lybs.ru
Апостол не обращает в свою веру аргументами. / Валентин Мороз


Книга: Марк Туллий Цицерон О законах Перевод Владимира Литвинова


Марк Туллий Цицерон О законах Перевод Владимира Литвинова

© Marcus Tullius Cicero. De Legibus

© В.Литвинов (перевод с латыни), 1998

Источник: М.Т.Ціцерон. О государстве. Про законы. О природе богов. К.: Основы, 1998. 476 с. - С.: 155-246.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

Содержание

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Фрагменты

Примечания

Книга первая

1. 1. АТТИК: Гай вон тот и вот этот вот арпінатський дуб я узнаю. О гай не раз потому что читал в «Марии»(1). Если великий дуб сохранился, то это именно он и есть, потому что очень старый.

КВИНТ: Да, дорогой Атику, он есть и будет вечно. Потому его посадила воображение [поэта]. Ни один земледелец, как бы он ни старался, не в состоянии посадить деревья на такое долгое время, как может это сделать стихом поэт.

АТТИК: Каким же образом, Квінте? Точнее, что именно сеют поэты? Если не ошибаюсь, ты, хваля брата, о себе заботишься (2).

КВИНТ: Пусть будет и так. А все же, пока латинское письмо будет говорить, не исчезнет с этого места дуб, и его будут называть Марієвим. Ибо, как говорит Сце-вола в «Марии>, написанном моим братом,

В бесчисленных веках будет седеть тот дуб (3).

2. Это и не и ивно, если твои дорогие Атены в своей мощи могли навеки сохранить масло(4), или если на Делосе нам еще и сейчас показывают высокую и стройную пальму, которую гомеровский Улисс (как он говорит) видел там [своими глазами]. И если немало другого, что мы видим во многих местах, существует [благодаря легендам] дольше, чем это возможно в природе. Так пусть будет он тем знаменитым дубом, который приносит желуди и с которого когда-то слетела

Вестница злотоволоса Юпитера, с виду странная *.

И когда непогода и время уничтожат его, в этом месте останется дуб, который будут называть Марієвим дубом.

3. АТТИК: В этом я не сомневаюсь. Но спрашиваю уже не тебя, Квінте, а самого поэта: твои стихи посадили этот дуб, ты лишь описал то, что произошло с Марієм?

МАРК: Вероятно, что я отвечу тебе, Атику, но не раньше, чем ты сам ответишь мне. Правда ли, что Ромул, после своей смерти, бродя неподалеку от места, где теперь стоит твой дом, сказал Прокулу Юлию, что он бог и называется Квіріном? И велел построить ему храм на этом месте? И правда ли, что в Афинах, опять-таки неподалеку твоего предыдущего дома, Аквилон похитил Орітію (6)? Ведь именно так рассказывает легенда.

4. АТТИК: К чему ты клонишь, точнее, зачем об этом спрашиваешь?

МАРК: 3 единственной целью: чтобы ты не слишком настойчиво расспрашивал о том, что дошло до нас благодаря легендам.

АТТИК: Но у «Марии» много сомнительного. Или выдумка, или было на самом деле, и кое-кто (поскольку это касается недавнего прошлого и человека с Арпінату) хочет узнать правду именно от тебя. ,

МАРК: Да и я, клянусь Гераклом, не хочу прослыть лжецом. Однако кое-кто, мой дорогой Тите, поступает глупо. Это те, кто в этом вопросе требуют правды от меня не как от поэта, а как от свидетеля. И я не сомневаюсь, что эти же люди верят в то, что Нума разговаривал с Егерією, а орел положил на Тарквиния шапку Фламіна.

КВИНТ: Как вижу, брат, что, по твоему мнению, в историческом повествовании следует соблюдать одних законов, а в поэзии - другие.

5. МАРК: Конечно, Квінте! Ведь в первом случае все направлено на то, чтобы сообщить правду, а во втором большая часть на то, чтобы сделать [людям] приятность. Правда, и в Теопомпа есть бесчисленное количество рассказов.

II. АТТИК: Вот случай, которого я ждал. Не забуду ее.

МАРК: какому случаю, Тите?

АТТИК: Тебя уже давно просят, точнее от тебя требуют исторического повествования. Ведь [люди] думают, что когда такой рассказом займешься ты, то и мы в этом отношении нисколько не уступим Греции. А чтобы ты знал мое личное мнение, я скажу, что твой долг не только перед теми, кто занимается литературой и получает удовольствие от этого, но также и перед родиной; чтобы она, порятована тобой , именно тобой была и возвеличена. Ведь в нашей литературе нет исторических сказаний, как я сам знаю и от тебя весьма часто слышу. Ты, несомненно, можешь достичь успехов в этом, поскольку (как и сам уважаєш) эта работа более других пригодна для оратора.

6. Поэтому берись за дело, пожаловать, и выбери время для такого произведения о событиях, до сих пор неизвестны нашим соотечественникам, или оставлены ими без внимания. Потому что если (после летописей верховных понтификов, самых приятных книг, которые только возможны) обратиться к Фабия, или к тому человеку, о котором ты всегда вспоминаешь,- к Катона(8), или Пізона, или Фания, или Ренонія (хоть среди них один отличается большей, другой в меньшей силой изложения), то кто может быть скучнее всех этих людей? Правда, Целий Антипатр, современник Фания, писал чуть живее. Именно он, хотя отличался грубой языке и был лишен блеска и художественного мастерства, все же мог побуждал других к тому, чтобы они писали усерднее. И вот ему на смену пришли Гелий (9), Клодий и Аселітон - у них нет ничего общего с Целієм, скорее есть что-то общее с бесцветностью изложения и неуклюжесть давнишних писателей.

7. Ибо зачем мне вспоминать о Макра? Он при своей велемовності, правда, отличается некоторой остроумием, однако все же заимствует ее не из ученого рясоти греков, а в жалких латинских переписчиков. Но его друг Сисена, вводя в речи много чего вполне подходящего [для латинского языка], безусловно, превзошел всех писателей, живших до нашего времени,- за исключением, возможно, тех, которые еще ничего не опубликовали. Рассуждать о них мы не можем (10). Но в вашем кругу [Сисену] никогда не считали за оратора, и историю свою он изложил как-то по-детски. Поэтому он, из всех известных греческих писателей, которых читают, одного лишь Клітарха, вероятно, и хочет подражать (кроме этого, никого не зная). Но если бы и мог с ним сравниться, то не достиг бы совершенства. Так что дело за тобой. Это задача возлагаем на тебя - конечно, если Квинт не имеет другого мнения.

III. 8. КВИНТ: Наверное, нет. Мы об этом уже не раз говорили. Но у нас возник небольшой спор.

АТТИК: Какая именно?

