lybs.ru
Нации, где преобладают “нейтральные”... неизбежно осуждены на смерть и рабство. / Вячеслав Липинский


Книга: Марк Туллий Цицерон О природе богов Перевод Владимира Литвинова


Марк Туллий Цицерон О природе богов Перевод Владимира Литвинова

© Marcus Tullius Cicero. De Natura Deorum

© В.Литвинов (перевод с латыни), 1998

Источник: М.Т.Ціцерон. О государстве. Про законы. О природе богов. К.: Основы, 1998. 476 с. - С.: 247-402.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

Содержание

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Фрагменты

Примечания

Книга первая

1. 1. В философы до сих пор много такого, что не имеет должного объяснения. Ты, Бруты (1), об этом хорошо знаешь. Особенно тяжелым и темным является вопрос о природе богов (2). Оно и для познания духа весьма важное, и устройство для религии необходимо. С этого вопроса весьма ученые мужи высказали такие разные и такие противоречивые мнения, что есть основания думать, будто причиной и началом философии должно быть незнание (3). И мудро поступают академики, которые воздерживаются от принятия сомнительных вещей. Ведь что может быть более позорным за легкомыслие? Или бессмысленнее и негіднішим за упрямство и неуступчивость мудрого мужа в отстаивании ложного? Или когда, нисколько не сомневаясь, такой человек защищает что-то недостаточно исследовано и продумано?

2. Так же и в этом вопросе. Большинство считает, что боги существуют. Это очень правдоподобно. Ведь и сама природа нас к этому приводит. Однако Протагор выражал сомнение. А Диагор Мелійський и Теодор из Киренаики считали, что богов вообще нет. Те же, которые признавали существование богов, настолько расходятся в рассуждениях, что все их мысли даже трудно перечислить. Много кто говорит и о внешности богов, и о их местонахождении, и об образе жизни. И насчет всего этого среди философов существует огромное расхождение взглядов. Главное же в этом вопросе: или находятся боги в полном бездействии, ни во что не вмешиваются, совсем не заботятся о [мир] и об управлении им, а, наоборот, от самого начала, как все создали и установили, [всем в мире] безграничный время правят и все приводят в движение? Вот в чем особенно большое расхождение мнений. И если все это не растолковать, то люди непременно будут находиться в большом заблуждении и невежестве относительно самых важных вещей.

II. 3. Есть и были раньше философы(4), которые считают, что боги совсем не заботятся о человеческих делах. Если их мнение правдиво, то каким может быть благочестие (pietas)? Какой - набожность (sanctitas)? Какой - религия (religio)? Ведь все то, что должны чисто и свято воздавати богам, имеет смысл лишь тогда, когда они замечают это и когда роду человеческому бессмертные боги за это как-то благодарят. Если же боги не могут нам помочь, и не хотят, и совсем не заботятся о нас, и не обращают внимания на то, что мы делаем; и если они не могут оказать никакого влияния на человеческую жизнь,- тогда для чего бессмертных богов чтить, им благодарить, обращаться к ним с молитвами?

Как все другие добродетели, так и благочестие не может быть только во внешних лицемерных проявлениях. А если не будет уважение к богам, то вместе с ней непременно исчезнут и пощана к богам и религия. Если же и они исчезнут, то наступит великий переворот в [всем] жизни и большое замешательство. 4. И я не знаю, с исчезновением уважения к богам не исчезнут также вера (fides), и человеческое сообщество, и самая совершенная из всех добродетелей - справедливость?

Есть и другие философы (5), к тому же большие и благородные, которые думают, что всем миром правит и правит разум богов. И не только это, а и то, что судьбу людей боги также предусматривают и ими занимаются. Ибо [эти философы] считают, что и люди, и все то, что Земля порождает, и изменения погоды и смены времен года, и изменения на небе, от которых зависит рост и созревание земных плодов,- все это бессмертными богами предусмотрено для рода человеческого. И они (об этом будет еще сказано далее) приводят как доказательство много чего такого, аж порой кажется, будто бессмертные боги все устроили [умышленно] на потребу людям. Но Карнеад выдвинул против [этих философов] так много, что у людей неледачого разума пробудил желание отыскать истину. 5. Потому что это такой вопрос, по которому расходятся мнения не только невежд, но и ученых людей. Мысли же эти такие разные и такие противоречивые, что, вполне возможно,- все они ложные; правдивой может быть только одна мысль. III. Размышляя над этим вопросом, мы можем и доброжелательных критиков успокоить, и злопыхательских лайливців опровергнуть. Одни из них пожалеют, что нападали на меня, а другие будут радоваться, что научились. Ведь тех, кто по-дружески делится своими сомнениями, надо учить. Тем же, кто враждебно нападает [на нас], надо давать отпор. 6. Я знаю, что мои книги (которых я создал в большом количестве за короткое время), было много разговоров и разных соображений. Одни удивляются, откуда у меня возник такой поезд до философствования, другие хотят знать мое мнение относительно того или иного предмета. А многим кажется удивительным, что я отдаю предпочтение той философии, которая, видите ли, отбирает свет и будто окутывает вещи какой-то тьмой, и почему это я вдруг взял под свою опеку давно уже покинутый учения (6). Но совсем не случайно я обратился к философии и потратил немало труда и усилий на нее от времен ранней юности, и более всего тогда, когда казалось, что я совсем мало занимаюсь философией. Об этом свидетельствуют и [мои] речи, полны высказываний философов, и близкие отношения с найученішими людьми, которыми всегда славился наш дом, и то, что моими учителями были известные ученые: Діодот, Филон, Антиох, Посидония. 7. А поскольку все философские предписания можно применить в жизни, то, думаю, и в общественных и в частных делах я поступал так, как велит разум (ratio) и наука (doctrina).

IV. Если же кто спросит, что побудило меня так поздно взяться за письменное изложение всего этого, то нет ничего легче, чем дать на это ответ. Когда меня утомила бездействие, а состояние государства был таким, что в ней должна была править и о ней заботиться лишь один человек(7), тогда я решил, что прежде всего ради самого государства следует изложить нашим людям философию. Я думал, что важно и для красоты, и для возвеличивания нашего государства, чтобы такие важные и славные вещи были изложены также и на латыни. И я нисколько не сожалею по згайнованою трудом, потому что вижу, как мой пример зажег у многих желание не только изучать, но и самим писать [философии]. Ведь очень много [римлян], которые изучили греческие науки, не могли передать усвоенные ими знания своим согражданам, потому что не верили, будто воспринятое ими от греков можно выложить на латыни. Я же в этой области, как мне кажется, не уступлю грекам даже богатством слов.

9. Побудила меня обратиться к этому еще и душевная скорбь (8) - следствие великого и тяжкого удара судьбы. Если бы я мог найти большее утешение от какого-либо другого занятия, я бы, наверное, обратился к нему [а не к философии]. Поэтому я не нашел ничего лучшего, как прибегнуть не только к чтению книг, но и к изучению философии. Однако ее разделы и все части легче всего узнать, если эти вопросы изложить в письменном виде. Ведь во всем этом есть удивительная последовательность, через что одно кажется связанным со вторым, и все связано и переплетено.

