был на то время консулом? Но как мог быть я консулом, если бы с юных лет не держался в жизни того пути, идя которым, я, что вышел из вершницького состояния, достиг наивысшей почетной должности? Поэтому, хоть государству и угрожают опасности, возможность прийти ей на помощь не появляется внезапно или по нашему желанию, если не занимаешь такого положения, когда иначе поступить не можешь. 11. Но в высказываниях ученых людей мне всегда кажется удивительным то, что они, когда море спокойное, отказываются держать руль, потому что не научились этому и никогда не стремились приобрести такое умение. Однако именно они и объявляют о своем намерении стать у руля, когда разгуляется на море сильная буря. При этом имеют привычку откровенно говорить и даже хвастаться, что никогда не учились ни строить, ни защищать государство; не советуют обучать этому и других, потому что думают, что знание всего этого следует передать людям лучше не ученым и не мудрым, но опытным в этом деле. И сможет ли кто-то в таком случае обещать свое содействие государству, когда к этому вынудит необходимость? Ведь ты [хоть это вроде и просто] не сумеешь управлять государством при нехватке опыта. И право, как было бы правильно, если бы мудрый добровольно не прибегал к занятиям делами государства. Но в случае, когда обстоятельства заставят его делать это, он, в конце концов, не отказывается. Поэтому, думаю, пренебрегать знаниями в государственных делах мудрому человеку отнюдь не следует, ибо она должна овладеть всем, чего не знает, но когда-таки может понадобиться. VII. 12. Я выложил все весьма подробно по той причине, что решил выступить в этих книгах с рассуждениями о государстве. А чтобы они не оказались напрасными, я должен прежде всего избавиться от сомнений относительно того, следует ли вообще заниматься государственной деятельностью. И когда уже существуют люди, которые считаются с авторитетом философов, то пусть они на короткое время возьмут на себя труд послушать тех, чьи авторитет и слава в глазах гайученіших людей огромные. Хотя некоторые из этих последних сами государственным делам не уделяли внимания, я лично (поскольку они рассмотрели много вопросов и писали о государстве) все же думаю, что они выполнили определенное обязательство перед государством. И напрасно, тех семерых, кого греки называли мудрецами (16), я, можно сказать, явно вижу в самой гуще государственных дел. Ведь в одном деле доблесть человека не приближается к могуществу богов больше, чем это происходит при создании новых государств и при сохранении уже основанных.

VIII. 13. Что же до меня, то, ведя дела государства, удалось достичь определенных успехов, достойных того, чтобы о них помнили, а развивая устав о гражданственности, получить определенную подготовку благодаря не только своей деятельности, но и своему стремлению учиться самому и обучать других [...] Тем временем из моих предшественников одни были весьма искусны в рассуждениях, но их деяния нам не известны, а другие за свою деятельность снискали одобрение, но в изложении своих взглядов были неумелые. Мне же предстоит не устанавливать свои собственные, новые, мною самим придуманные уставы, а по памяти привести беседу между прославленными самыми мудрыми мужами нашего государства, принадлежащие к одному поколению. Об этой беседе мне и тебе(17) за наших молодых лет сообщил Публий Рутилій Руф, когда мы провели вместе с ним в Смирне несколько дней. При этом он, по моему мнению, не пропустил ничего такого, что имело большое значение для этого вопроса в целом.

IX. 14. Потому что когда за консульства Тудитана и Аквалія известный Публий Африканский, сын Павла, находился в своей усадьбе, его ближайшие друзья обещали часто наведываться к нему в эти дни. Во время латинских празднеств рано утром первым появился Квинт Туберон, сын его сестры. С радостью встретив его, Сципионы ласково молвил: «Почему, Тубероне, так рано? (18) Ведь праздники, вероятно, дали тебе полную возможность заниматься литературным трудом».

ТУБЕРОН: Мои книги всегда в моем распоряжении, потому что они всегда при мне. Но застать тебя без дела - дело не простое, тем более в нынешних волнений в государстве (19).

СЦИПИОНЫ: Но ты застал меня, клянусь Гераклом, все же озабоченного скорее не делами, а размышлениями.

ТУБЕРОН: И все же тебе следует отдохнуть и помыслами. Потому что мы (а нас немало) готовы вместе с тобой (если это для тебя удобно) воспользоваться твоим свободным временем, как и надеялись.

СЦИПИОНЫ: что касается меня, то я охотно воспользуюсь случаем обсудить наконец кое-что из философских студий.

X. 15. ТУБЕРОН: И вот теперь, когда ты словно приглашаешь меня и подаешь надежду на твое участие, не согласишься, Публію Африканский, чтобы мы, пока соберутся другие, сначала поговорили о второе солнце (20),- о чем было извещено в сенате? Ибо оказалось немало людей, и к тому же не легкомысленных, которые, по их словам, видели два солнца, поэтому следует не столько отказывать им в доверии, сколько искать объяснение этому явлению.

СЦИПИОНЫ: Я хотел бы, чтобы здесь был и наш Панетій! Ведь он склонен весьма подробно изучать, помимо других вопросов, еще и эти небесные явления. Но я, Тубероне, расскажу откровенно все, что думаю: в этом вопросе я не совсем согласен с нашим другом, который утверждает, что все то, о свойствах чего мы можем лишь догадываться на основе предположений, будто он глазами видит и чуть ли не трогает рукой. Тем большую мудрость я склонен признавать за Сократом, который отказался от всякого стремления постичь все и объявил, что вопросы, касающиеся явлений природы, либо недосягаемы для человеческого ума, или не имеют отношения к жизни людей.

16. ТУБЕРОН: Не понимаю, Публію Африканский, почему нам говорят, что Сократ вообще отказался рассуждать об этом и был склонен рассматривать вопрос лишь о жизни и обычаях людей. Можем ли мы сослаться на более авторитетное свидетельство о нем, чем Платонове? Ведь в своих книгах во многих местах Сократ говорит о нравах и добродетели, однако пытается связать с этими вопросами числа, геометрию, идя вслед за Пітагором.

СЦИПИОНЫ: Все, что говоришь, правда. Но ты, Тубероне, думаю, слышал, что Платон после смерти Сократа для приобретения знаний поспешил сначала в Египет, а затем в Италии и Сицилии, чтобы тщательно изучить открытие Штагора; что он много общался с Архітом Тарентский и с Тімеєм Локрійським, раздобыл записи Філолая и, поскольку в те времена велика была слава Пітагора в этой стране, общался с его учениками и посвятил себя этому занятию. А поскольку он глубоко уважал Сократа и хотел приписать ему все, то и сочетал в себе Сократову очарование языка и рассуждений с присущей Пітагору затемненістю и его хорошо известной глубиной во многих отраслях знаний.

XI. 17. Говоря это, Спіціон вдруг увидел, что к ним идет Луций Фурий. Поздоровавшись по-дружески, взял его за руку и дал место на своем ложе. А когда поступил еще и Публий Рутилій, который передал нам эту беседу, Сципионы поздравил его и предложил сесть рядом с Тубероном.

ФУРИЙ: Что вы тут обдумываете? Неужели мой приход прервал интересную беседу?

Да нет, [сказал] Публий Африканский. Потому что ты тщательно изучаешь вопрос, Туберон только недавно начал изучать. Наш друг Рутилій также под стенами Нуманції не раз беседовал со мной о подобных вещах.

О чем же была речь? - спросил Фил.

СЦИПИОНЫ: О эти два солнца. Я очень хотел бы, Филе, услышать твои рассуждения о них.