КВИНТ: в Отношении времени, от которого надо начать изложение. По моему мнению, от самых отдаленных времен, ибо они описаны так, что этого даже и прочитать нельзя. Но сам [Марк] предпочитает повествования о современных ему событиях, чтобы иметь возможность охватить те из них, в которых он участвовал сам.

АТТИК: Лично я готов скорее согласиться с ним. Ведь самые важные события произошли по нашей памяти и нашего возраста. Более того, он таким образом прославит заслуги самого дорогого Гнея Помпея и коснется также и славного и своего незапамятного года (12). Хотел бы, чтобы он говорил именно о нем, а не, как говорится, о Рема и Ромула.

МАРК: Я хорошо понимаю, Атику, что от меня уже давно требуют такого труда. Я не стал бы отказываться от нее, если бы мне предоставили для нее хотя бы немного вполне свободного времени. Ведь за такой большой труд нельзя браться, когда ты поглощен делами и твое внимание отвлекается. Для такой работы необходимы два условия: быть свободным и от хлопот, и от государственных дел.

9. АТТИК: Скажи, а где ты взял свободное время для работы над другими произведениями, которых написал больше, чем любой из нас (13)?

МАРК: У меня иногда бывает свободное время, тратить без пользы я себе не позволяю. Таким образом, если случаются свободные дни, когда могу пожить в селе, то я, в зависимости от их количества, и пишу свои произведения. Что же касается истории, то к ней можно приступить, лишь обеспечив себе досуг. И ее нельзя закончить за короткое время. Да и я каждый раз, когда к чему-то приступаю, не обычно нахожу себе покоя, если бываю вынужден делать другое дело, и разорванную ткань [повествования] сплести опять мне бывает труднее, чем закончить начатое.

10. АТТИК: Твои слова, безусловно, свидетельствуют о том, что тебе надо легатство (14) или какую-то подобную него перерыв в занятиях, что обеспечило бы тебе свободу и досуга.

МАРК: Что касается меня, то я уповаю на твое освобождение от занятий, на которое имеешь право по возрасту. Тем более что я, следуя завету родителей, не склонен отказываться от того, чтобы, сидя в своем кресле, давать советы по вопросам права и нести заманчивые и почетные обязанности весьма деятельной старости. Ведь таким образом я мог бы и до того дела, которого ты ждешь от меня, и многих других дел, еще более благодарных и важных, приложить столько труда, сколько захочу.

IV. 11. АТТИК: Однако твоих рассуждений, наверное, никто не знает, и тебе следует всегда говорить о них - тем более что ты изменился сам и усвоил другой вид красноречия. Поэтому так же, как твой близкий друг Росций на старость начал петь стихи тише и даже замедлял сопровождение флейты (15), так и ты понемногу уменьшаешь пыл своих выступлений (еще недавно весьма резких), и речь твоя уже мало чем отличается от спокойных рассуждений философов. И поскольку даже глубокая старость может сохранить [такой вид красноречия], то не думаю, чтобы тебя можно было освободить [от ведения дел в суде].

12. КВИНТ: А я, клянусь Гераклом, я думаю, что наши сограждане поддержали бы тебя, если бы ты стал толковать право. Поэтому, если сочтешь нужным, испытай себя [в этом].

МАРК: Конечно, Квінте, в такой попытке не было бы никакой опасности. И боюсь, если бы я, стремясь уменьшить свою работу, не увеличил ее. И если бы до этого ведение дел в суде, до которого никогда не приступаю без подготовки и размышлений, не прибавилось еще и толкование прав (16), обременительное не так через труд, которой оно требует, как потому, что лишит меня возможности обдумывать свои речи. А без этого я ни разу не приступал к хоть одной хоть немного важной [судебного дела].

13. АТТИК: Почему же тогда не розтлумачиш нам именно этого [вопроса], когда уже, как ты говоришь, случился у тебя свободное время, и не напишешь о гражданское право подробнее, чем писали другие? Ты ведь, помню, с раннего возраста усердно изучал право - тогда и я также посещал Сцеволу (17). И ты, казалось, никогда не увлекался так сильно [ораторским искусством], чтобы на гражданское право смотреть свысока.

МАРК: Толкаешь на длительные размышления, Атику! Однако (если Квинт не настаивает, [чтобы мы занялись чем-то другим]) я [буду] и выскажусь, пока мы свободны от занятий.

КВИНТ: Я охотно послушаю. Потому что действительно, [которому еще занятию] я мог бы отдаться, кроме этого, [то есть разве я мог бы провести этот день лучше?]

14. МАРК: Почему бы нам в таком случае не уйти до тех мест, где обычно прогуливаемся и проводим время? Побродив там достаточно, отдохнем и с удовольствием поставим вопрос друг другу.

АТТИК: Тогда, если хотите, вот сюда, к реке [Лирис], к ее тенистого берега. Но начинай, пожалуйста, уже сейчас излагать свои взгляды на гражданское право.

МАРК: Мои взгляды?.. В нашем государстве, думаю, были выдающиеся мужи, что имели привычку растолковывать это право народу и давать ему советы. Но они, объявив о важные дела, занимались мелочами. Да и действительно, что еще является таким важным, как законы государства? И одновременно что еще настолько незначительное, как задача людей, к которым обращаются за советом? их деятельность необходима [народу], и я, между тем, не думаю, чтобы люди, которые взяли на себя эту обязанность, не были осведомлены и в общих вопросах права. Однако этим так называемым гражданским правом они занимались только до такой степени, чтобы быть полезными народу. Ведь право, когда знакомишься с ним, кажется неважным, а в жизни оно, напротив, необходимо. Так вот к чему призываешь меня, точнее, что мне советуешь? Может, составлять книжечки о праве накрапання дождя и разрушения стен (18)? А, может, создавать формулы стипуляцій и судебных решений? Но все это тщательно описано многими людьми (19), которые, к тому же, уделяли внимание более мелким вопросом, чем те, решение которых, по моему убеждению, ждут от меня.

X. 15. АТТИК: Если хочешь знать, чего от тебя жду (так как ты написал сочинение о лучший государственный строй), то слушай: сделаешь хорошо, если именно ты напишешь и о законах. Ведь именно так, знаю, поступил знаменитый Платон, перед которым ты склоняешься и которого ставишь выше всех и очень любишь (20).

МАРК: Ты хочешь, чтобы мы, по примеру Платона, который (как сам писал), гуляя летнего дня в кипарисовых рощах и на лесных тропах Гноса (временами останавливаясь для отдыха), рассуждал с критянином Клінієм и лакедемонцем Мегілом о государственные установления и самые лучшие законы; хочешь, чтобы и мы, гуляя среди этих высоких тополей зеленым и тенистым берегом, время от времени останавливаясь для передышки, рассмотрели эти же вопросы тщательнее, чем этого требуют обычаи, заведенные на форуме?