V. 10. Но те, кто спрашивает, что я сам думаю о тот или иной предмет, проявляют большую любознательность, чем следует. Ведь при обсуждении надо, конечно, придавать большее значение силе доказательства, чем авторитету. Поэтому тем, кто желает научиться, авторитет учителя в основном приносит даже вред, потому что они перестают сами рассуждать и считают бесспорными только суждения того лица, которую уважают. Я не одобряю того, что известно о пітагорійців, которые, утверждая что-то при обсуждении (и при этом у них спросишь: «Почему так?») - обычно отвечают: «Сам сказал!» «Сам» - то есть Пітагор (9). Так велика оказалась сила предвзятого мнения, что авторитет стал действовать даже без доказательств.

11. А тем, кого удивляет, почему я пошел за этим учением [академиков], я, кажется, достаточно ответил в четырех моих книгах про эту школу (10). И вовсе я не взял под свою опеку школу, заброшенную и запущенную. Ибо со смертью людей не погибают и их мысли; им, возможно, только не хватает [того] сияния, [которое исходило от их авторов. Так обстоит дело и с методом (ratio) [этой школы] в философии - все отрицать и ни о чем не высказывать определенного мнения. [Этот метод], основанный Сократом и был восстановлен Аркесилаєм, подкрепленный Карнеадом и дожил до наших дней, хотя я согласен, что в самой Греции он почти осиротел. Впрочем, думаю, что это произошло не по вине Академии, а из-за глупости людей. Потому что когда большое дело - усвоить отдельные учения, то насколько же больше - изучить все! А это необходимо сделать тем, кто ради обретения истины поставил себе цель выступить и против всех философов, и всех. 12. Я не утверждаю, что многого достиг в этом таком важном и таком трудном деле, но что к этому стремился - признаюсь. Правда, не может быть, чтобы те, кто придерживается этого метода в философии, не имели для себя образца. Об этом я говорил в другом месте более подробно, и поскольку некоторые люди слишком нетямкі и забывчивы, то им, наверное, надо чаще напоминать. Мы не из тех, кому кажется, что нет ничего истинного, но из тех, кто утверждает, что ко всему истинному присоединено толику ложного; оно так подобное к правдивому, что нет ни одного признака, по которому их можно было бы различить. Из чего также следует, что есть много вероятного, которое хоть и не охватывается умом, но, поскольку имеет вид и внятного и ясного, может управлять жизнью мудрого человека.

VI. 13. И пора уже избавиться от всякого злословия, доступно изложить мысли философов о природе богов, словно собрав их воедино, чтобы философы сами развлекли, какая из их мыслей правильный. Вот тогда уже Академия будет в моих глазах выглядеть упрямой, если окажется, что или все [философы придут к одной мысли], или появится один из них, который откроет, что именно является истинным. Поэтому я могу воскликнуть вслед за тем [влюбленным в «Сінефебах»] (12):

О бессмертные боги и все граждане, также юноши наши,

Вас призываю, прошу, требую, настоятельно и слезно умоляю вас!

Но не о такой глупости, на которую тот жаловался, что якобы действительно

...Ужасные у нас совершаются и великие преступления:

...Деньги от своего любовника блудница брать отказывается ...

14. Пусть [философы], собравшись вместе, рассуждают, обсуждают только важное. Пусть думают о религии, благочестие, набожность, обряды, веру, клятву, а также храмы, святилища, торжественные жертвоприношения; о сами ауспіції, которыми я теперь руковожу (13). Ведь все это также касается вопроса о бессмертных богов. И, наверное, споры по этому важнейшему вопросу между найученішими людьми заставят усомниться даже тех, кто считает себя самыми большими знатоками.

15. Я часто наблюдал подобное, особенно однажды, когда у моего друга Г. Коты состоялось обстоятельное и подробное обсуждение этого вопроса - о бессмертных богов. Это было во время Латинских празднеств (14). Я пришел к нему по его просьбе и приглашению и нашел друга в гостиной за беседой с сенатором Г. Велеєм, которого в то время епікурійці ставили на первое место [среди своих]. Там был также Кв. Луцілій Бальб, который достиг таких успехов в стоической философы, что его сравнивали с самыми знаменитыми греческими стоиками. Увидев меня, Кота сказал: «Ты пришел очень вовремя. У меня именно началась беседа с Велеєм с очень важного вопроса. Поэтому тебе с твоей склонностью [к подобного рода обсуждений] будет отнюдь не лишне побыть с нами».

VII. 16. «И мне тоже,- ответил я,- кажется, я пришел, как ты говоришь, вовремя. Потому что здесь сошлись вы - три главы трех главных школ (15) [философии]. И если бы здесь был еще М. Пізон, то ни одна философская школа, по крайней мере из тех, которые сейчас в почете, не осталась бы без своего представителя». На это Кота [отрицал]: «Если книга нашего Антиоха, которую он недавно прислал Бальбу, говорит правду, то у тебя нет никаких оснований [сожалеть], что отсутствует твой друг Пізон. Потому что, по мнению Антиоха, стоики с перипатетиками по сути согласны, а расходятся лишь в словах. Хотелось бы знать, что ты, Бальбе, думаешь об этом произведении».- «Что я думаю? - молвил тот.- Я удивлен, что Антиох, человек весьма проницательного ума, не заметил большой разницы между стоиками (которые различают морально достойное (honesta) и удобное (commoda) не только по названию, но и по роду) и перипатетиками, которые смешивают моральное с удобным, через что они различаются по величине и по степени, но не по роду. А это хоть и маленькая противоречие в словах, однако весьма велика по сути. 17. Впрочем, об этом в другой раз, а теперь, если позволите, вернемся к тому, с чего начали обсуждение».

«И мне так же кажется,- сказал Кота и, взглянув на меня, добавил: - А чтобы тот, кто пришел позже, знал, о чем идет речь, скажу: о природе богов. Этот вопрос мне всегда казалось и кажется очень темным, и мне бы хотелось узнать от Велея, какого мнения об этом Эпикур. Поэтому, Велею, если не трудно, повтори, с чего ты начал».- «Я повторю, хотя он пришел на помощь не мне, а тебе,- сказал, улыбаясь, Велей.- Ведь вы оба учились у того же Филона ничего не знать».- «Почему мы учились,- заметил я,- это пусть покажет Кота. Я же хотел бы, чтобы ты считал меня не помощником ему, а слушателем, и к тому же беспристрастным, который может свободно рассуждать и не связан необходимостью волей-неволей приставать к какой-то определенной мысли».