XII. 18. Только Сципионы сказал это, молодой раб возвестил, что сюда направляется Лелий, который уже вышел из дома. Тогда Сципионы, обув ботинки и надев верхнее убранство(21), вышел из ліжниці и, походив некоторое время по портике, поздравил Лелія и его спутников, что именно поступили: Спурія Мумия (которого он очень любил), Гая Фания и Квинта Сцеволу, зятьев Лелія - образованных молодых людей в возрасте квесторіїв. Поздоровавшись со всеми ними, Сципионы двинулся обратно по портике и повел Лелія рядом с собой. Потому что в их дружбе соблюдалось своеобразное правило: в походах Лелий как бога чтил Публия Африканского за его исключительную ратную славу, а дома Сципионы, в свою очередь, как отца уважал Лелія, старшего возрасте. Затем, после того как немного пообщались (при этом Сципионы испытал огромную радость от их прихода), им захотелось в эту зимнюю пору посидеть на травке, под ярким солнцем. И когда они уже собирались это сделать, к ним приблизился Маний Манилий, знающий человек, к которому все относились с большой симпатией и любовью. Сципионы и другие встретили его дружескими приветствиями, и он сел возле Лелія.

XIII. 19. ФИЛ: Не вижу причины, почему нам через приход друзей надо искать другую тему для беседы. Думаю, что следует обсудить этот вопрос тщательнее и выразить что-то достойное их внимания.

ЛЕЛИЙ: Что именно вы обсуждали, точнее, о чем была беседа, которую мы прервали?

ФИЛ: Сципионы спросил меня, какого я мнения о том, что было видно два солнца,- об этом только и говорят.

ЛЕЛИЙ: Разве, Филе, мы уже изучили все, что касается наших домашних дел и государства, и поэтому хотим знать, что происходит на небе?

ФИЛ: Неужели ты считаешь, что нам не интересно знать, что творится в доме, которым является не пространство, ограниченное нашими стенами, а весь этот мир, данный нам богами как жилье и совместная с ними отечество? (22) Тем более что, когда мы не будем знать всего этого, мы окажемся неосведомленными во многих других важных вопросах. Но меня да и тебя самого, клянусь Гераклом, Лелею, и всех, жаждущих мудрости, радует именно познания и рассмотрение.

20. ЛЕЛИЙ: Я не против этого, тем более что теперь дни у нас праздничные. Но можем ли мы еще что-то услышать или пришли слишком поздно?

ФИЛ: Пока что мы ничего не обсудили, и поэтому (пока не начинали) охотно дам тебе, Лелею, возможность высказать свое мнение.

ЛЕЛИЙ: Лучше послушаем тебя, если только Манилий не посчитает нужным составить интердикт отношении двух сонців. Пусть оба владеют небом за тем правом, по которому каждый должен обладать.

МАНИЛИЙ: А ты, Лелею, не перестаешь издеваться над той наукой, в которой, во-первых, сам переважаєш других, и без которой, во-вторых, никто не может знать, что принадлежит ему, а что чужое? Но об этом - чуть позже. Теперь же послушаем Фила, которого, вижу, спрашивают о вещи более важные, чем те, о которых советуются со мной или с Публием Муцієм.

XIV. 21. ФИЛ: Я не скажу вам ничего нового - или вымышленного, или открытого мной самим. Ведь я помню, как Гай Сульпиций Галл, весьма ученый человек (как вы знаете), когда зашла речь о такое же явление а он случайно был в доме Марка Марцела (который вместе с ним когда-то был консулом), велел принести сферу, которую дед Марка Марцела, покорив Сиракузы, вывез из того весьма богатого и роскошного города, при этом не взяв оттуда до своего дома ни одного другого предмета с такой большой военной добычи. Хоть я очень часто слышал рассказы про эту сферу, потому что с ней было связано славное имя Архимеда, сама она не очень нравилась мне. Красивее и известнее в народе была другая сфера, созданная тем же Архимедом, которую тот же Марцел отдал в храм Доблести (23). 22. И когда Галл начал с большим знанием дела объяснять нам устройство этого прибора, я пришел к выводу, что сицилиец имел талант больший, чем может иметь обычный человек. Потому Гал сказал, что и вторая, сплошная сфера без пустот была изобретена давно и такую сферу впервые выточил Талес Милетский, а потом Эвдокс Книдский (по его словам, ученик Платона) начертал на ней расположение созвездий и звезд на небе. Все строение сферы и расположения светил на ней, взятое в Eudoxus, воспел в стихах через много лет Арат, руководствуясь не знаниями астрологии, а, так сказать, поэтическим талантом. Но,- сказал Гал,- такая сфера, на которой были бы отражены движения солнца, луны и пяти звезд, называемых странствующими и блуждающими(24), не могла быть создана в виде сплошного тела. Изобретение Архимеда удивителен именно тем, что он придумал, каким образом при неодинаковых движениях во время одного оборота сохранить неодинаковые и различные пути. Когда Гал приводил эту сферу в движение, происходило так, что на этом шаре из бронзы месяц менял солнце в течение стольких же оборотов, во сколько дней он менял его на самом небе, вследствие чего и на [небе] сферы происходило такое же затмение солнца, и луна вступал в той же понять, где была тень земли, когда солнце из зоны [...]

XV. 23. СЦИПИОНЫ: ...поскольку я и сам уважал этого человека, и знал, что отец мой Павел особенно уважал и любил его. Помню, по моей ранней юности, когда мой отец, на то время консул, находился в Македонии, и мы стояли лагерем, наше войско было охвачено суеверным страхом вследствие того, что среди ясной ночи яркий и полный месяц вдруг потускнел. Тогда Гал, что был нашим легатом (примерно за год до того, как его избрали консулом), не заколебался на второй день публично объявить, что это отнюдь не было знамением и произошло, и всегда будет происходить через определенные промежутки времени - тогда, когда солнце окажется в таком месте, что его свет не сможет достичь луны.

Именно так, - спросил Туберон,- он смог объяснить это, можно сказать, неучам и перед невежественными осмелился выступить с таким языком?

СЦИПИОНЫ: Да, и он сделал это с большой пользой для нашего войска] [...]

24. ...и это не было [ни] дерзким хизуванням, ни словами, неуместными для человека, занимающего самое высокое положение. Ведь он достиг большого успеха, заставив обеспокоенных людей отбросить бесполезные предрассудки и страх.

XVI. 25. Нечто подобное, по преданию, произошло и во время той весьма большой войны(25), которую атенці и лакедемонці вели между собой, напрягая все свои силы. Знаменитый Перикл, первый в своем государстве по авторитету, красноречивостью и мудростью, когда солнце померкло и внезапно наступила тьма, а атенців охватил ужас, будто объяснил согражданам то, что сам узнал от Анаксагора (чьим учеником он был): что это случается в определенное время и непременно каждый раз, когда весь месяц закрывает нам солнечный диск. Хоть это бывает так не всегда при полной луне, но возможно лишь тогда, когда он сполна. Рассмотрев объяснив это вопрос, он лишил людей страха, что охватил их. То было необычное и в то же время удивительное объяснение: что затмение солнца происходит вследствие промежуточного расположения месяца. Это, как говорят, первым понял Талес Милетский. Поэтому понятно, что его не обошел вниманием наш Еній, который пишет, что на триста пятидесятом году после основания Рима (26)

В июньские ноны днем месяц лик солнца закрыл*.

*Здесь и далее стихи перевел В. Литвинов.

И в этом вопросе достигнута такая точность расчетов, что, начиная с дня, указанного Енієм и записанного в «Больших анналах»(27), было вычислено время предыдущих затмений солнца, вплоть от того, какое у квінтільські ноны произошло в царствование Ромула. Среди этого мрака природа, правда, похитила Ромула с тем, чтобы он закончил свое человеческое существование. Однако доблесть, говорят, вознесла его на небо (28).

XVII. 26. ТУБЕРОН: не правда Ли, Публію Африканский, речь идет о том, относительно чего у тебя недавно было другое мнение? [...]