АТТИК: Да, я хотел бы послушать именно об этом.

МАРК: А что скажет Квинт?

КВИНТ: Ничего больше к этому добавить не могу.

МАРК: И ты совершенно прав. Вы можете быть уверены, что никаким другим образом, кроме рассуждения, нельзя выявить лучшее, что именно природа дала человеку. Нельзя обнаружить ни большую силу лучших качеств человеческого ума, ни задание, для выполнения которого мы родились и появились на свет; ни связь между людьми и их естественное объединение. Когда все это будет растолковано, сможем найти источник законов и права.

17. АТТИК: По твоему мнению, учение о праве следует черпать не из преторського эдикта (21), как сейчас поступает большинство людей, и не с Двенадцати таблиц, как поступали наши предшественники, а из глубин философии?

МАРК: В этой беседе, Помпонію, мы не рассматривали ни вопрос о том, как даем заключение [перед претором] (22), ни о том, какой совет следует дать относительно того или иного случая. Допустим, что это дело важное (а таковой она и является на самом деле), что ею когда-то успешно занимались многочисленные славные мужи, а ныне, благодаря своему необычному авторитету и знаниям, занимается один человек(23). Но мы должны при обсуждении охватить все вопросы о праве и законы так, чтобы этом, как мы его называем, гражданскому праву было отведено, так сказать, лишь небольшое и ограниченное место. Ведь мы должны растолковать природу права, которую следует искать в природе человека. Нам придется рассмотреть законы, которых будут придерживаться группы граждан. Затем изучить уже составлены и вполне определенные права и постановления народов. При этом мы не пропустим также и так называемых гражданских прав нашего народа.

VI. 18. КВИНТ: Ты, брат, поистине глубоко и, как положено, с самых истоков берешь то, что мы изучаем. Те же, кто передает нам гражданское право иначе, передают нам не столько пути правосудия, сколько пути ведения исков.

МАРК: Это не так, Квінте! Позояви порождает скорее неосведомленность в праве, а не знания права. Впрочем, об этом позже. Теперь же обратимся»» к основам права.

Поэтому весьма ученые мужи(24) признали нужным исходить из понятия закона. И они, между тем, правы,- при условии, что закон (как они же и определяют его) заложен в природе высшим разумом, который велит нам совершать то, что следует совершать, и запрещающий противоположное. Этот же разум, когда он окреп в мыслях человека и усовершенствовался, и есть закон, смысл которого в том, что он велит поступать правильно, а совершать преступления запрещает. Считают, что отсюда и греческое название [«номос», поскольку закон «выделяет»] каждому то, что ему принадлежит (25), а наша [название «lex» по моему мнению, происходит] от слова «legere» [выбирать]. Потому что если греки вкладывают в понятие смысл закона справедливости, то мы вкладываем смысл выбора. Но закон все же свойственно и то, и другое. Если эти рассуждения верны (а как на меня, я склонен думать, что в целом это правильно), то возникновение права Следует выводить из понятия закона. Ибо закон есть сила природы. Он - ум и сознание мудрого человека. Он - мерило права и бесправия (26). Но поскольку вся наша речь основывается на представлениях народа, то нам время от времени придется говорить так, как говорит народ, и Называть законом (как это делает простой народ) те положения, которые в писаном виде определяют то, что считают нужным: или поощряя или запрещая. Выйдем же при обосновании права из того высшего закона, который, будучи общим для всех веков, возник раньше, чем любой писаный закон, вернее, раньше, чем какое-либо государство вообще было основано.

20. КВИНТ: Это будет правильнее и разумнее, учитывая особенность нашей беседы.

МАРК: Итак, согласен ли ты с тем, чтобы мы проследили возникновение самого права от его источника? Когда мы найдем его, у нас не останется сомнений относительно того, к чему нам отнести то, что мы рассматриваем.

КВИНТ: Думаю, так и следует поступать.

АТТИК: Подсоедините и мой голос к предложению брата.

МАРК: Мы должны строго придерживаться того государственного строя, преимущество которого Сципионы доказал в известных шести книгах (27); согласовывать все законы с этим видом государства и насаждать добрые нравы. И поскольку устанавливать все это писаными законами нельзя, то я буду искать корни права в природе, под руководством которой нам и следует развивать все наше рассуждение.

АТТИК: Совершенно правильно. Именно под ее руководством заблудиться невозможно.

VII. 21. МАРК: Итак, согласен ли ты с нами, Помпонію (ведь мнение Квинта я знаю), в том, что всей природой правит бессмертных богов воля, разум, власть, мысль, повеление? Вероятно, есть и другое какое-то слово, которым можно четче выразить то, что хочу сказать? А если ты согласен с этим, тогда лучше от него и начинать рассмотрение вопроса.

АТТИК: Вполне согласен,- если тебе это нравится. Пение птиц и шум струй, думаю, избавит опасности, что мои слова услышит кто-то из моих единомышленников (28).

МАРК: Но тебе следует остерегаться. Ведь они (такая уж привычка чеснотливих мужей) очень гневливые и не потерпят, когда узнают, что ты предал первую тезис великого мужа, который пишет: «Божество не тревожится ни за себя, ни за других».

22. АТТИК: Продолжай, прошу. Потому что я хочу знать, что вытекает из того, в чем я сделал тебе уступку.

МАРК: Скажу коротко. Речь идет вот о чем: существо способно предвидеть, рассуждать; существо разносторонняя, наблюдательная, памятливая, полна ума и сообразительная, которую мы называем человеком, была создана высшим божеством и поставлена, так сказать, в замечательные условия.

Ведь из существ всех видов и различной природы одна только человек способен думать и рассуждать, чего все остальные лишены. Но что есть в человеке, да и на всем небе и на земле более божественным, чем разум(29)? Когда этот разум достигнет зрелости и совершенства, то его справедливо называют мудростью. 23. И поскольку лучше за ум нет ничего (и он присущ как человеку, так и божеству), то первая связь между человеком и божеством - в разуме. Но если общим для человека и божества есть разум, то этот разум должен мыслить правильно. А поскольку ум является законом, то мы, люди, должны считаться связанными с богами также и законом. Далее, между кем существует общность в виде закона - существует общность и в виде права. А те, у кого закон и право общие, должны считаться принадлежащими к одной и той же общины. Даже больше, если они слушаются одних и тех же империю и власти(30), то они еще в высшей степени слушаются небесного распорядка, божественной мысли и властного божества. Поэтому весь этот мир следует рассматривать уже как единую общину богов и людей (31). В группах людей положение ветвей рода, на основе известных правил, о которых будет сказано в свое время, определяется агнацією. В природе это настолько величественнее и славетніше, что люди связаны с богами агнацією и происхождению.