VIII. 18. Тогда Велей (16), как то водится среди таких (17), очень самоуверенно, более всего опасаясь, вероятно, чтобы не подумали, будто он в чем-то сомнение, и с таким видом, будто только что покинул собрание богов и спустился с Епікурових міжсвітів (18), сказал: «Выслушайте же не пустые и ложные мысли, не о Платонового бога из „Тимея", мастера-строителя вселенной, не о вещую старуху (19) стоиков Пронойя, которую можно латыни назвать providentia (провидение), и не о сам [будто] наделен душой и чувством мир (такой себе шаровидный пылающий бог, что вращается) - диковинное выдумку затяжных философов, что потеряли здравый смысл. 19. Потому какими глазами [души] смог увидеть ваш Платон мастерство богов в таком большом деле? Какими орудиями бог пользовался, когда творил мир? Какими рычагами? Которые применял машины? Кто были богу помощниками в таком большом строении? Каким образом могли слушаться и повиноваться воле зодчего воздух, огонь, вода, земля? И откуда возникли те пять форм(20) (из которых образовалось все остальное), которые, удачно сочетаясь, образуют душу и порождают ощущения? Долго бы пришлось говорить об этих вещах, больше похожи на желаемое, чем на открытое [умом]. 20. Но вот что у Платона заслуживает пальмовой ветви: сам он (кто утверждал, будто вселенная не только возник, но мало не сделан руками) говорит также, что эта вселенная будет существовать вечно! (21) можно иметь его за человека, что, как говорится, хотя бы немного оказала мне естествознания (physiologia) (22), то есть естественной науки, если он утверждает, что раз рожденное может быть вечным? Есть такое соединение, которое никогда не распадается? Или разве есть такое, что имеет начало, но не имеет конца? Если ваша Пронойя, Луцілію, такая же, [как бог Платона], то я задаю тебе те же вопросы, которые только что ставил: о помощников, машины, организацию и подготовку всего этого большого дела. Если же эта [Пронойя] нечто иное, то почему она создала мир смертным, а не вечным, каким его сделал бог Платона? (23)

IX. 21. Наконец, от обоих вас я хотел бы узнать, почему создатели мира неожиданно проснулись после того, как проспали бесчисленные века? Ведь, если и не было никакого мира, века ведь были? Я говорю не про те века, которые состоят из дней, ночей, лет, ибо осознаю, что всего этого без вращения мира быть просто не могло. Но существовала испокон веков какая-то вечность, что никакими единицами времени не измерялась, а какой была ее продолжительность, невозможно даже представить, потому что в сознании не укладывается, что был какое-то время, когда никакого времени не было. 22. Вот я и спрашиваю тебя, Бальбе, почему ваша Пронойя течение этого огромного промежутка времени тянула? Труда избегала? Но это же божества не касается! Труд, когда все стихии слушались божества - небо, огонь, земля, моря? И что могло побудить бога, словно едила(24), так захотеть украсить вселенную звездами и светилами? Если для того, чтобы ему самому стало уютнее жить, то до этого он, вероятно, в течение бесконечного времени жил во тьме, будто в какой-то лачуге. А потом, надо полагать, бог стал радоваться той перемене, которая появилась на небе и на земле, украшенных так, как мы их сейчас видим. Но какая это могла быть радость для бога? А если была, то мог ли он обходиться без нее такое долгое время? 23. А может, как вы обычно говорите, бог все это устроил ради людей? (25) Ради мудрецов? В этом случае он потратил так много усилий для (весьма) малого количества людей. Или, может, для дураков? Но, во-первых, не было у бога оснований делать хорошую услугу недостойным людям. Потом, чего он этим достиг, если все дурачки, без сомнения, являются самыми несчастными людьми, потому что они глупы? их следует считать более достойными сочувствия, чем осуждения. И потом, в жизни так много напастей, которые мудрому легче снести, потому что он умеет разумно уравновесить их благами жизни. Дураки же не могут ни избежать будущих напастей, ни снести те, которые уже случились.

X. Те же, кто утверждал, что сам мир живой и разумный, никак не могли представить себе, какой же формы может набрать природа разумного духа. Об этом я еще скажу позже. 24. А теперь лишь выскажу недоумение по поводу невежества людей, которые утверждают, что живое существо бессмертно и вместе с тем блаженная; она должна иметь форму шара только потому, что, как утверждает Платон, нет формы, совершенной за нее. А мне, например, кажется более совершенным цилиндр или куб, или конус, или пирамида. А какой образ жизни приписывают этому шарообразному богу? Он вечно вращается, и к тому же с такой скоростью, равной которой даже представить невозможно. Поэтому не могу представить, как он, будучи при этом таким, может иметь разум и блаженство (26). Почему то, что даже едва влияет на наше тело, как, например, холод или солнечный жар, и воспринимается как неприятное, не должно считаться неприятным для бога? А земля, поскольку она является частицей вселенной, также является частью бога. Тем временем на земле, как мы знаем, есть огромные необжитые и необработанные пространства, одни из которых высохли от жары вследствие близости к солнцу, а другие - закоцюбли под снегом и инеем-за того, что солнце далеко от них. Но если вселенная - бог, то получается, что у бога какие-то части тела раскаленные, а какие - то-окоченели от холода?

25. Вот, Луцілію, такие ваши [единомышленники]! Что же до взглядов других, то я обращусь [теперь] к первому из бывших [философов]. Талес Милетский, который первым исследовал эти вопросы, объявил, что основа всех вещей - вода. А бог - это тот ум (mens), который все из воды создал. Но если боги могут быть без чувства и ума, то зачем Талес соединил воду с умом, а ум с водой, когда сам ум может существовать без любого тела? По мнению Анаксимандра, боги рождаются (появляясь через длительные промежутки времени), а также умирают; они у него - бесчисленные миры. Но мы, разве можем мы представить себе бога иначе, чем вечным? 26. Позже Анаксимен решил, что богом является воздух, который рождается, не имеет размера, бесконечное и всегда в движении. Как будто то, что не имеет никакой формы, может быть богом. Ведь богу больше подобает иметь образ, и не какой-то там, а самый совершенный. И все то, что рождается, должно умереть.

XI. Далее, Анаксагор, который принял учение от Анаксимена, первый из всех утверждал, что упорядженість и движение вещей обусловлены и совершаются силой и с намерением бесконечного разума. При этом он не понял ни того, что в бесконечном не может быть никакого движения и вместе с тем способности чувствовать, ни того, что вообще не может быть никакого ощущения, с помощью которого сама природа чувствовала бы внешнее воздействие. Далее, если [Анаксагор] представлял себе этот «ум» как некое живое существо, то внутри нее должно быть что-то такое, вследствие чего она может быть названа живым существом. Но что может быть внутри ума?

Поэтому он должен быть окружен внешним телом. 27. И поскольку это [Анаксагорові] не нравится, то остается ничем не прикрытый простой ум, не связанный ни с чем, с помощью чего он мог бы чувствовать. Наш ум, как мне кажется, этого не в состоянии постичь.

А Алкмеон из Кротона, который приписал Солнцу, Луне и остальным звезд (и, кроме того, души) божественность, не подумал о том, что он приписал смертным вещам бессмертие(27). И Пітагор, считая, что существует душа, которая охватывает всю природу и проникает до всех ее частей, а с той душе происходят и наши души (28), не видел, что бог, от которого отделяются человеческие души, этим самым раздираемой на части, шматується.