СЦИПИОНЫ: ...то, что могут видеть другие. Но что может считать большим в человеческих делах тот, кто осмотрел царства богов; или же длительным - тот, кто познал вечную; или же преславным тот, кто увидел, малая земля,- прежде всего земля в целом, а затем и ее часть, которую населяют люди? Мы, утвердившиеся на незначительной ее части, хоть и совершенно неизвестные большинству племен, надеемся, что наше имя должно проистекать и распространяться по земле далеко. Ни поля, ни здания, ни скот, ни несметные запасы серебра и золота не надо ни считать, ни называть богатством, поскольку выгода от них кажется ничтожной, пользу - малой, права собственности - ненадежными. К тому же часто всем этим безграничным достоянием обладают самые глупые люди. 27. Но какой счастливой надо считать человека, которой одной действительно разрешено не на основе квіритського права, а на основе права мудрых добиваться этого как своей собственности! И к тому же руководствуясь не гражданским долгом (29), а общим для всех естественным законом, который запрещает, чтобы какая-то вещь принадлежала кому-то, кроме тех, что умеют с ним обращаться и ею пользоваться. Какой счастливой надо считать человека, который думает, что империй и наши консульские полномочия надо брать при необходимости, а не желании; что их надо добиваться ради выполнения долга, а не ради наград или славы; одно слово - человека, который может сказать о себе то же, что, как пишет Катон, говорил мой дед Публий Африканский. А он говорил, что никогда не делает больше, чем тогда, когда ничего не делает, и никогда не бывает меньше сам, чем когда он один. 28. А и действительно, кто поверит, что Дионисий, который с огромным усилием отнял у своих граждан свободу, достиг чего-то большего, чем его соотечественник Архимед, который изготовил эту самую, уже упоминавшуюся нами сферу, когда Архимед, казалось бы, ничего не делает? А кто же является более одиноким: тот, кто на форуме, находясь среди толпы, не с кем поговорить, или тот, кто ведет беседу сам с собой, словно присутствовал на собрании весьма ученых людей, наслаждаясь их открытиями и произведениями? Действительно, может быть кто-то богаче, чем человек, который не испытывает нужды ни в чем, чего требует ее природа? Или более могущественным, чем человек достигает всего того, к чему стремится; или счастливее, чем человек, лишенный всяких душевных волнений; или счастливее, чем тот, кто обладает лишь таким имуществом, которое он, как говорится, может унести с собой даже после кораблекрушения? И которому империю, которой магистратуре, которой царской власти можно предоставить преимущество перед положением, когда человек с презрением относится ко всему человеческому и не помышляет ни о чем, кроме вечного и божественного, считая это ценнее, чем мудрость. Убежден в том, что, хоть другие и называются людьми, но люди - лишь те, чей ум усовершенствованный знаниями, свойственными просвещенному человеку. 29. Таким образом, известные слова Платона (а возможно, это сказал и кто-то другой) кажутся мне весьма удачными. Когда буря вынесла его из открытого моря к берегам неизвестной ему страны и выбросила на пустой берег, то он, в то время как его спутники были охвачены страхом, не зная, куда попали, обнаружил, говорят, какие-то начертанные на песке геометрические фигуры. Заметив их, он воскликнул, что спутники могут быть спокойными, поскольку он видит признаки присутствия людей. Он, очевидно, увидел их в наличии не посевов, а признаков учености. Вот почему, Тубероне, мне были всегда по душе и ученость, и образованные люди, и твои занятия.

XVIII. 30. ЛЕЛИЙ: Я, Сціпіоне, не решаюсь в ответ на это сказать, что ты, или Фил, или Манилий в такой степени [...]

[ЛЕЛИЙ]: ...к роду его отца принадлежал наш известный друг, достойный подражания.

Редкий ум и опыт в делах - таким был Секст Элий.

Ведь человеком редкого ума и опытным в делах Еній назвал его не потому, что [Секст Элий] искал того, чего никогда не мог бы найти, но потому, что он давал ответы, которые лишали тех, кто его спрашивал, забот и затруднений. А когда [Секст Элий] осуждал занятия Гала, то у него на устах были известны слова Ахилла из «Ифигении»(31):

Знаки астрологические, что в небесах, стремится поймут Йовіс.

Сходят вместе с ним Скорпион, Коза и другие звери.

Что у ног - не видим, а в небо задивляємось.

Однако этот самый муж (которого я долго и охотно слушал) говорил, что известный Зет в Пакувія относился к учености слишком враждебно. Ему больше был по нраву Неоптолем в Эния, который говорил, что «філософувати он хочет, но не очень много. Потому что это ему вообще не нравится». Поэтому хоть учение греков так нравятся вам, существуют и другие, более простые и доступные всем, и мы можем принимать их или в своей частной жизни, или с пользой для государства. А ваши науки, если они чего-то и стоили, то только с той точки зрения, что они несколько обостряют и словно оттачивают ум юношей, чтобы им было легче изучать более важные вопросы.

XIX. 31. ТУБЕРОН: Не отрицаю, Лелею, однако хотел бы знать, что ты считаешь более важным.

ЛЕЛИЙ: Скажу об этом, клянусь Гераклом, и ты, наверное, мной погордуєш, поскольку именно ты спросил Сціпіона о эти небесные явления. Я же считал бы, что больше следует изучать то, что, как нам кажется, находится перед нашими глазами. И действительно, почему внук Луция Павла, родился в весьма знатной семье (32) и в нашей весьма славной государству, (в присутствии этого вот своего дяди) спрашивает, каким образом было видно два солнца, но не спрашивает, почему в одном государстве существует два сената и, можно сказать, два народа? Потому что, как вы видите, смерть Тиберия Гракха (и еще ранее его поступки как трибуна) разделили единый народ на две части. А хулители и завистники Сціпіона после того, как этому положили начало Публий Крас и Данной Клавдий (даже после их смерти), поддерживают в одной части сената несогласие с нами, причем этим управляют Метел и Публий Муций. А этому вот человеку(33), которая одна в состоянии все уладить, они, подняв союзников(34) и латинян, нарушив союзные договоры, не позволяют оказывать государству помощь; тогда как мятежные триумвиры(35) из дня в день замышляют перевороты, а честные мужи пребывают в смятении через опасные события. 32. Поэтому если вы, юноши, послушаете меня, то не станете бояться второго солнца. Так оно или не может существовать, или, когда даже существует (если уже его видели), то пусть только не будет вредным для людей. Мы не в состоянии познать это, если даже приобретем крупнейших знаний. И благодаря этим знаниям не сможем стать ни лучше, ни счастливее. Но то, чтобы у нас были один сенат и единый народ(36), можно сделать. И очень обидно, что этого нет. А что этого действительно нет, знаем, и понимаем, что, достигнув единства, сможем жить лучше и счастливее.

XX. 33. МУЦИЙ: Что же мы, по твоему мнению, Лелею, должны изучить, чтобы могли делать именно то, чего от нас требуешь?

ЛЕЛИЙ: Такие науки, которые могут сделать нас полезными государству. Ибо это, по моему мнению, найславніше задачу мудрости и величайшее проявление доблести и ее обязанность. Поэтому для того, чтобы мы эти праздничные дни посвятили беседам, весьма полезным для государства, попросим Сціпіона растолковать, какое государственное устройство он считает лучшим. Потом рассмотрим и другие вопросы. Обдумав их, мы, надеемся, постепенно дойдем до нынешнего состояния вещей и разберем сущность того, что нам следует рассмотреть.

XXI. 34. Когда Фил, Манилий и Мумий, это полностью одобрив, [...] Не существует образца, с которым бы мы захотели сравнить государство (Диомед).