VIII. 24. Потому, когда изучают природу человека, конечно высказывают и такие взгляды (они, безусловно, соответствуют действительности): в связи с постоянным движением и вращением неба когда наступила определенная зрелость вселенной. Именно благодаря ей был насажен человеческий род; распространенный и рассеянный по земле, он был наделен даром - душой. И в то время, как все другие составляющие своего существа люди получили от смертных существ (причем начала эти непрочные и тлении), то душу спородило божество. Несмотря на это, мы по справедливости можем говорить о своем родстве с небожителями, или о своем божественном происхождении, или о «дерево». Поэтому среди стольких живых существ, за исключением человека, нет ни одной, в которой было бы хоть какое-то понятие о божестве, а среди самих людей не существует народа нет настолько развитого, ни настолько дикого, чтобы он, даже не ведая, кого ему следует считать божеством, все же не знал, что следует признавать божеством вообще.

25. Таким образом, бога знает и человек, словно вспоминает и осознает, от кого она исходит. Наконец, человеку и божеству присуща одна и та же добродетель, которой лишены все остальные существ. Добродетель эта является ничем иным, как природой, что достигла совершенства и доведена до своей высшей степени. Отсюда вывод: в человеке есть сходство с божеством. А если это так, то возможна более тесная и прочная родство между обоими? И вот для блага и потребностей людей природа предоставила такую рясоту всего, что все, что появляется на свет, кажется подаренным нам умышленно, а не таким, что возникло случайно. И к тому же не только то, что в виде хлебных зерен и ягод рождает земля благодаря ее плодовитости, но также и скот, поскольку большинство ее, а это очевидно, создана для удовлетворения потребностей людей: одни виды - для использования при работе, другие - для употребления в пищу.

26. Более того, люди придумали множество искусств благодаря установкам природы, следуя которой, ум хитроумно приобрел все необходимое для жизни.

IX. А самому человеку та же природа не только дарила быстрый ум, но и дала ощущения, подобные спутников и вестников; растолковала ей многочисленные темные и такие, что недостаточно [сложились], представление, будто фундамент для знаний. Природа предоставила ей внешнего вида такого, что подходит и вполне соответствует человеческому разуму. Потому что она, заставив все другие живые существа наклоняться к земле, чтобы принимать пищу, единственную только человека подняла и побудила его смотреть на небо, словно на родное для нее место и ее предварительную дом. Кроме того, она предоставила личного вида ее лицу, отразив на нем сокровенные черты ее нрава.

27. Ведь и наши глаза очень выразительно говорят о наши душевные волнения. И то, что называют выражением лица, из всех живых существ возможно лишь у человека и свидетельствует о ее нраве. Смысл этого понятия греки знают, однако соответствующего слова для его обозначения не имеют. Не буду вспоминать о свойствах и способности остальных частей тела, об умении человека владеть своим голосом, о силе языка, которая в основном и служит посредницей в человеческом обществе. Ведь всего этого мы не должны обсуждать в нашей беседе. Это вопрос, думаю, достаточно подробно рассмотрел Сципионы в тех книгах, которые вы прочитали. А поскольку божество как раз такой создало и как раз так поставило человека, которую оно пожелало видеть основой всего остального, то для нас становится очевидным (не будем обсуждать всех мелочей), что природа сама, собственными силами, идет дальше. Ведь она даже без наставлений с чьей-либо стороны, исходя из понятий, виды которых она спізнала из первых и начальных представлений, сама, собственными силами, укрепляет ум и совершенствует его.

X. 28. АТТИК: Бессмертные боги! Как далеко ты ищешь истоки права! И к тому же так, что я не только не спешу дойти до того, чего от тебя ждал в вопросе о гражданском праве, а даже полностью согласен, чтобы ты хотя бы этот день потратил на беседу с нами. Потому что вопросы, которые ты охоплюєш, нужны, возможно, для того, чтобы затем перейти к другим, более важных, ради которых ты и начал речь.

МАРК: Эти вопросы, которых касаемся коротко, действительно важные. Но из всего того, что обсуждают ученые люди, ничто так не важно, как полное понимание того, что мы рождены для справедливости и что не на рассуждении людей, а на природе основывается право. Это сразу станет очевидным, если мы углубимся в сущность человеческого общества и связи между людьми.

29. Ведь ни одна вещь в такой степени не похожа на другую, как мы все похожи между собой и равны друг другу. И если бы упадок наших обычаев и различие мнений не искажали и не отвлекали наш слабый разум, куда только пожелают, то каждый из нас был бы так же подобным самого себя, как и все люди подобны друг другу. Поэтому, каким бы ни было определение какого-то определенного человека, оно будет действительным в отношении всех людей.

30. Это достаточное доказательство того, что между людьми нет никакой разницы. Если бы она была, то одно-единственное определение не охватило бы всех людей. И действительно, разум, который один возвышает нас над животными, разум, благодаря которому мы сильны своей здогадливістю (приводим доказательства, опровергаем, рассуждаем, делаем выводы), безусловно, является общим достоянием всех людей. Он разный в зависимости от полученного ими образования, но одинаковый во всех отношении способности учиться. Но ощущение людей воспринимают одно и то же: и то, что действует на чувство, в одинаковой степени действует на чувства всех людей. А то, что запечатлевается в уме (первые представления, об этом я уже говорил), все равно запечатлевается у всех. К тому же речь как толкователь мысли бывает разной по словам, принятыми в ней, но совпадает по смыслу. С. И ни у одного народа не найдется человека, который, выбрав проводником природу, не смогла бы достичь добродетели.

XI. И сходство между людьми необычайно велика не только в хороших, но и плохих качествах. Потому что все люди сквапні к наслаждениям, которые, хоть и соблазняют их, принося позор, однако, до некоторой степени, похожи на естественное благо. Принося нам удовольствие подобием наслаждения и приятности, они (через заблуждения нашего ума) воспринимаются нами как что-то полезное. И вследствие подобного же незнания люди убегают от смерти, словно она - распад естества, и стремятся жить, поскольку жизнь хранит нас такими, какими мы родились. Боль они относят к числу крупнейших бедствий - как за то, что он болезненный, так и потому, что за ним, вероятно, идет уничтожение естества. 32. А поскольку между уважением и славой существует сходство, то те, кому обнаружена уважение, кажутся нам счастливыми, а те, кто бесславный,- несчастными. Невзгоды, радости, страсти, страхи овладевают ум всех людей одинаково. И если верования бывают у людей разные, то это не значит, что те, кто обожает собаку или кошку, более суеверны, чем другие народы. Но народ не ценит приветливости, доброжелательности, сердечной доброты и способности помнить обнаружены благодеяния? Народ не относится с презрением, с ненавистью к напыщенных, злобных, жестоких и неблагодарных людей? И когда мы поймем, что это объединяет весь человеческий род, то останется [только показать, что этим объединением людей должны править законы, которые способны укреплять дружбу и основываются на разуме], поскольку разумный образ жизни делает людей лучшими. Если вы согласны с этим утверждением, перейдем к другим. Если вы не довольны чем-то, сначала растолкуем это.