А когда человеческие души бывают несчастные (что случается с очень многими), то, следовательно, несчастной бывает часть бога, а этого быть не может. 28. И почему бы человеческой душе не быть всезнающим, если бы она была богом? И еще - каким образом этот бог, если он ничто иное, как душа, был усаженный или влитый в мир?

Позже Ксенофан утверждал, что поскольку все имеет разум и к тому же безграничен, то все оно также является богом. Что касается ума, то [Ксенофанові] можно возразить то же самое, что и другим. А относительно бесконечности можно возразить еще больше, поскольку не может быть, чтобы в ней существовало нечто такое, что чувствует и было когда присоединенным.

Далее. Парменид - это создает своим воображением что-то похожее на венок (29), который он так и не называет «венком», от которого постоянно идет жаркое сияние и который опоясывает небо. Он называет это богом. [Но что это за бог], в котором ни фигуры божьей, ни чувства нельзя себе представить? И много еще чего он предполагает удивительного, обожает войну, распри, похоть и прочее этому подобное, которое либо недугом, или сном, или забвением, или давностью устраняется. То же самое он говорит и о звездах (30). Но все это как такое, что опровергнуто в другом месте, здесь можно опустить.

XII. 29. Эмпедокл, который грешит и во многом другом, глубочайше ошибается также в рассуждении о богах. Потому что считает четыре стихии(31) (из которых, по его мнению, состоит все) божественными. Но ведь очевидно, что стихии возникают и исчезают (32) и что они лишены ощущения. И Протагор, который заявил, что у него нет ни малейшей ясности в вопросе о богах (они т и нет их и какие они), вероятно, также имел сомнение стосоьно самой природы богов. А Демокрит, который причислял к числу богов то образы, которые повсюду вокруг нас, то ту природу(33), которая эти образы излучает из себя и выдает это за наше знание и понимание? Разве он не ошибался? Утверждая, что нет ничего вечного (34), поскольку ничто не остается всегда в одном состоянии, этим самым [Демокрит] разве не устраняет полностью бога так, что о нем и упоминания никакого не остается?

А воздух, который Диоген из Аполонії использовал как признак бога, разве оно может иметь ощущения? Да и как может быть приличным для бога?

ЗО. Очень долго можно говорить о непоследовательности Платона, который в «Тімеї» утверждает, что отца этого мира невозможно назвать (35), а в «Законах» - что не следует и доискиваться, что такое бог(36). А поскольку, [по мнению Платона], бог является бестелесным (как греки говорят, асбматон), то вообще нельзя понять, каким он может быть. Ибо [в таком случае] он неизбежно должен быть лишен свойства чувствовать, лишен также мудрости, неспособен испытывать удовольствие, а мы же связываем это все с понятием о богах. Однако тот же [Платон] в «Тімеї» и «Законах» говорит, что богом является и вселенная, и небо, и звезды, и земля, и души, и те божества, которых мы признаем согласно обычаям наших предков. Но мысли последних и сами по себе ошибочны, и между собой вступают в очень большое противоречие.

С. Так же и Ксенофонт грешит почти тем же, хотя и менее многословно. Потому в своих книгах, где преподает беседы Сократа, [Ксенофонт] заставляет говорить того, что не следует дошукуватись, как у бога; и что солнце и душа - это бог (37). К тому же он говорит то об одном боге, то о многих. Это те же самые ошибки, на которые мы указали в Платона.

XIII. 32. Да и Антистен в книге, которая называется «Физик», говоря, что народных богов много, но естественный только один, уничтожает этим самым силу и природу богов. Почти так же Спевсип, идя за своим дядей Платоном, говорит, что есть какая-то живая сила, которая всем правит. Этим он пытается лишить людей возможности познавать богов. 33. И Аристотель в третьей книге «О философии»(38), следуя за своим учителем, тоже много напутал. Потому что он то приписывает всю божественность уму, то говорит, что сам мир - это бог (39), то ставит во главе мира кого-то другого и возлагает на него обязанность каким-то определенным круговоротом направлять и сохранять движение мира. Вместе с тем он называет богом небесный огонь(40), не понимая, что небо - лишь часть мира, который [сам же Аристотель] в другом месте называет богом. Но каким образом небо при такой скорости вращения может сохранить божественное чувство? И потом, где находятся эти многочисленные боги(41), если и небо считать богом? Если же он считает, что бог не имеет тела, то этим он лишает его всякого ощущения, а также и мудрости. Далее, каким образом бесплотный бог может двигаться или же каким образом он сам, находясь в постоянном движении, может быть спокойным и блаженным? (42)

34. Да и Ксенократ (43), тоже ученик Платона, не рассудительный за него в этом вопросе. В своих книгах о природе богов (44) он совсем не описывает божественный образ. Он говорит, что восемь богов: из них пять - те звезды, которые называют блуждающими, и один, который состоит из всех вместе взятых остальных звезд, неподвижно прикрепленных к небу,- будто так просто представить себе одно целостное божество, которое состоит из разбросанных частей. Он еще добавил седьмого бога - Солнце и восьмого - Люну-Месяц. В каком смысле эти боги могут быть блаженными, понять невозможно. Гераклидов Понтийский, из той же школы Платона, наполнил свои книги детскими сказками. Он также считает божественными то мир, то разум. Божественностью он наделил и планеты, а в бога отнимает способность чувствовать и приписывает ему переменную форму. В той же книге [и Гераклидов] причисляет к богам небо и землю.

35. А непостоянство Теофраста просто невозможно выдержать. Он ставит на первое место по божественностью то ум, то небо, то небесные созвездия и звезды. Не следует также слушать и его ученик Стратона, прозванного «физиком». Этот считает, что вся божественная сила содержится в природе и поэтому там следует искать причины, увеличение, уменьшение всех вещей, но нет в ней совсем ни ощущений, ни вида.

XIV. 36. Зенон же (теперь я перейду уже, Бальбе, к вашим) считает божественным естественный закон, который имеет силу повелевать справедливым и препятствовать противоположном. Как он делает этот закон живым существом, мы не можем понять, хотя нам, конечно, желательно, чтобы он был живым. Но этот же философ в другом месте называет богом этер. Так вот попробуйте представить себе бога, который ничего не чувствует и не отвечает нам ни на молитвы, ни на просьбы, ни на обещания.

А в других книгах он считает, что какой-то смысл (ratio), который распространяется на всю природу, наделенный божественной силой. Он же приписывает то же звездам, потом годам, месяцам, изменениям времен года. А когда берется толковать теогонію Гесиода, то есть происхождении богов (45), то вполне уничтожает привычные для нас общепринятые представления о богах. Потому что он не причисляет к богам ни Юпитера, ни Юнону, ни Веста, ни какое-то другое божество, которое имеет собственное имя. Зато учит, что этими именами были наделены в аллегорическом смысле неживые, немые объекты природы.