...поэтому опустись, пожалуйста, в своей речи с неба и обратись к этим, более близких вещей (Ноний, 85, 19).

[ЛЕЛИЙ]: ..я возжелал этого не только потому, что было бы разумно, если бы государство говорила самая первая в ней человек, но также потому, что ты, как помню, очень часто рассуждал об этом с Панетієм в присутствии Полибия (а оба эти греки были, вероятно, найобізнані-шими в вопросах государственного строя), и ты приводил много рассуждений и учил, что лучший государственный строй, который оставили нам предки. Поскольку ты подготовлен к такого рассуждения лучше нас, то ты (скажу это и от имени присутствующих), изложив нам свое мнение о государстве, зобов'яжеш всех нас.

XXII. 35. СЦИПИОНЫ: Право, не могу не сказать, что я ни в каких других рассуждений не вдаюсь так ревностно и охотно, как именно в этих, о которых ты, Лелею, говоришь. И поэтому, когда я вижу, что всякий выдающийся мастер своего дела направляет все свои мысли, помыслы и заботы только на то, чтобы лучше овладеть ею, то, поскольку мои родители и предки оставили мне одно это занятия - заботы о государстве и управления (37), не придется мне признать, что я менее деятелен, чем любой мастер, если до крупнейшего искусства приложу меньше труда, чем та работа, которую мастера прилагают к малейшим искусств? 36. Но я не доволен произведениями по этому вопросу, которые нам оставили самые выдающиеся и самые мудрые люди Греции, и не решаюсь ставить свои взгляды выше их взглядов. Поэтому прошу вас слушать меня как человека, которому не совсем чужое учение греков и которая не дает им преимущества над нашими в этом вопросе. Я один из тех, что носят тогу (38), который получил благодаря заботам отца весьма широкое образование и уже в молодости воспылал желанием к обучению, но отточил свой ум гораздо больше благодаря своей деятельности и установкам, которые получил дома, чем благодаря наукам.

XXIII. 37. ФИЛ: Клянусь Гераклом, я не сомневаюсь, что тебя, Сціпіоне, никто умом не перевесил. Опытом своим в важнейших делах государства ты выше всех. Которой труда ты себя всегда посвящал, мы знаем. Поэтому, если ты (по твоим же словам) направил также и помыслы свои на эту науку, подобную искусства, то я глубоко благодарен Лелею. Потому надеюсь, что сказанное тобой будет для нас намного полезнее, чем все, написанное греками.

СЦИПИОНЫ: Пожалуй, ты возлагаешь на мои слова огромную надежду - весьма тяжелое бремя для каждого, кто будет говорить о важных вещах.

ФИЛ: Хоть мы и возлагаем большие надежды, ты их все равно, по привычке, перевершиш. И нет оснований волноваться, что тебе, когда станешь рассуждать о государстве, не хватит красноречия.

XXIV. 38. СЦИПИОНЫ: Выполню ваше желание как смогу. И начну рассуждать, соблюдая правила, которым, думаю, следует руководствоваться при обсуждении всех предметов, когда хотим избежать ошибки: если с названием предмета исследования все согласны, то надо разъяснить, что именно обозначают этим названием. Когда же и об этом договорено, тогда можно начинать беседу. Потому что никогда не поймешь сути обсуждаемого предмета, если сначала не поймешь, что он собой представляет. Поэтому, поскольку мы исследуем вопрос о государстве, рассмотрим сначала, что собственно представляет собой то, что мы исследуем.

Когда Лелий это одобрил, Публий Африканский сказал:

Но я, рассуждая о предмете, такой знаменитый и такой известный, не буду обращаться к тем источникам, из которых в подобных вопросах обычно выходят ученые люди. И не буду начинать уже с первой встречи между мужчиной и женщиной, а [как говорят] потом говорить о продолжении рода и каждый раз определять сущность предмета и то, в какой способ можно обозначить его отдельные свойства. А поскольку я говорю перед людьми образованными, которые вершили со славой важные дела государства - на войне и дома,- то я приложу усилия, чтобы моя беседа была не менее понятным, чем тот предмет, о котором я рассуждаю. Я ведь не брал на себя задачу подробно изложить все до конца, как это делает школьный учитель; и не обещаю, что в этой беседе не будет пропущена ни одна мелочь.

ЛЕЛИЙ: Я жду именно такого изложения, который ты обещаешь.

XXV. 39. СЦИПИОНЫ: Поэтому государство является собственностью народа (39), а народ не любое собрание людей, что каким-то образом згромадилися, а собрание многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов. Первой причиной для такого собрания людей является не столько их слабость (40), сколько врожденная, так сказать, потребность жить вместе (41). Потому что человек не склонен к уединенного существования и одинокого блуждания, но создана для того, чтобы даже при рясоті всего необходимого не [отдаляться от подобных себе]. [...]

<И чтобы сама природа к этому не только призывала, но также и заставляла. (Ноний).>

40. ...Видели не единственную причину для закладки города. Одни говорят, что люди, которые вначале появились на земле, блуждая по лесам и полям (потому что не были связаны друг с другом ни языком, ни правом и пользовались ветками и травой как ложем, а пещерами и ямами - как помещениями), становились добычей диких зверей и сильных животных. Потом те люди, которые спаслись (когда получили ранения и видели, как их родственники были растерзаны зверями), присоединились (поняв опасность, которая им угрожала) к другим людям и просили их о защите. Сначала общались знаками, потом начали делать первые попытки говорить. Позже, давая названия тем или иным отдельным вещам, понемногу совершенствовали язык. Но, увидев, что даже вместе не защититься от диких зверей, люди начали строить города, чтобы обеспечить себе покой ночью и избежать нападения диких зверей, не вступая с ними в схватку. Некоторым людям это объяснение показалось нелепым (а оно таким и было), и они говорили, что причиной объединения стал не страх быть розтерзаними дикими зверями, но скорее сама человеческая природа; и что объединились они потому, что человеческая природа избегает одиночества и стремится к общению и союзу. (Лактанций).

Что такое государство, как не собственность народа? Следовательно, собственность совместная, собственность, в любом случае, гражданской общины. Но что такое гражданская община, как не группа людей, связанных согласием? В [римских авторов] можно прочитать:

Вскоре группа людей, рассеялись по земле и бродили по ней, благодаря согласии превратился в гражданскую общину. (Августин).

XXVI. 41. ...[Ибо, если бы не было у человека], так сказать, семена [справедливости], не возникло бы ни других добродетелей, ни, собственно, самого государства. Поэтому эти объединения людей, образовавшихся по причине, о которой я уже говорил, прежде всего выбрали для себя в определенной местности участок земли, чтобы жить на ней. Использовав естественную защиту и огородив ее еще и искусственно, они назвали такую совокупность жилищ укреплением, или городом, устроили там святилища и общественные места.

Поэтому всякий народ, что представляет собой такое объединение многих людей, которое я описал, всякая гражданская община, является народным установлением, всякая держава, которая, как я сказал, является народным достоянием, должны, чтобы быть долговечными, управляться, так сказать, советом, а эта рада должна исходить прежде всего из той причины, которая породила гражданскую общину. 42. Далее, власть следует поручить или одному человеку, или нескольким избранным, или же правления должен брать на себя группа людей, то есть все граждане. И вот, когда верховная власть находится в руках одного человека, мы называем его царем, а такое государственное устройство - царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа(42). И каждый из трех видов государства, если только сохраняется то связь, впервые прочно объединил людей благодаря их общего участия в создании государства (правда, несовершенен и, по моему мнению, не самый лучший), является переносимым. Хотя один из них может быть лучше другого. Ибо положение и справедливого и мудрого царя, и избранных, то есть первых граждан, и даже народа (правда, последнее менее всего заслуживает одобрения) все же, если только этому не мешают несправедливые поступки или страсти, наверное, может быть вполне прочным.