АТТИК: Мы вполне довольны, если я могу ответить за нас обоих.

XII. 33. МАРК: Итак, следующее утверждение гласит, что природа создала нас для того, чтобы мы разделяли между собой всю совокупность прав и пользовались ими все сообща. И я, говоря «природа», хочу, чтобы во всем этом розмірковуванні меня так и понимали. Но испорченность, увязана с нехорошими наклонностями, такая большая, что от нее гаснут огоньки, будто данные нам природой, и возникают враждебные им недостатки. И если бы люди (как по велению природы, так и через свои соображения) признавали, что «ничто человеческое им не чуждо», как говорит поэт, то все они одинаково уважали бы право. Ведь тем, кому природа даровала разум, она дарила и здравый смысл. Отсюда следует, что она им дарила и закон, который является здравым смыслом - как в повеления, так и в запретах. Поэтому если она дарила им закон, то дарила и право. Разум же был дан всем. Значит, право было дано всем, и Сократ справедливо проклинал того, кто первый отделил пользу от права. 34. Право, жаловался он,- источник всякого бедствия. Ведь отсюда и известное выражение Пітагора [относительно дружбы]: «У друзей все общее» (32). Из этого следует, что когда мудрец переносит такую большую и такую глубокую привязанность на другого человека, наделенного такой же добродетелью, то это приводит к тому, что он в такой человеку (кому-то это может показаться невероятным, но это неизбежно) любит себя больше, чем ее. И действительно, в чем может быть разница, когда все равны? Но если здесь может появиться хотя бы малейшая разница, то сразу же исчезает даже название «дружба», смысл которой в том, что она перестает существовать, как только один человек пожелает для себя преимуществ перед другой.

Все это предшествует нашей дальнейшей беседе и обсуждению всего вопрос, чтобы легче было понять, что право вытекает из природы. Высказавшись кратко по этому вопросу, я перейду к гражданскому праву, которое и дало повод для всей нашей беседы.

XIII. 35. КВИНТ: Да, конечно, только коротко. Ведь из того, что ты сказал, лично я (даже если Аттик другого мнения) делаю вывод, что право, безусловно, возникло из природы.

АТТИК: Разве я могу быть другого мнения, когда уже доказано: во-первых, мы обеспечены и словно одаренные богами, во-вторых, у людей существует лишь одно равное для всех и общее правило жизни. Наконец, все люди связаны, так сказать, природным чувством снисходительности и благосклонности друг к другу, а также общностью права. Если мы (и, по моему мнению, уместно) согласились с тем, что все это правильно, то как можем теперь отделять от природы законы и права?

36. МАРК: Ты прав, именно так оно и есть. Но по обычаю философов (правда, не старых, а тех, которые устроили своеобразные «мастерской мудрости» (33)), то, что обсуждалось когда-то в более общих формах, теперь рассматривается расчлененным (34). Ведь эти философы думают, что положение, которое стало предметом нашего разговора, невозможно рассмотреть удовлетворительно, если они не обсудят именно того, что право вытекает из природы.

АТТИК: Значит, и ты потерял свободу обдумывания, точнее, именно ты, потому что, рассматривая вопрос, не идешь за своим собственным мнением, а склоняешься перед чужим авторитетом?

37. МАРК: Не всегда, Тите! Впрочем, к чему клонится наша беседа, ты уже видишь: цель всего нашего обсуждения - укрепление государства, улучшение нравов и благо народов. Поэтому я не склонен допускать, чтобы закладывались основы, не достаточно хорошо обмислені и недостаточно изучены. Я надеюсь, что эти основы будут одобрены если и не всеми людьми (ибо это и не возможно), то все же теми, кто сочтет нужным добиваться всего того, что само по себе справедливое и честное. И или считать благом вообще только то, что похвально само по себе, или по крайней мере видеть великое благо только в том, что действительно достойно похвалы. 38. И я жду одобрения того, что высказано, от всех философов - независимо от того, в Старой Академии остались они вместе со Спевсипом, Ксенократом и Полемоном (35), а с теми, которые по сути согласны с ними, но (несколько отличаясь способом обучения) пошли за учением Аристотеля и Теофраста(36); или же, в соответствии с взглядами Зенона, не изменив содержания, переменили названия или даже последовали за учением Ariston - тяжелым и суровым, но сегодня уже обессиленным и отвергнутым. Они пошли вслед за ним, чтобы, за исключением добродетелей и пороков, ко всему прочему относиться с полным спокойствием. 39. Что же касается тех, кто к себе относится слишком снисходительно, является рабом своего тела и все то (чего ищет в жизни и чего избегает) измеряет наслаждением и болью, то - даже если они и говорят правду (ведь нам нет нужды спорить по этому поводу) - мы предложим им высказаться в своих садиках (37). А от всякого участия в государственных делах (которых они не знают хотя бы частично и никогда не хотели знать) мы даже попросим их воздержаться на некоторое время. Новую же Академию, основанную Аркесилаєм и Карнеадом, которая создает путаницу во всех этих вопросах, мы будем умолять о молчании. Ведь если она нападет на эти принципы, которые представляются нам установленными и разработанными достаточно четко, то это повлечет очень большие руйнування. ее я хочу умилостивить, ибо не смею устранять.