37. Не меньшей ошибки допускает в своем суждении ученик [Зенона] Аристон, который считает, что невозможно познать, как выглядит божество (46). Он говорит, что богу не присуще чувство, и имеет сомнение даже, бог живое существо (animans). А Cleanthes, который вместе с упомянутым стоиком слушал Зенона, один раз говорит, что сам мир является богом; второй раз - наделяет этим названием разум и душу (animus) всей природы; третий раз решает, что настоящий бог - это небесный огонь, что называется етером, который от нас дальше и выше, со всех сторон нас окружает, окутывает и все охватывает. Он же, словно бредя, в тех книгах, которые написал, выступая против чувственного наслаждения, то придумывает некий образ и внешность бога, то наделяет божественностью звезды, то считает, что нет ничего бо-жественнішого за розмисел. Получается, что у него нигде совсем не оказывается то божество, которое мы познаем разумом, стремясь, чтобы понятие о нем совпадало с тем, что заложено в нашей душе (47).

XV. 38. А Персий, слушатель того же Зенона, говорит, что богами стали признавать людей, которые изобрели что-то очень полезное для улучшения жизни. И наиболее полезные и спасительные вещи были названы именами богов (48). Он даже говорит, что эти вещи не только придуманные богами, но и сами являются божественными. Но что может быть бессмысленнее, чем наделить божьей достоинством грязные и уродливые вещи (49) или же уничтоженных смертью людей причислить к богам, причем все уважение их будет заключаться в проявлении глубокой скорби?

39. А вот Хрисіп, который считается самым замысловатым толкователем бредовые стоиков, собирает большую толпу неизвестных богов (50). К тому же настолько неизвестным, что мы не можем даже приблизительно представить их, хотя наш рассудок, кажется, может представить что угодно.

Он еще говорит, что божественная сила заложена в розмислі, а также в душе и разуме всей природы (natura universa). И сам мир, утверждает он,- это бог и всюдисутнє разлития его духа. Он уверяет, что бог - это главная сущность мира, которая содержится в уме и в розмислі; которая все совокупно содержит в себе все охватывает, во все проникает. А еще он говорит, что бог - это роковая сила и неотвратимость грядущих событий. Кроме того, он уверяет, что бог - это огонь и то, что я раньше назвал,- этер. Потом - все, что по своей природе может течь и распространяться (51), как, например, вода, земля, воздух; что бог - это Солнце, Луна, звезды, Природа, которая содержит в себе все, а еще - люди, которые достигли бессмертия.

40. Он же утверждает, что эфир - это то, что люди называют Юпитером, а воздух, который распространяется над морями,- это Нептун. А земля - это то, что называется Церерою. В такой способ он толкует имена и остальных богов. Он еще говорит, что сила постоянного и вечного закона, который якобы является проводником жизни и наставником в обязанностях,- это Юпитер; а также называет Юпитером роковую неотвратимость и вековечную истинность будущих событий. Во всем этом, однако, нет ничего такого, в чем бы мы могли видеть наличие божественной силы. 41. Все эти утверждения можно прочитать в его первой книге о природе богов. Во второй же книге он пытается сказочки Орфея, Мусея, Гесиода и Гомера согласовать с тем, что сам написал в первой книге о бессмертных богов; согласовать так, что может показаться, будто эти древнейшие поэты, сами того не подозревая, были стоиками. Идя за ним, Диоген Вавилонский в книге, озаглавленной «О Минерву», относит рождения Юпитером богини-девы и ее происхождения в области естествознания, отделив это от выдумок.

XVI. 42. То, что я выложил, скорее похоже на бред сумасбродов, чем на философов, но бессмысленное и то, что распространили поэты, которые наносили тем больший вред, чем очаровательнее была их речь. Потому что они вывели богов, охваченных гневом и шаліючих от похоти; заставили нас увидеть их войны, битвы, раны; кроме того, их ненависть, распри, споры, рождении, смерти (52), ссоры, жалобы, проявления найневгамовнішої страсти, супружеской измены, заковыванием в кандалы, сожительство со смертными и, как следствие,- рождение смертного отпрыска от бессмертных.

43. До ложных взглядов поэтов следует присоединить еще выдумки магов и ярость египтян в этом же русле; а еще - представление темного толпы, которые вследствие незнания этих истин крайне непостоянны. Тот, кто рассудит, насколько все эти рассуждения непродуманные и глупые, должен благоговейно склониться перед Епікуром и отнести его к числу тех самых [богов] (53), о которых сегодня идет речь. Ведь только он один увидел, что боги существуют потому, что сама природа в душе каждого человека сделала отметку о них. Есть такое племя или такой род людей, который бы без всякого обучения не имел определенной антиципації о богах - того, что Эпикур называет пролепсін, то есть некоторые угаданные наперед душой представление о вещи; представления, без которых никому ни понять невозможно, ни исследовать, ни поразмыслить. Силу и пользу этой выдвинутой Епікуром тезисы (rationem) мы узнаем из известной книги божественного Эпикура «О критерии, или Канон».

XVII. 44. Итак, теперь вы видите ясно, что мы заложили твердую основу для дальнейшего обсуждения вопроса. Ибо если следует считать истинной ту мысль, что основывается не на каком-то предписании, или обычаи, или законе, а во и твердой согласии всех, то необходимо признать, что боги существуют именно потому, что знание это заложенные в нас или, лучше сказать, являются врожденными. То, с чем все от природы согласны, непременно должно быть истинным. Итак, надо признать, что боги существуют. А поскольку это почти общее мнение не только философов, но и людей неученых, то признаем, что в нас есть, как я ранее сказал, антиципація, либо предварительное знание о богах. «Ведь новым понятием приходится давать новые названия. Сам Эпикур назвал прблепсін то, что раньше никто этим словом не называл». И на том же основании будем считать, что боги блаженны и бессмертны. 45. Потому что сама природа, которая вложила в нас представление о богах, запечатлел в нашем уме, чтобы мы считали их вечными и блаженными. А если это так, тогда справедлив также высказывание Эпикура: «То, что вечное и блаженное, ни само не имеет никаких забот, ни иня ом их не наносит. Поэтому ему чужды и гнев, и милосердие, ибо все подобное является проявлением слабости».

Если бы мы не добивались ничего другого, только благочестивого почитания богов и избавления от предрассудков, то и сказанного было бы достаточно. Ибо совершенную природу богов уже поэтому должны благочестиво почитать люди, что она вечная и найблаженніша,- ведь все выдающееся справедливо заслуживает глубокого уважения. Так было бы устранено весь страх перед силой и гневом богов, поскольку понятно, что когда существу блаженной и бессмертной не присущи ни гнев, ни милость, то это означает, что со стороны богов ей не грозит ничего страшного. Но для подтверждение этой мысли наш разум исследует также внешность божества, его образ жизни и умственная деятельность.

XVIII. 46. Что касается внешнего вида богов, то здесь отчасти природа нас наставляет, отчасти учит ум. От природы мы, люди всех стран, представляем себе богов не иначе, как в человеческом обличье. Ибо кто в состоянии - во сне или воочию представить себе бога в каком-то другом виде? Впрочем, чтобы не сводить все к первобытных представлений, покажем, что и разум говорит то же самое. 47. [Существе] весьма замечательной за то, что она блаженная или вечная, годится и выглядеть весьма красиво. А что может быть красивее человека? А расположение частей ее тела, сочетание линий? Что может быть красивее ее фигуру, за образ?