XXVII. 43. Но при царской власти все другие [люди] совсем отстранены от общего для всех законодательства и принятия решений. Также и при правлении оптиматов народ едва ли может пользоваться свободой, потому что лишен всякой власти и участия в совместных совещаниях. А когда все вершится по воле народа, то, какой бы справедливой и умеренной была [власть], сама равенство это все же несправедлива, потому что при нем нет ступеней [в общественном положении]. Поэтому, хотя знаменитый перс Кир и был самым справедливым и самым мудрым царем, до такого «достоянии народа» (а это, как я уже говорил, и является государством), наверное, таки не нужно было особенно стараться, поскольку государством правила воля и прихоть одного человека. Если масілійцями, нашими клиентами, с наибольшей справедливостью

правят выборные и к тому же первые граждане, то такое положение [того] народа в определенной степени подобное рабства. Если атенці, устранив в свое время ареопаг, вершили все дела только на основе постановлений и решений народа, то (поскольку у них не было определенных ступеней достоинства [общественного положения]) их община не могла сохранить своего блеска.

XXVIII. 44. И я говорю это о трех видах государственного строя, если они не искажены и не смешаны один с другим, а сохраняют присущие каждому из них особенности. Прежде всего, каждый из этих видов государственного устройства имеет недостатки, о которых я уже упоминал. Далее - каждому присущи и другие пагубные пороки. Ибо из названных видов государственного строя нет ни одного, который бы не вел по крутому и скользкому пути до того или иного несчастья. Ведь в упомянутом мною цари, сносном и, если хотите, достойном любви,- Кири, скрывается (поскольку он волен менять свои намерения) всем известный жесточайший Фаларід, по образцу правления которого самовластие сползает вниз по нисходящему пути, и к тому же легко. До знаменитого управления государством, которое осуществлялось в Масілії малым числом первых людей, близко стоит заговор клики тридцати мужей, которые когда-то правили в Афинах (43). Чего стоит полновластия атенського народа, когда оно превратилось в безумие и произвол толпы, оказалось губительным, ...[показали последующие события] [...]

XXIX. 45. [...] ...[государственный строй] худший, и с этой [формы правления], конечно, возникает или правление оптиматов, или тиранические клики, или царское, или (даже весьма часто) народное, и опять-таки с него - один из видов правления, упомянутых мной ранее, и удивительная бывает круговерть перемен и чередований событий в государстве (44). Если знать их - дело мудрого, то предсказать их угрозу, находясь у руля государства, направляя ее движение и удерживая ее в своей власти,- дело, так сказать, великого гражданина и, вероятно, богами воодушевленного мужа. Поэтому я и считаю, что заслуживает наибольшего одобрения, так сказать, четвертый вид государственного строя, так как он образован путем равномерного сочетания трех видов, названных мною ранее.

XXX. 46. ЛЕЛИЙ: Я знаю, Публію Африканский, что это тебе нравится! Я часто слышал об этом от тебя. И все же, если тебе не трудно, я хотел бы услышать, какой из трех видов государственного строя ты считаешь лучшим. Ведь будет полезным для понимания... [...]

XXXI. 47. [СЦИПИОНЫ]: ...и каждая держава такая, удача и воля того, кто ею правит. Поэтому только в таком государстве, где власть народа наибольшая, может быть свобода. Ведь приятнее за ней нет ничего. Но только если она не равна для всех, она является свободой. Потому как она может быть равной [для всех] (уже не говорю - при царской власти) там, где рабство даже не скрытая и не вызывает сомнений; даже в таких государствах, где на словах все свободные? [Граждане], правда, подают голоса, предоставляют империй и магистратуры; по очереди обходят их, добиваясь избрания(45), вносят предложения. Но они дают то, что должны были бы давать даже вопреки своему желанию. И они сами не имеют того, чего от них добиваются другие. Ведь они лишены империей, права участия в совете по делам государства (46), права участия в судах, где заседают избранные судьи(47), лишены всего того, что зависит от давности и денег. А среди свободного народа, как, например, родосцы (48) или атенці (49), нет гражданина, который «[сам не мог бы занять положения, которое он предоставляет другим]» [...]

XXXII. 48. ...когда в народе был один или несколько более богатых и более могущественных людей, тогда - говорят они (50),- за их высокомерие и спесь и создавалось названное выше положение, поскольку трусы и слабые люди уступали богатым и преклонялись перед их произволом. Но если народ сохраняет свои права, то, говорят они, это самое лучшее состояние, сама свобода, именно благоденствие, ибо он - господин над законами, над правосудием, над делами войны и мира, над союзными соглашениями, над правами каждого гражданина и над его имуществом (51). По их мнению, только такой строй и называется с полным правом государством, то есть делом народа. Поэтому, по их словам, «делом народа» он привычно освобождается от господства царей и «родителей», но не бывает, чтобы свободные народы искали для себя царей или власти и могущества оптиматов. 49. И действительно, говорят они, в связи с пагубными последствиями, связанными с непогамовністю народа, не следует отвергать вообще всего этого вида свободы для народа. Нет ничего незміннішого и покрепче, чем народ, который во всем обращает внимания на свою безопасность и свободу. Однако легче всего этого достичь согласия в таком государстве, где всем полезно одно и то же. Через разнообразие интересов, когда одному нравится одно, а второму другое, возникают распри. Поэтому, когда власть захватывали «родители», государственный строй никогда не был прочным. Но еще меньше бывает так при царской власти, когда, по утверждению Эния:

Ни верности нет, ни священной сообщества.

Поэтому, если закон есть связующее звено гражданского общества(52), а право, установленное законом, одинаково для всех, на каком праве может держаться общество граждан, когда их состояние неодинаков? И действительно, если люди не согласны уравнять имущество, если умы всех людей не может быть одинаковым, то, в любом случае, права граждан одного и того же государства должны быть одинаковыми. Да и что такое государство, как не общий правопорядок?.. [...]

XXXIII. 50. [...] ...А другие государства, по их мнению, не следует называть так, как они сами желают называться. И действительно, почему мне называть царем (за именем Юпитера Всеблагого) человека, который жаждет власти и исключительного империя и властвует над народом и подавляет его, а не называть его тираном? (53) Ведь и тиран может быть милосердным такой же мере, в какой царь невыносимой, поэтому для народов имеет значение лишь одно: у милостивого властелина они в рабстве, или в строгого. Но не быть в рабстве совсем они не могут. Каким же образом славном Лакедемону в те времена, когда его государственный строй считался образцовым, удавалось иметь добрых и справедливых царей, если приходилось иметь царем всякого, кто только происходил из царского рода? (54) Далее, кто стал бы терпеть оптиматов, которые присвоили себе это название не по согласию народа, а на своих собраниях? Действительно, на каком основании человека признают «лучшей» (55)? Несмотря на образование, тяга к наукам, стремление? Я слышу, когда... (Ноний).

XXXIV. 51. Если [государство] будет руководствоваться случайностью, она погибнет так же быстро, как погибнет судно, если у руля станет руководитель, назначенный по жребию из числа тех, что плывут на нем(56). Поэтому, когда свободный народ выберет людей, чтобы вверить им себя,- а выберет он, если только заботится о своем благе, только наилучших людей,- то благо государства, безусловно, будет вручено мудрости наилучших людей - тем более, что сама природа устроила так, что не только люди, которые преобладают других доблестью и мужеством, должны верховодить над более слабыми, но и эти последние охотно подчиняются первым.