XIV. 40. [...] ...Ведь мы очищены и без его обкурювань (38). Что же касается преступлений перед людьми и нарушений долгу перед богами, то никакого очищения быть не может. Поэтому за них люди несут наказание не по решению суда. В древности нигде не объявляли приговоров, во многих местах их не бывает и сейчас, а там, где их все же объявляют, они весьма часто несправедливы. Что же касается преступников, то их волнуют и преследуют фурии. И не горящими факелами, как это бывает в трагедиях, а угрызениями совести и мучительным осознанием зла, сподіяного ними (39). И если человека удержать от беспредела должна была бы кара, а не природа, то какая тревога могла бы пытать нечестивцев, что перестали бояться смертной казни? Ведь ни один из них не был таким дерзким, чтобы не стремиться отрицать совершенное им преступление или не придумать какого-то объяснения своего гнева и не искать оправдания для своего преступления в том или ином естественном праве. И если на естественные права осмеливаются ссылаться нечестивцы, то с каким же рвением их будут соблюдать честные люди! Но если от беззаконного и преступного жизни людей отвращает только кара, страх перед наказанием, а не сама мерзость такой жизни, то беззаконников нет, и бесчестных людей надо считать скорее неосторожными. 41. А мы, если нас побуждает быть честными мужами не стремление к добродетели, а та или иная польза и выгода, тогда мы хитрые, но не честные. Потому как поступит в потемках человек, который боится только свидетелей в суде? Как поступит она, встретившись в пустынном месте со слабым и одиноким человеком, у которого можно отнять много золота? Наш справедливый от природы и честный муж даже заговорит с ней, поможет ей, выведет ее на дорогу. А тот, кто ничего не делает для ближнего и все измеряет своей собственной выгодой? Вы, кажется мне, уже знаете, как он поступит. Если же он начнет отрицать, что намерен лишить путешественника жизни и отнять у него его золото, то он всегда будет отрицать это не потому, что считает такое действие позорным с точки зрения закона природы. Он будет отрицать только из опасения, что это станет известным, то есть навлечет на него беду. О, достойное рассуждение, от которого должны покраснеть, не говорю уже - образованные люди, нет, даже невежды!

XV. 42. Нелепо думать, что все, указанное в постановлениях и законах народов, справедливое. Особенно если те законы изданные тиранами. Если бы, например, тридцать атенських правителей пожелали навязать свои законы всем и если бы все атенці радовались законам тиранов, то разве это было бы основанием для того, чтобы эти законы признать справедливыми? Я думаю, нисколько не справедливее, чем закон, проведенный нашим інтеррексом, который дал диктатору право наказывать по своему усмотрению любого гражданина, назвав его по имени, даже без слушания дела в суде (40). Ибо существует только одно право, которое связывает человеческое сообщество и установленное одним законом. Закон этот является настоящим основанием для того, чтобы приказывать и запрещать. Кто не знает закона, тот человек несправедлива, независимо от того, писан этот закон не писан. Но если справедливость заключается в дослуханні писаных законов и постановлений народов, и если, как утверждают все те же философы, следует все измерять выгодой, тогда этими законами пренебрегает и их, если сможет, нарушит всякий, кто сочтет, что это будет ему выгодно. Это учение приводит к тому, что, когда справедливость не следует из природы, то ее вообще не существует, а та, которая устанавливается из расчета на выгоду, уничтожается из соображений выгоды для других.

43. Даже больше, если право не будет искать в природе, то все добродетели будут уничтожены. И действительно, где смогут существовать благородство, любовь к отечеству, чувство долга, желание служить ближнему или проявить ему свою благодарность? Ведь все это рождается от того, что мы по своей природе склонны любить людей? А это и есть основа права. Без нее будут уничтожены не только доброжелательность, но и священнодействия и обязанности по отношению к богам, которые, думаю, следует сохранять не из чувства страха, а из-за наличия тесной связи между человеком и божеством.

XVI. Если бы права устанавливались велению народов, решениями верховников, приговорами судей и эти права могли бы получить одобрение голосованием или решением толпы(41), тогда существовало бы право разбойничать, право прелюбодействовать, право подавать сфальсифицированы завещания.

44. Но если мысли и постановления дураков такие мощные, что их голосование может нарушить порядок в природе, то почему же они не определят, что неразумно и губительно должно считаться добрым и спасительным? Или если закон может создавать право из бесправия, то почему этот закон не может создать добра из зла? Однако, что касается нас, то мы можем отличить хороший закон от неразумного только на основе мерила, предоставленного природой. Руководствуясь природой, отличают не только право от бесправия, но и вообще все честное от всего постыдного. Ибо с тех пор, как обычная способность воспринимать ознакомила нас с предметами и запечатлела их в нашем уме, честное относят к добродетели, а к недостаткам - позорное.

45. Думать, что все основывается на мнении, а не на природе, свойственно шаленцеві. Ведь так называемая «добродетель» дерева или коня (мы при этом вместе с названием) основывается не на мнении, а на природе. А если это так, то также и честное, и позорное следует различать на основании природы. Ведь если бы добродетель, взятая в целом, основывалась на мнении, то на ней же основывались бы также и ее части. Но кто признает человека разумным и, я бы сказал, глубокомысленной не за ее поведением, а на основании некой посторонней обстоятельства? Ведь добродетель является совершенным проявлением [Некоего доброго начала], который, безусловно, существует в природе. Соответственно, и всякое добро - так же.

XVII. Как истинное и фальшивое, последовательное и противоречиво оцениваются по их сущностью, а не на основе посторонних соображений, так постоянный и неизменный образ жизни, что является добродетелью (и непостоянство, что есть ґанджем) будут определены на основании их природы. Может, не следует оценивать врожденные качества по таким же правилом? 46. Тогда врожденные качества надо оценивать на основании природы, а преимущества и недостатки, возникающие из врожденных качеств, ценим иначе? А если они не будут оцениваться иначе, то не придется ли нам относить и честное, и постыдное к природе? Если то, что заслуживает похвалы, является добром, то в нем самом обязательно должно быть что-то такое, за что его хвалят. Ибо добро само по себе существует не благодаря мыслям, а от природы. Ведь если бы было не так, то мы были бы счастливы также и благодаря чужой мысли. А разве можно назвать что-то более нелепое? Поэтому, если и добро, и зло поціновуються на основании их природы и они являются первоосновой природы, тогда и честное, и позорное должны оцениваться по такому же правилу, и их следует относить к природе.

47. Но нас смущает буйство мыслей и расхождение между людьми. А поскольку этого несоответствия нет в том, что нам дают наши чувства, то мы и считаем последние надежными от природы. То, что одному человеку кажется таким, а другой - другим (а всем людям оно никогда не кажется одинаковым), мы называем мнимым. Однако на самом деле это далеко не так. Потому что наших ощущений не искажают ни родители, ни кормилица, ни учитель, ни поэт, ни сцена. их не может изменить и общее мнение толпы. Наоборот, для нашего ума устраиваются всевозможные засады, вероятно, теми людьми, которых я только что перечислил и которые, получив нас в свои руки нежными и невинными, влияют на нас и гнут нас, как им заблагорассудится. Прежде всего тем первенем, что глубоко укоренился в каждом чувстве: наслаждением, подобизною добра, но при этом матерью всех бед. Поддавшись ее чарам, мы уже не различаем в достаточной степени того, что является добром от природы, поскольку оно лишено соблазнительной сладости.