Ведь вот вы, Луцілію (я не трогаю нашего Кота, который говорит то одно, то другое)(54), когда описываете, искусный в своем творчестве бог, конечно показываете это на примере человека, в теле которой все создано не только для пользы, но и для красоты. 48. Поэтому если человеческое тело преобладает по форме все живые существа, а бог - жива о ;ухотворена существо (animam), то, конечно, его внешность лучшая. Так же известно, что боги высшей степени блаженны (а блаженным может быть лишь тот, кто добропорядочный, а добродетель не может быть без разума, а разум может быть только у человека), тогда следует признать, что боги имеют человеческий облик.

49. Однако этот образ не является телом, но вроде и тело; не имеет крови, но вроде и имеет кровь.

XIX. 50. Хотя Эпикур это свое весьма остроумное открытие изложил настолько тонко, что не каждый способен понять его, я, однако, полагаясь на вашу проницательность, скажу об этом короче, чем того требует дело.

Эпикур же (который не только умом увидел сокровенное и скрытое, но и будто рукой его нащупал), учит, что сила и природа богов такие, что их можно постичь не чувством, а умом; не по какой-то плотностью или по числу, (как те [тельца], которые через их ценность называет он стеремніа [твердые]), а в результате восприятия образов, которые идут от них. А поскольку бесконечный поток вполне подобных образов возникает из множества атомов и несется к нам, то наш ум с наибольшим наслаждением несется к ним и, погружаясь в них, осознает, что существует природа - и блаженная и вечная.

Для решения этого вопроса очень важно понять значение бесконечности, что в высшей степени заслуживает всестороннего и внимательного рассмотрения. Необходимо понять, что ее природа характеризуется тем, что всем подобном соответствует подобное. Эпикур назвал это ісономіа, то есть «равномерным распределением» (55). И из этого следует, что когда так много смертных, так и бессмертных должно быть не меньше; и если без счета разрушительных сил, то бесчисленным должно быть и количество творческих.

Вы, Бальбе, имеете привычку спрашивать у нас, как живут боги, как они проводят время. Очевидно, жизнь их такая, что невозможно придумать ничего блаженнейшего, ничего более богатого на всевозможные блага. 51. Через то, что бог ничего не делает, он не обременен ни работой, не берет на себя никаких дел. Он наслаждается своей мудростью и благотворительностью и знает наверняка, что эти весьма большие и вечные наслаждения он всегда будет чувствовать.

XX. 52. Такого бога справедливо можно назвать самым счастливым, вашего же - настоящим мужем скорбей. Ибо если бог - это сам мир, который с поразительной скоростью вращается вокруг небесной оси, не останавливаясь ни на миг, то можно ли представить себе более хлопотная жизнь? Ведь невозможно быть блаженным, не имея покоя. А если в самом мире есть бог, который правит, руководит, придерживается порядка в передвижении звезд, смене времен года; заботится об регулярные изменения в природе; заботится о земле и море, о жизни и жизненные блага людей,- тогда воистину этот бог запутался в весьма неприятных и обременительных хлопотах.

53. Мы не считаем жизнь счастливой, когда на душе покой и нет никаких обязанностей. И тот, кто научил нас всему, что мы знаем, показывает также, что мир создан природой. Для нее это было нетрудно. Для природы сотворения мира (которое, по вашему мнению, не могло произойти без божественного вмешательства) было довольно легким делом, поэтому природа творила, творит и будет творить бесчисленные миры. Но вы (поскольку не видите, каким образом природа без какого ума может это делать) прибегаете к богу, как это делают поэты, авторы трагедий, которые часто просто не знают, как довести действие до завершения.

54. Конечно, вы бы не просили содействия у бога, если бы представили себе всю необъятность, безграничность, огромную протяженность пространства, к которому дух стремится и в котором путешествует, пересекая его вдоль и поперек, и все же не видит ни края или берега, к которому он мог бы пристать. И вот в этой неизмеримости широты, длины, высоты снует множество множества атомов, которые, хватаясь друг за друга, соединяются. От этого и образуются тела различных форм и видов, которые, по вашему мнению, никак не могли быть созданы без кузнечных мехов и кувалды. Таким образом, вы посадили на нашу шею вечного господина, которого мы должны бояться днем и ночью. Ибо кто же не будет бояться бога, который все предусматривает, обдумывает, замечает; который всюду вмешивается и всегда в хлопотах?

55. Отсюда у вас появилась, во-первых, и роковая необходимость, которую вы называете геймарменен (судьбой). Хоть бы что случилось, вы говорите, что это возникает от вековечной истины и вызвано неразрывной последовательностью причин. Но чего стоит философия, которой, словно старой бабе (да и то непросвещенному), кажется, будто все происходит от судьбы? Отсюда же и ваша мантіке (искусство прорицания), что на латыни называется «дивінація» (divi-natio), от которой, если бы захотели вас слушать, мы бы заразились такой забобонністю, что должны были бы чтить [как святых] и гаруспіків, и авгурів, и прорицателей и толкователей снов.

56. Лишены Епікуром этих страхов и получив через него свободу, мы не боимся тех, кто (как мы понимаем) ни себе не нанесут ни неприятности, ни другому ее не оказывают. Мы благочестиво и благоговейно поклоняемся богам, почитая прекрасную и совершенную их природу.

Однако я уже боюсь, если бы, увлекшись, не затянуть слишком свой язык. Хоть и трудно будет рассмотрение такого большого и такого важного вопроса оставить незаконченным, но разумнее с моей стороны было бы, наверное, не столько говорить, сколько слушать».

XXI. 57. Тогда Кота, с присущей ему почтительностью, молвил: «Но если бы ты, Велею, ничего не сказал, то и от меня, конечно, тоже не смог бы ничего услышать. Потому что мне обычно не так легко приходят в голову доводы в защиту истинного, как в опровержение ложного. Это со мной часто бывало и раньше, и сейчас вот, когда слушал тебя. Спроси меня, которая, на мой взгляд, природа богов, и я тебе, пожалуй, ничего не отвечу. Спроси, считаю ли я природу богов такой, какой ты ее изобразил, и я скажу: по-моему, ничего подобного. Но, прежде чем подойти к рассмотрению того, что тобой было высказано, скажу, что я думаю о тебя самого.