Однако этот самый лучший государственный строй, по их словам, был свергнут вследствие того, что изменились понятия у людей, которые лишены доблести (ибо она - удел немногих, и мало кто видит и оценивает ее) и думают, что богатые и состоятельные люди, а также люди знатного происхождения - лучшие. Когда, вследствие этого ошибочного взгляда простонародья, государством начинает править богатство нескольких (57), а не доблесть, то те первые люди держатся зубами за это название - оптимати, но на самом деле не заслуживают ее. Потому что богатство, знатность, влияние - при отсутствии мудрости и умения жить и повелевать другими людьми - приводят только к бесчестью и чванливых гордости, и нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими. 52. А что может быть прекраснее от положения, когда государством правит доблесть? Когда тот, кто повелевает другими, сам не находится в рабстве ни одной из страстей? Когда он проникся всем тем, к чему приучает и призывает граждан, и не навязывает народу законов, которым не будет подчиняться сам, но свою собственную жизнь подает своим согражданам как закон? И если бы такой человек одна могла в достаточной степени достичь всего, то не было бы нужды в большом количестве правителей. Конечно, если бы все были в состоянии видеть лучшее и быть согласными в отношении него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудности принятия решений и привели к переходу власти от царя до большего числа людей, а заблуждение и безтям народа - до ее перехода от толпы до немногих. Именно при таких условиях, между слабостью сил одного человека и безтямом многих, оптимати и заняли среднее положение, что является наиболее умеренной формой правления. Когда они правят государством, то, естественно, народы благоденствуют, свободные от всяких забот и размышлений, поручив заботиться о своем спокойствии другим, которые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что те равнодушны к его интересам. 53. Потому что равноправие, к которому так привязаны свободные народы, не может соблюдать. Ибо сами народы, хоть они и свободные и на них нет оков, накладывают много полномочий основном на имущих людей, и в их среде происходит общий отбор, что касается и самих людей, и их общественного положения. И поэтому эта так называемая равенство крайне несправедлива. И действительно, когда людям, занимающим самое высокое, и людям, которые занимают самое низкое положение,- а они непременно бывают среди каждого народа,- оказывается одинаковая шана, то сама равенство в высшей степени несправедлива. В государствах, где правят лучшие люди, этого произойти не может. Именно это или нечто подобное ему вид государственного строя восхваляют, Лелею, те люди, которые имеют привычку спорить.

XXXV. 54. ЛЕЛИЙ: А ты, Сціпіоне? Какой из упомянутых тобой трех видов государственного строя тебе больше нравится?

СЦИПИОНЫ: Ты имеешь все основания спрашивать, какой из трех видов государственного строя больше всего одобряю я. Потому что ни одного из них самого по себе, взятого в отдельности, я не одобряю и ставлю выше каждый из них то, что будто сплавлено из них всех, вместе взятых. Но если бы пришлось выбрать какой-нибудь один строй в чистом виде, то я одобрил бы царскую власть [и поставил бы на первое место]. Прежде всего потому, что имя царя для меня как бы имя отца, заботится о согражданах, как о собственных детях, и охраняет их тщательнее, чем [вынуждает к послушанию. Поэтому ради пользы и удобства пусть] вас поддерживает заботливость одного лучшего и величайшего мужа! 55. И вот подводятся оптимати, чтобы заявить, что они делают это лучше, и сказать, что мудрости у многих будет больше, чем в одном, а справедливость и честность и сама. А народ, заглушая вас, кричит, что он не согласен слушаться ни одного, ни немногих, что даже для зверей нет ничего слаще за свободу и что ее лишены все те, кто находится в рабстве, независимо от того, чьи они рабы - царя или оптиматов. Так лаской своим нас привлекают к себе цари, проницательностью - оптимати, свободой - народы. Поэтому при сравнении трудно выбрать, чего больше можно желать.

ЛЕЛИЙ: Согласен. Но если ты не докажешь своего рассмотрения до конца, нам вряд ли удастся разобраться с остальными.

XXXVI. 56. СЦИПИОНЫ: Поэтому пойду за Аратом, который, начиная рассуждать о важных делах, считал нужным начинать с Юпитера.

ЛЕЛИЙ: Почему с Юпитера? Лучше сказать, которую сходство со стихами Арата имеет наша беседа?

СЦИПИОНЫ: Только такую, что мы с полным правом можем начинать свою речь с того, кого одного и все ученые, и все неученые люди единодушно признают царем всех богов и людей.

Почему? - спросил Лелий.

СЦИПИОНЫ: 3 какой же другой причине, как не потому, что это очевидно? Если первые в государствах люди ради житейской пользы заставили всех верить, что на небе есть единственный царь, который кивком головы может встряхнуть весь Олимп, как говорит Гомер, и считают его царем и отцом всех, то существуют авторитетные и многочисленные (если только под многочисленными можно понимать всех) свидетели того, что народы согласились (очевидно, на основании решений первых людей) на том, что лучше царя не бывает никого, поскольку, по их мнению, всеми богами правит также воля одного. Когда же это, как нас учили, основывается на неверном мнении неопытных людей и похоже на легенды, то послушаем общих, так сказать, учителей образованных людей. Ведь они явно видели то, что мы с трудом узнаем, когда об этом слышим.

Кто же они? - спросил Лелий.

СЦИПИОНЫ: Те, которые, изучая всю природу, поняли, что всем этим миром правит разум. [...]

57. Платон стоит за монархию, говоря, что существует единый бог, который создал и по своим удивительным замыслом упорядочил мир. Аристотель, его ученик, признает существование единого разума, который правит миром. Антистен говорит о существовании единого божества природы, которое правит всем миром. Много времени занял бы рассмотрение всего того, что в прошлом говорили о высшее божество Талес, то Пітагор, то Анаксимен, а позже стоики, Cleanthes, и Хрисіп, и Зенон, <а из наших - Сенека, последователь стоиков>, и сам Туллий: ибо все они пытались определить, что есть бог, и утверждали, будто он один правит миром. Гермес, который за свои добродетели и знание многих искусств был назван трижды великим (и который перевесил и философов давностью науки), даже у египтян почитался как бог; и они, признавая величие единого бога в многочисленных похвалах, провозглашали его обладателем и отцом и т. д. <и что он не подчиняется природе, ибо вся природа создана им самим>. (Лактанций).

XXXVII. 58. СЦИПИОНЫ: ...Но, если хочешь, Лелею, я назову тебе свидетелей не слишком давних и ни в коем случае не варваров.

ЛЕЛИЙ: Именно этого я и хочу.

СЦИПИОНЫ: Так вот, знаешь ли ты, что с тех пор, как наш город существует без царей, прошло уже около четырехсот лет?

ЛЕЛИЙ: Действительно меньше (58).

СЦИПИОНЫ: И что же? Разве эти четыреста лет существования города и гражданской общины - очень долгий срок?

ЛЕЛИЙ: Нет, это едва возраст юности.

СЦИПИОНЫ: Итак четыреста лет назад в Риме был царь?

ЛЕЛИЙ: Да, и к тому же гордый (59).

СЦИПИОНЫ: А до него?

ЛЕЛИЙ: Справедливый (60), а ранее [длинный ряд царей] вплоть до Ромула, который был царем за шестьсот лет до нашего времени.

СЦИПИОНЫ: Поэтому даже и он жил не очень давно?

ЛЕЛИЙ: Совсем нет: в это время Греция уже начала стареть.

СЦИПИОНЫ: Скажи, разве Ромул был царем варваров?

ЛЕЛИЙ: Если, как утверждают греки, все люди - или греки или варвары, то он, вероятно, был царем варваров. Если же такое название нужно давать на основе обычаев, а не на основе языка, то я не думаю, чтобы греки были варварами в меньшей степени, чем римляне.