XVIII. 48. С этого (чтобы уже закончить с этим размышлением) с очевидностью следует: к праву и ко всему честному надо стремиться ради него самого. И действительно, все честные мужи ценят именно справедливость и право само по себе; и честному мужу не подобает быть обманутым и уважать то, что само по себе уважения не заслуживает. Так что право само по себе требует, чтобы к нему стремились и его ценили. Но если этого заслуживает право, то того же заслуживает и справедливость. А с ней и остальных добродетелей надо чтить ради них самих. А щедрость? Она бесплатная или ее можно купить? Если человек, не получая награды, проявляет благотворительность, то она бесплатная; если за плату, то она куплена. Нет сомнения в том, что человек, которого называют щедрым благотворителем, слушается чувства долга, а не ищет выгоды. Значит, опять-таки, и справедливость не ищет ни награды, ни платы: к ней стремятся ради нее самой. Такие же основа и смысл всех добродетелей.

49. Наконец, если к добродетели стремятся ради выгод, а не ради нее самой, то будет существовать лишь одна добродетель, которую будет правильніш всего назвать лукавством. Ведь чем больше человек во всех своих поступках руководствуется собственной выгодой, тем меньше она является честным человеком. Так, те, кто измеряет добродетель получаемой наградой, считают добродетелью именно лишь лукавство. И действительно, где найдешь делающего добро, если никто не делает добра другом охотно? Где найдешь человека благодарную, если люди неблагодарные даже тогда, когда благодарят? Где прославленная святая дружба, если даже вторая самого по себе не любят, так сказать, всем сердцем? Ведь его даже бросают, потеряв надежду получить от него выгоду и пользу. Можно ли представить себе что-то ужаснее? Но если дружбу следует уважать саму по себе, тогда общества людей, равенства и справедливости следует добиваться ради них самих. 50. Если это не так, тогда справедливости вообще не существует. Ведь самая большая несправедливость - желание платы за справедливость.

XIX. Что же сказать про скромность, умеренность, сдержанность, искренность, добросовестность и застенчивость? Разве люди не наглые только из опасения неслави или же из страха перед законами и судом? Значит ли это, что люди неподкупные и совестливые ради похвалы и ради доброй славы о себе стесняются вести непристойную язык? Но мне лично стыдно за тех философов, которые желают избежать осуждения за гандж, а заклейменными самым ґанджем себя не считают(42). 51. И что же? Разве мы можем тех, кого от разврата сдерживает опасение неслави, признать застенчивыми, когда осквернители накликається ганебністю самого поступка? И что можно справедливо похвалить или осудить, если человек не считается с самой природой того, что, по мнению общественности, заслуживает или похвалы или хулы? Означает ли это, что телесный гандж, если он будет огромным, нас будет отталкивать, а уродство ума нет? Но позор, связанную с ним, очень легко увидеть с самого порока искажения мирных. И можно ли назвать что-то более гадкое, чем корыстолюбие, более ужасное, чем похоть, более позорное, чем трусость, более низкое, чем тупость и глупость? Что следует из этого? Разве тех, кто имеет какие-то отдельные или многочисленные недостатки, мы называем несчастными вследствие потерь или убытков, или страданий, которые они претерпели, а не смотря на тяжесть и постыдность их пороков? Это же можно сказать и о добродетели ей на похвалу.

52. Потому что если к добродетели стремятся ради других благ, то, очевидно, существует что-то более притягательное, чем добродетель. Это могут быть деньги или почести, или красота, или здоровье. И когда все это имеешь, оно значит очень мало, а как долго оно сохранится, знать с уверенностью никак нельзя. Это может быть и тем, что даже назвать весьма стыдно,- наслаждением (43). Но именно в презрении к наслаждениям и в отказе от нее добродетель и оказывается более всего.

Как видите, возникает сила вопросов и мнений, одни из которых переплетаются с другими. Я мог пойти и дальше, но удержусь.

XX. КВИНТ: Куда? Я, брат, охотно пошел бы вместе с тобой к тому же, к чему ты стремишься в своем рассуждении.

МАРК: До границы добра. Все имеет в виду эту цель и должно совершаться ради того, чтобы ее достичь. Вопрос это спорный и богатое на разнобой мнений между найвченішими людьми, однако рано или поздно его надо будет решить.

53. АТТИК: Разве это возможно после смерти Луция Гелия?

МАРК: Как это касается дела?

АТТИК: Помню, в Афинах я слышал от Федра, что твой близкий друг Гелий, когда после претури прибыл в Грецию на должность проконсула, то, находясь в Афинах, созвал философов, которые там жили, и настоятельно советовал им положить конец спорам между ними. Если, мол, вы не намерены провести свою жизнь в борьбе, то достичь согласия можно. При этом он обещал им свое содействие в случае, если они придут к какому-то согласию.

МАРК: Ты шутишь, Помпонію. Многие и не раз высмеивал это. Но я действительно хотел бы, чтобы меня сделали арбитром между Старой Академией и Зеноном.

АТТИК: Каким же образом?

МАРК: Ведь они расходятся во мнениях лишь относительно друга. Что же до всего остального, то согласие между ними удивительная.

АТТИК: Как? Споры между ними касаются только одного вопроса?

54. МАРК: Дела касается лишь одно: в то время, как все античные [философы] признали благом все, что согласуется с природой и помогает нам в жизни, Зенон признал благом только то, что честное.

АТТИК: И ты говоришь, что это действительно незначительное противоречие, а не такое, которое касается самого главного?

МАРК: Ты был бы прав, если бы это были разногласия относительно сущности, а не по словам.

XXI. АТТИК: Значит, ты согласен с Антиохом, моим близким другом (сказать «учителем» я не осмелюсь), вместе с которым я жил. Ведь он чуть было не похитил меня из садов, дорогих моему сердцу (44), и не привел к Академии, которая находилась от них на расстоянии всего нескольких шагов.

МАРК: Это был человек глубокого и острого ума, который в своей сфере достиг совершенства. Как ты знаешь, он был моим близким другом. Во всем я с ним согласен, не во всем, в скором времени решу. Но утверждаю одно: этот спор можно уладить.

55. АТТИК: Как ты представляешь себе это?

МАРК: Если бы (как сказал Аристон Хиосский) Зенон заявил, что единственное благо - то, что честное, и единственное зло - то, что позорное, а все остальное полностью одинаковое, причем не имеет значения, существует оно или не существует, тогда бы он сильно разошелся во мнениях с Ксенократом, Аристотелем и школой Платона. И расхождение эта касалась бы важнейшему вопросу и целого образа жизни. И когда Зенон теперь говорит, что добродетель, которую Старая Академия объявила наивысшим благом, является единственным благом, а бесчестия, которое она считала наивысшим злом, есть единственное зло, когда он богатство, здоровье, красоту называет «преимуществами», а не благами, бедность же, немощь, боль - «бедностью», а не злом, то он разделяет мнение Ксенократа и Аристотеля, хотя и пользуется другими словами. Однако из этого расхождения (не по сути, а в отношении слов) и возник спор о границах. В этом споре (если уже законы Двенадцати таблиц не признали давности пользования в пределах пяти футов) мы не позволим этой хитроумной человеку пастись на старом владении Академии и, вместо одного арбитра за Мамілієвим законом, мы, трое арбитров, на основании законов [Двенадцати таблиц] проведем границы (45).