58. Я часто слышал, как известный твой друг Л. Крас, нисколько не сомневаясь, возносил тебя выше всех [римских] епікурійців и лишь немногих греческих ставил наравне с тобой. И поскольку я знал о его огромную привязанность к тебе, то считал, что он через это несколько преувеличивает твои добродетели. Я же, хоть и не склонен хвалить человека в его присутствии, однако считаю, что ты очень ясно высказался по этому темного и тяжелого вопрос и твой изложение был не только плодотворный мыслями, но и красноречивей, чем обычно бывает в ваших (56). 59. Когда я был в Афинах, то часто слушал Зенона, которого наш Филон(57) обычно называл корифеем епікурійців, и к тому же слушал я его по совету самого Филона. Я уверен, что посоветовал мне это [Филон] для того, чтобы я, послушав рассуждения главы епікурійців, легче мог судить, как их лучше можно опровергнуть. Потому что он говорил не так, как большинство из [них], но таким же образом, как ты: четко, весомо, красноречиво. И очень часто, слушая его, как и тебя теперь, мне было обидно осознавать, что такой великий ум пришел к такой, с позволения сказать, этажного) нелепой мысли.

60. Однако и сам я сейчас не предложу ничего лучшего. Как я уже говорил, почти по всем вопросам, а особенно физических (58), я скорее мог бы сказать, чего нет, чем что есть.

XXII. Если спросишь меня, что такое бог или какой он, то я сошлюсь на Симонида, который, когда его об этом же спросил тиран Гієрон, потребовал себе один день на размышление. Когда [Гієрон] повторил свой вопрос на следующий день, [Симонид] попросил уже два дня. Когда же он каждый раз стал удваивать число дней, удивлен Гієрон спросил, почему он так делает? Потому, ответил тот, что чем дольше я размышляю, тем этот вопрос кажется мне темнее. Я же думаю, что Симонид, который был не только хорошим поэтом, но и в других вопросах, как говорят, человеком ученым и мудрым, поскольку в его голове родилось много глубоких и тонких мыслей, стал сомневаться, какая из них самая правдивая и, наконец, совсем потерял надежду определить ее.

61. А твой Эпикур (ибо предпочитаю лучше спорить с ним, чем с тобой), что он сказал такого, достойного не то что философии, но даже посредственного благоразумия?

В вопросе о природе богов, прежде всего, идет речь о том, есть ли боги, или их нет. Трудно отрицать? Поистине, если бы вопрос был задан в народных собраниях, но в такой беседе и при таком собрании, как наше,- легче всего. Так вот, я, сам понтифик, который считает, что необходимо щонайсвятіше придерживаться общественных религиозных обрядов, я просто хотел бы, чтобы меня в существовании богов (что является главным в этом вопросе) убедило не только [принято на веру] соображения, но и сама истина. Ведь много случается такого, что порождает сомнение, аж порой начинает казаться, будто вообще нет никаких богов.

62. Однако заметь, как по-дружески я поступаю с тобой, потому что не буду трогать того, что есть у вас общего с другими философами, как, например, утверждения, с которыми согласны почти все (и я прежде всего),- что боги существуют. На это я не буду нападать. Однако тот довод, который ты ставишь, считаю недостаточно убедительным.

XXIII. По твоим словам, достаточно веским основанием для того, чтобы мы признали существование богов, является то обстоятельство, что так считают все человеческие племена и народы. А это доказательство не только сам по себе легкомысленный, но и ложный. Потому что, во-первых, откуда тебе известно мнение народов? Я, по крайней мере, убежден, что есть много племен настолько диких, что они даже не подозревают о существовании богов. 63. А Диагор, прозванный «теос» («Безбожник»), а затем Теодор - разве не отвергали откровенно богов? А Протагор из Абдери (о котором и ты только что упоминал), в свое время крупнейший из софистов? Ведь за то, что в начале своей книги он написал: «О богах (есть они или их нет) не могу ничего сказать», он по постановлению атенців был изгнан не только из города, но и из страны, а его книги были публично сожжены. Я думаю, что это заставило многих осторожнее высказывать подобные мысли, поскольку даже сомнение не смог избежать казни. А что сказать о святотатцев, нечестивцев, клятвопреступников? Как говорит Луцілій:

- О, если бы Луций Тубул, и когда хоть...

О, если бы и Луп, и Карбон-дивогляд, сын Нептуна

стали считать, что есть боги, разве были бы они такими клятвопорушниками или такими преступниками? 64. Так что это доказательство не является таким надежным, как кажется, на подтверждение того, чего вам хочется. Впрочем, поскольку этот аргумент является общим у вас с другими философами, то я пока что обойду его. Предпочитаю перейти к ваших собственных [доказательств].

65. Итак, я согласен с вами, что есть боги. Научи же меня, откуда они взялись? Где они? Какие у них тело, душа, жизнь? Вот что я хотел бы знать. Ты для всего используешь произвола атомов и из них все, что взбредет на ум, строишь и лепишь. Но, во-первых, [атомы] не существуют. Ибо то, что не имеет тела,- ничто. И всякое место занято телами. Значит, не совсем пустоты и не может быть никакого [атома].

XXIV. 66. Это я теперь привожу «оракулы» физиков (не знаю, правильные они или лживые). Но они все же больше похожи на правду, чем ваши. Это прежде всего весьма позорные учение Демокрита или еще раньше - Левкіпа о хе, что якобы существуют какие-то легкие тельца, одни из которых - шероховатые, другие круглые, часть - вугласті и крючковатые, как бы загнуты внутрь. И будто с этих-вот телец образовались небо и земля без воздействия любой природы, а лишь в результате случайного столкновения телец. Эту мысль ты, Велею, довел до нашего времени, и скорее, наверное, тебя мог бы кто-то лишить жизни, чем отклонить от этого убеждения. Потому что ты решил стать епікурійцем еще раньше, чем усвоил эти взгляды. Таким образом, для тебя стало необходимостью либо принять умом это позорное учение, или отказаться от принятого звание епікурійця - 67. Сколько бы ты взял за то, чтобы перестать быть епікурійцем? Конечно, ты ответишь: ни за что не откажусь от этого учение о счастливой жизни и об истине. Получается, это истина? И когда речь идет о бесчисленные миры, одни из которых каждое мгновение рождаются, другие гибнут? И когда из неделимых телец, что творят без участия какой-либо активной природы, любого ума, появляются такие замечательные вещи? Но, забыв о дружелюбность, которую сначала проявил к тебе, я перехватил через край. Поэтому соглашусь с тобой, что все состоит из атомов. Но что нам до того? Ведь мы рассматриваем вопрос о природе богов! 68. Или они тоже из атомов? Тогда, получается, они не вечные? Ведь то, что из атомов, когда-то возникло, когда-таки родилось. А если боги возникли, то до того, как они возникли, что никаких богов не было? И когда у богов есть, тогда непременно должна быть и смерть - так и ты чуть раньше рассуждал о платоновский мир. Но в таком случае какой смысл в этих двух словах «блаженный» и «вечный», которыми вы характеризуете бога? Желая доказать свое, вы залезает в дебри. Поэтому ты и говорил, что в бога не тело, а будто тело, не кровь, а будто кровь.

XXV. 69. Очень часто вы поступаете так, когда утверждаете что-то неправдоподобное и хотите избежать опровержения, то ссылаетесь на что-то такое, что уже совсем невозможно. Хотя в этом случае лучше было бы уступить в споре, чем так беззастенчиво настаивать на своем. Вот так и Эпикур. Он увидел, что когда атомы, благодаря собственному весу, несутся только в одном направлении - вниз, то в нашей воле не остается ничего - ведь движение атомов определенный и необходимый. И Эпикур придумал способ, как избежать этой необходимости; способ, который, очевидно, выпал из-под внимания Демокрита. [Эпикур] говорит, что атом, который вследствие своего веса и тяжести несется прямо вниз, при этом немного отклоняется в сторону.