СЦИПИОНЫ: Но мы, имея в виду предмет нашей беседы, спрашиваем не о племени; мы спрашиваем о врожденный ум. Действительно, если люди умные и к тому же не в такие давние времена пожелали иметь царей, то я имею свидетелей не очень древних, не лишенных образованности и не диких.

XXXVIII. 59. ЛЕЛИЙ: Я вижу, что у тебя, Сціпіоне, достаточно много свидетельств очевидцев, но на меня, как на доброго судью, доказательства действуют больше, чем свидетели.

СЦИПИОНЫ: В таком случае, Лелею, ты сам воспользуйся доказательствами, которые тебе дают твои ощущения.

ЛЕЛИЙ: Какие ощущения?

СЦИПИОНЫ: Когда тебе, возможно, показалось, что ты на кого-то разгневан.

ЛЕЛИЙ: Да, это бывало чаще, чем я хотел бы.

СЦИПИОНЫ: И что же, когда ты в гневе, позволяешь этом гнева властвовать над твоей душой?

ЛЕЛИЙ: Нет, клянусь Гераклом, но я следую знаменитого Архите Тарентського, который, когда приехал к своему дому и увидел, что там все сделано не так, как он велел, сказал управляющему: «О несчастный, и я, я забил бы тебя до смерти, если бы не был в гневе».

60. СЦИПИОНЫ: Прекрасно! Итак Архит, видимо, справедливо считал гнев, так сказать, смятением души, поскольку он не согласуется с разумом, и хотел успокоить этот гнев рассудительностью. Добавь сюда жажду, добавь империй, добавь стремление к славе, добавь страсти - и ты поймешь, что, когда в душах людей будет царствовать империй, то это будет господство одного начала, то есть рассудительности (ведь это лучшая часть души). А при господстве рассудительности нет места ни для страстей, ни для гнева, ни для необдуманных поступков.

ЛЕЛИЙ: Именно так.

СЦИПИОНЫ: Итак, ты согласен с тем, чтобы человеческий ум был в таком состоянии?

ЛЕЛИЙ: Вполне согласен.

СЦИПИОНЫ: Таким образом, ты не был бы доволен, если бы, после изгнания рассудительности, страсти (а им несть числа) или приступы гнева держали в своей власти все?

ЛЕЛИЙ: Да, это было бы, думаю, большим несчастьем и для души, и для человека с такой душой.

СЦШІОН: Так ты согласен, чтобы все части нашей души находились под царской властью и руководствовались рассудительностью?

ЛЕЛИЙ: Да, я согласен с этим.

СЦШІОН: В таком случае почему сомневаешься, какую мысль надо высказать о государстве? Ибо если вершить делами в ней будет поручено нескольким лицам, то, разумеется, она не будет управляться імперієм, который может быть только один.

XXXIX. 61. ЛЕЛИЙ: Какая, скажи, пожалуйста, разница между одним [властелином] и несколькими, если справедливость [в руках] нескольких лиц?

СЦШІОН: Поскольку я понял, Лелею, что мои свидетели не производят на тебя большого впечатления, то не перестану брать в свидетели тебя самого, чтобы подтвердить справедливость моих слов.

Меня? - спросил Лелий.- Каким же образом?

СЦШІОН: А я заметил недавно, когда мы были в твоей формійській усадьбе, как строго ты говорил своей челяди (61) слушаться только одного человека.

ЛЕЛИЙ: Понятное дело,- управителя.

СЦИПИОНЫ: Ну, а в [городском] дома? Разве что несколько человек ведут твои дела?

ЛЕЛИЙ: Нет, один.

СЦИПИОНЫ: Далее, а разве всем твоим домом управляет еще кто-нибудь другой, кроме тебя?

ЛЕЛИЙ: Конечно, нет.

СЦИПИОНЫ: Тогда почему ты не соглашаешься на то именно в государственных делах,- разве превосходство отдельных лиц, даже если они люди праведливі, и является наилучшим государственным строем?

ЛЕЛИЙ: Ты заставляешь меня почти согласиться с тобой.

XL. 62. СЦИПИОНЫ: Ты, Лелею, согласишься со мной еще быстрее, когда я, отбросив сравнения, что поручить судно одному руководителю, а больного - одному врачу (если только оба они искусны в своем искусстве) правильнее, чем поручить их многим, перейду к более важным вопросам.

ЛЕЛИЙ: К чему именно?

СЦИПИОНЫ: Разве ты сам не видишь, что за несносное высокомерие одного человека - Тарквиния, само имя царя стало ненавистным для нашего народа?

Да, я это вижу,- сказал Лелий.

СЦИПИОНЫ: В таком случае ты видишь также и то, о чем я в нашей дальнейшей беседе намерен сказать подробнее: после изгнания Тарквиния народ навіснів за то, что, так сказать, совсем не привык к свободе. Тогда отправили в изгнание невинных (62), тогда имущество многих людей разворовали, тогда появились консулы с летними полномочиями (63), тогда перед народом стали опускать ликторские пучки(64), тогда было введено провокацию со всех дел, тогда из Рима бежал плебс (65) - короче говоря, тогда в большинстве дел народ имел всю полноту власти.

63. ЛЕЛИЙ: То, что ты говоришь, соответствует действительности.

Да,- молвил Сципионы,- такое бывает во время мира и покоя. Ведь, пока нечего бояться, можно и самовольничать, например, при плавании на судне, а часто и при легкой болезни. Но и мореплаватель, как только на море вдруг взыграют волны, и больной, когда его состояние ухудшается, только одного человека умоляют о помощи. Так и наш народ в мирное время у себя дома распоряжается сам и даже магістратам угрожает, отказывает им в послушании, оказывает апелляцию, но во время войны повинуется им, как повинуется царям (66). Потому что чувство самосохранения сильнее от произвола. А во время тяжелых войн наши [граждане] постановляли, чтобы весь империй был в руках одного, даже без коллеги (67). Причем уже само название указывает на особенность его власти. Потому что диктатор так называется потому, что его назначают, но в наших книгах(68), как ты знаешь, Лелею, его называют главой народа. Знаю,- сказал Лелий.

СЦИПИОНЫ: Итак, те древние мудро [поступали] ... [...] XLI. 64. ...именно когда народ теряет справедливого царя, то «сердцами надолго овладевает тоска по нем», то есть, как говорит Еній, по смерти доброго царя

...между собой

Люди, вздыхая, говорят: о Ромуле, Ромуле славный!

Стражем бога для отечества тебя спородили недаромі

В наш родителю, отцу, в кровь, рожденная небом!

Тех, кого люди слушались согласно закону, они не называли героями, не повелителями, наконец, даже не царями, а сторожами родины, родителями, богами. И не без оснований. Потому что так говорят они далее:

Ты народ наш завел в крае, освещенные светом.

Они думали, что справедливость царя дарила им жизнь, уважение, украсила их. Такой же настрой сохранился бы и у их потомков, если бы цари остались такими подольше. Но ты видишь, что за несправедливость одного из них (69) погиб весь тот вид государственного строя.

ЛЕЛИЙ: Да, я вижу это и стараюсь понять эти пути изменений не только в нашей стране, но и во всякой другой.

XLII. 65. СЦИПИОНЫ: Когда я выскажу свое мнение о тот вид государственного строя, который считаю лучшим, мне вообще придется поговорить подробнее и о переменах в государстве,- хотя в таком государстве они, по моему мнению, будут происходить отнюдь не легко. Но при царском образе правления первая и найнеминучіша изменение такова: когда царь начинает быть несправедливым, этот государственный строй немедленно разрушается, а правитель становится тираном. Это наихудший вид государственного строя и в то же время близкий к наилучшему. Потому что если его валят оптимати (что обычно и случается), то государство получает второй из названных трех видов строя. Это - вид, что уподобляется царской власти, то есть составленная из «отцов» совет верховников, что заботятся о благе народа (70). Если же народ своей рукой убьет или прогонит тирана, тогда он бывает несколько успокоенный лишь до тех пор, пока владеет своими чувствами и умом, радуется своего поступка и хочет защитить им же установленный государственный строй. Но, если народ применил насилие в справедливого царя, или лишил его царской власти, или даже (это бывает еще чаще) попытался крови оптиматов и покорил своей произвола всю державу; не думай, [Лелею], что найдется [бушующее] море или пламя, успокоить которое, при всей его мощи, труднее, чем унять толпу.