56. Какие решения мы принимаем?

МАРК: Мы будем считать нужным разыскать межевые камни, установленные Сократом, и считаться с ними.

КВИНТ: Ты, брат, нынче весьма удачно пользуешься словами, взятыми из гражданского права и законов, и я жду соображений именно об этом. Потому что не раз слышал от тебя самого, что это вопрос важный. Нет сомнения, что жить в согласии с природой - высшее благо. Это значит вести жизнь умеренную и сообразно с добродетелью. Но подражать природе и как бы жить по ее закону, то есть (насколько это зависит от человека) не пропускать ничего такого, что позволяет достичь того, чего требует природа(46), [...]. В то же время природа хочет, чтобы мы жили как бы по закону добродетели. Вот почему я не знаю, удастся когда-нибудь решить этот вопрос. В нашей беседе, в каждом случае, сделать не удастся, если только мы намерены довести до конца то, что начали.

АТТИК: Лично я весьма охотно согласился бы на такое отступление.

XXII. 57. КВИНТ: Это можно будет сделать в другой раз. Теперь рассмотрим то, что мы начали,- тем более, что это различие относительно наибольшего зла и наивысшего блага не имеет никакого отношения к этому.

МАРК: Ты, Квінте, говоришь вполне разумно. Ведь то, что я сказал до этого времени...<взятое из глубин философии, ты же хочешь познать законы государства.

КВИНТ: Я лично... не требую разъяснения ни законов Ликурга(47), ни законов Солона, ни законы Харонда, ни наших Двенадцати таблиц, ни плебисцитов, но думаю, что в сегодняшней беседе ты выкладываешь как народам, так и отдельным лицам правила жизни и морали.

58. МАРК: То, чего ты ждешь, Квінте, и является предметом нашего рассуждения. О, если бы-то это было мне по силам! Однако дело обстоит вот как: поскольку «закон» должен исправлять недостаток, а в добродетелях наставлять, то с него и следует выводить правила жизни. Таким образом, матерью всех благ становится мудрость, от любви к которой и происходит греческое слово «философия» [любо-мудрость], а философия - найдоброчинніший, самый щедрый, самый лучший дар бессмертных богов человеку. Ведь это она научила нас как всех других дел, да и самого тяжелого - познать самих себя. Смысл и значение этой установки такие большие, что философию считали выражением не человека, а дельфийского бога(48).

59. Ведь всякий, кто познает себя, прежде всего почувствует, что обладает каким-то божественным качеством, и будет считать свой разум, присущий ему, словно священным проявлением. И этот человек всегда будет поступать и обдумывать только достойное такого великого дара богов и, поняв и испытав себя, поймет, как ее одарила природа в начале жизни и какими средствами она располагает для приобретения и достижение мудрости. Потому что в самом начале она своей душой и разумом получила все лишь смутные представления. Растолковав их себе, человек, управляемая мудростью, поймет, что станет честным мужем и (именно по этой причине) счастливой.

XXIII. 60. Когда душа, познав и приняв добродетели, откажется от своей покорности и потакание телу, подавит в себе стремление к наслаждению как какой-то позорный недуг; лишится всякого страха смерти и боли; соединится благодаря взаимной привязанности со своими близкими, объединенными природой; поставит себе за обязанность чтить богов и придерживаться религии во всей ее чистоте и вигострить остром взгляде как глаз, так и ума к способности выбирать благое, противоположные качества отбрасывать (эта добродетель была названа предвидением, от слова «предусматривать»), то ли будет тогда возможно назвать или представить себе более счастливое состояние?

61. И когда этот муж осмотрит небо, землю, моря и всю природу, когда увидит, с чего все это возникло, к чему вернется и когда и как погибнет, что в этом всем смертное и тленное, а что божественное и вечное, когда он воспримет, так сказать, существование самого божества, которое правит и царствует над всем, а себя самого признает не жителем какого-то ограниченного места, окруженного человеческими стенами, а гражданином всего мира, как бы единого града, тогда (бессмертные боги!) каким представьте себя среди этой роскоши, при созерцании и познании природы! 62. (Так же учил и Аполлон Шфійський!). Как он будет пренебрегать, как свысока будет смотреть, как будет отвергать все, что толпа называет самым ценным (49)! И все тот муж защитит, как бы оградой, своей способностью рассуждать, умением отличать истинное от ложного и, так сказать, искусством понимать, что из чего следует и что чем противоположное. А когда он почувствует себя рожденным для общества граждан, тогда посчитает нужным прибегать не только к подробному рассмотрению вопросов, но и к непрерывной языка (что льется свободно), чтобы при ее посредничестве править народами, устанавливать законы, хаять неразумных людей, защищать честных, восхвалять великих мужей, обращаться к согражданам с убедительными правилам, что клонятся к благу и славе, быть способными побудить людей к добродетели, отвлекать их от позорного поведения, утешать униженных, а деяния и намерения храбрых и мудрых людей, наряду с осуждением позорных, неразумных поступков людей, делать памятными навсегда. Столь многочисленные и такие великие качества, которые может увидеть в человеке всякий, кто захочет познать самого себя. их мать и воспитательница - мудрость.

АТТИК: Мудрость ты прославил достойно и справедливо. Но к чему все это клонится?

63. МАРК: Прежде всего к тому, Помпонію, о чем мы теперь будем говорить и что считаем важным. Но оно таким не будет, если то, из чего оно вытекает, тоже не будет большим. Я делаю это охотно и, надеюсь, поступаю правильно, поскольку мудрости, изучение которой меня манит и, в любом случае, сделало таким, какой я теперь, не могу обойти молчанием.

АТТИК: Да, ты поступаешь правильно, справедливо и сознательный своего долга. Как говоришь, так и надо было поступить в нашей беседе.

Книга: Марк Туллий Цицерон О законах Перевод Владимира Литвинова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Марк Туллий Цицерон О законах Перевод Владимира Литвинова
2. Книга вторая 1. 1. АТТИК: Поскольку мы уже достаточно...
3. Книга третья И. 1. МАРК: Так пойду, как и решил,...
4. Фрагменты КНИГА ПЕРВАЯ Как вселенная...

На предыдущую