XLIII. 66. Тогда и происходит то, что так ярко изобразил Платон, если только мне удастся передать это на латыни. Сделать это трудно, но я все же попробую. «Когда,- говорит [Платон],- ненасытная пелька народа пересохнет от жажды свободы, и народ, за глупых виночерпіїв, попытается глупо замешанной или совсем не разбавленной свободы, он начинает плевать на магистратов и первых людей. Если они не очень мягкие и покладистые и не дают ему полной свободы, начинает преследовать их, обвинять, называть произволом царями и тиранами»! Думаю, что это тебе известно. ЛЕЛИЙ: Да, мне это хорошо известно. 67. СЦИПИОНЫ: Платон продолжает так: «Тех, кто слушается первых людей, такой народ преследует и называет добровольными рабами, а тех, кто, занимая магистратуры, хочет быть похожим на частных [людей], а также и тех частных [людей], которые стремятся к тому, чтобы между частным человеком и магистратом не было никакой разницы, они восхваляют и превозносят почестями. Так что в подобном государстве произвол непременно господствует над всем: частный дом не слушается власти, и это зло распространяется даже на животных. Даже отец боится сына, сын пренебрегает отцом. К тому же отсутствует какой-либо стыд. Все вполне свободны, и нет разницы между гражданином и чужаком. Учитель боится своих учеников и заигрывает с ними, а ученики презирают учителей. Юноши напускают на себя уважительность дедов, а деды возвращаются в юношеских забав, чтобы не быть обременительными юношам и не казаться слишком уважительными. Вследствие этого даже рабы ведут себя слишком свободно, а супруги имеют те же права, что и мужчины. За такой свободы даже собаки, лошади, наконец, ослы за такого приволья так наскакують на людей, что приходится уступать им на дороге. Итак,- говорит [Платон],- это безграничное своеволие приводит к тому, что граждане становятся настолько пресыщены и слабы духом, что они, если власть применит против них малейшее принуждение, выходят из себя и не могут этого стерпеть. Потому начинают даже пренебрегать законами, так что оказываются вообще без властелина».

XLIV. 68. ЛЕЛИЙ: Ты довольно точно передал нам содержание высказываний того [Платона].

СЦШІОН: Далее, возвращаясь к изложению своей мысли, я добавлю: из подобного крайнего своеволия, которое эти люди считают единственной свободой,- говорит [Платон],- вырастает, словно из корня, и как бы рождается тиран. Ибо подобно тому, как из чрезмерной мощи первых людей возникает угроза самому их существованию, так сама свобода поражает этот безрассудный народ в конце концов рабством. Так и любой избыток приятного - будет ли он в погоде, или в полях, или в теле [человека] - в основном превращается в противоположное состояние. Это происходит преимущественно в государственных делах. И чрезмерная свобода как целых народов, так и в частных людей исчезает тогда, превращаясь в чрезмерное рабство. Таким образом, величайшая свобода порождает тиранию и весьма несправедливое и тяжкое рабство. Потому что с этого неугомонного или, лучше сказать, обезумевшего народа в основном выходит проводар, который поворачивается против первых граждан, уже сдвинутых с места и брошенных ниц. Человек он наглый, бесчестный, жестоко преследует людей, которые часто проявляли государству большие услуги и отдавали народа и свое, и чужое достояние. И даже дают таком империй, который восстанавливают на новый срок, даже дают сторожу, как это было в Афинах с Писистратом. Наконец, такие люди становятся тиранами для тех, которые их выдвинули. Если этих тиранов (как часто бывает) сбрасывают лучшие люди, то государство возрождается. Но если это делают люди дерзкие, тогда возникает хорошо нам известное правления стаи, то есть другой вид тирании, который часто возникает из чудесного правления оптиматов, когда какие-то изъяны отворачивают первых людей от их пути. Таким образом, государственную власть, будто мяч, выхватывают тираны в царей, в самих тиранов - первые люди или народ, а у народа - стая или тираны, и государственный строй в течение более или менее долгого времени никогда не хранится в одном и том же состоянии.

XLV. 69. Несмотря на все это, из трех указанных в начале видов государственного устройства, по моему мнению, лучшим является царская власть, но саму царскую власть перевесит та, которая будет образована путем равномерного сочетания трех наилучших видов государственного строя. Так же желательно, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственне, чтобы одна часть власти была выделена и вручена авторитету первых людей, а некоторые дела отданы на усмотрение и волю народа. Таком ладовые прежде всего свойственна, так сказать, [большая] равенство, без которого свободные люди едва ли могут долго обходиться. Дальше - прочность, поскольку виды государственного строя, упомянутые выше, легко превращаются в свою ложную противоположность, вследствие чего царь становится тираном, опти-мать - кликой, народ - изменчивым толпой. И поскольку эти самые виды государственного строя часто сменяются новыми, то при объединенном и разумно смешанном государственном строе этого не случается почти никогда, разве что при больших погрешностях первых людей. И действительно, нет причины для изменений там, где положение каждого прочное и ему некуда сорваться и упасть.

XLVI. 70. Но я боюсь, Лелею и вы, мои самые лучшие и образованные друзья, что моя беседа, если я и дальше буду разводиться с этими вопросами, покажется вам языке быстрее наставника и учителя, чем человека, который рассматривает вопрос вместе с вами. Поэтому перехожу к тому, что известно всем и уже давно нас интересует. Ведь я рассуждаю, думаю, утверждаю, что из всех государств ни одна - ни за своими основами, ни с распределением власти, ни за внутренней жизнью - не сравнится с той, которую нам оставили наши родители, получив ее от предков. А когда уже пожелали услышать от меня то, что и сами хорошо знали, то я, с вашего разрешения, нарисую особенности этого государственного строя; докажу, что он - лучший, и, подав как образец наше государство, сведу к ней, если сумею, всю свою речь о лучший государственный строй. И если мне удастся последовательно рассмотреть этот вопрос, то задание, которое Лелий на меня положил, думаю, выполню с лихвой.

XLVII. 71. ЛЕЛИЙ: Это задание для тебя, Сціпіоне, посильная, и к тому же для тебя одного. Действительно, кто может лучше тебя говорить о учреждения предков, когда ты сам походишь от прославленных предков?(71) Или о лучший государственный строй? Ведь, если у нас он существует (правда, именно сегодня его нет), то кто мог бы занять более видное положение, чем ты? Или о решениях, которые надо будет принимать? Ведь именно ты дважды отвратил от нашего города ужасную опасность(72) и всегда был предусмотрителен.

Книга: Марк Туллий Цицерон О государстве Перевод Владимира Литвинова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Марк Туллий Цицерон О государстве Перевод Владимира Литвинова
2. Фрагменты из первой книги <[пишу] для ученых. Чтобы...
3. ВТОРОЙ ДЕНЬ Книга третья...
4. Фрагменты из третьей книги «О ГОСУДАРСТВЕ», добытые из разных...
5. ТРЕТИЙ ДЕНЬ Книга пятая И. и....
6. Книга шестая И. 1. 1. <Если бы мне не было навеяно...
7. Фрагменты из неизвестных книг «О ГОСУДАРСТВЕ» 1. От чего эти...

На предыдущую