70. Говорить так еще позорнее, чем быть в состоянии защитить эту мысль. Также [Эпикур] выступает против діалектиків (59). Ибо они учили, что у всех диз'юнкціях, в которых заложены или «да» или «нет», истинным может быть только одно из двух. [Эпикур] же очень испугался, что если он уступит, то и в высказывании типа: «Или будет жив завтра Эпикур, или не будет жив» - он признает необходимость только одного решения. И он напрочь отверг необходимость утверждения: или да, или нет. Что может быть глупее от этого? Arcesilaus, нападая на Зенона, сам твердил, что все показания ощущений обманчивы. Зенон же считал, что обманчивые лишь некоторые, но не все. А Эпикур испугался, что если допустить ошибочность некоторых чувственных восприятий, то придется признать, что истинных вообще нет. И объявил, что все чувства являются настоящими вестниками. Во всем этом нет смысла. Он подвергается более тяжелый удар, чтобы отбить легче. 71. Так он поступил и с природой богов. Избегая признания, когда его боги состоят из атомов, то они должны подлежать и погибну и розкладові, он утверждает, что боги имеют не тело, а будто тело, не кровь, а будто кровь.

XXVI. Кажется странным, что один гаруспік может без смеха глядеть на другого. Еще удивительнее, что вы можете удержаться от смеха, глядя друг на друга. «Не плоть, а будто тело!» Я понял бы это, если бы речь шла о фигуры, вылепленные из воска или глиняные. Но что значит «будто тело» и что такое «будто кровь» в бога, понять не могу. Да и ты, Велею, также не понимаешь этого, только не хочешь признаться.

72. Ведь вы торочите (будто заученный урок) то, что Эпикур набазікав, зевая. А сам он, между прочим, хвастается (как это видно из его писем), что он, видите ли, не имел никакого учителя. И если бы не предупредил, я легко бы ему поверил, словно тому хозяину плохо построенного дома, который хвастается, что свел его без строителя. Не пахнет от Эпикура ни Академией, ни Лікеєм, не чувствуется в нем даже школьного образования. А он же мог слушать Ксенократа, такого (о бессмертные боги!) великого мужа. И есть такие, которые считают, что он его слушал, однако сам он это отрицает, и я ему больше верю. Он говорит, что на Самосе слушал какого Памфила, ученика Платона,- ведь Эпикур жил там в юности с отцом и братьями. Его отец Неокл, прибыл на этот остров колонистом (60). И поскольку кусок земли не мог его достаточно прокормить, то он, думаю, стал учителем в начальной школе. 73. Но до этого платоніка [Памфила] Эпикур проявляет просто поразительную неохота: боится, чтобы не подумали, будто когда-то чему-то учился. Он придерживается [учение] Навсіфана, последователя Демокрита, однако (хоть и не отрицает, что слушал) ругает его на все заставки. Если же не слушал учение Демокрита, тогда что он слушал вообще? Что в учении Эпикура о природе не от Демокрита? Если даже кое-что изменил, например (об этом я говорил чуть раньше), об отклонении атомов? В основном он говорит то же самое: атомы, пустота, обиды, бесконечность пространства, неисчислимость миров, их рождение, загиб,- словом, почти все, что касается порядка природы. А теперь все же - что ты понимаешь под [выражением] «будто тело и будто кровь»? 74. Признаю, при этом отнюдь не завидуя, что ты в этом разбираешься лучше меня, но я хотел бы знать, что оно такое, что его Велей понять может, а Кота - не может. Итак, что значит «тело» и что такое «кровь», я понимаю. А вот что значит «будто тело» и «как бы кровь», никак не пойму. И это при том, что ты ничего не втаюєш от меня, как это обычно делал Пітагор с посторонними, и не говоришь умышленно темно, как Гераклит (61). Между нами говоря, ты и сам этого не понимаешь.

XXVII. 75. Ты, как вижу, отстаиваешь ту мысль, что боги имеют некий образ, в котором нет никакой телесности, никакой плотности, ничего заметного, ничего ощутимого,- чистый, легкий, прозрачный образ. Поэтому о нем можно сказать, как про Венеру Кноську: это не тело, но подобие тела. И эта краснота, разлитая по телу и смешанная с блестящей білиною,- не кровь, а какое-то подобие крови. Так и в епікурійського бога: все - не вещное, а подобие вещевого. Впрочем, допустим, я убедился в том, что невозможно даже понять. Объясни тогда мне, в этих призрачных богов черты и формы? 76. Здесь вам уже не хватает доказательств, с помощью которых вы хотите убедить, что боги имеют человеческие формы. Во-первых, потому, что человек, когда рассуждает о боге, представляет его именно в человеческом облике. Далее, поскольку божественная природа превосходит все остальное, то ей должна быть присуща также и весьма прекрасная форма. А красивее за человеческое подобие ничего нет. Как третий доказательство вы приводите то, что тело любой другой формы не может служить жилищем умственные. 77. Начнем от рассмотрения каждого из этих доказательств. Прежде всего, как мне кажется, вы хапаєтесь (будто имеете на то право) утверждение отнюдь не приемлемое. Ведь нет такого слепца, который бы не видел, что человеческие черты перенесены на богов по какому-то замыслу мудрецов для того, чтобы легче было обратить души простого народа от зла к жизни почитания богов. А может, из суеверия, чтобы, имея изображения богов (поклоняясь им), люди верили, что обращаются к самих богов. А поэты, художники, скульпторы добавили еще больше к этому. Ведь нелегко было богов (активных, тех, что правят) представлять в других формах. Могло иметь значение и соображения, что человеку кажется, будто нет ничего более красивого человека. Но ты, физик, разве не видишь, какой льстивой сводницей (словно она саму себя предлагает) есть природа? Неужели ты думаешь, что есть на земле или в море такое живое существо, которое не увлекалась бы более всего живым существом своего вида? Если это не так, тогда почему бык не стремится к случки с кобылой, а жеребец - с коровой? Или, может, ты считаешь, что орел или лев, или дельфин предпочитают какого-то другого образа, а не своего? Поэтому нет ничего удивительного в том, что природа подобным же образом и велела человеку считать, будто нет ничего более красивого, над человека, и что по этой причине мы и считаем богов похожими на людей. XXVIII. 78. Как ты думаешь, если бы у животных был ум, разве не наделила бы каждая из них самыми высокими качествами свой вид? А я (клянусь Гераклом, что говорю, как думаю!) хотя и люблю себя самого, однако не осмелюсь сказать, что я красивее быка, похитил Европу(62). Ведь здесь речь идет не о наши таланты и не про наше красноречие, а о внешности. Вот, например, если бы мы захотели взять себе вымышленные формы тела, ты, наверное, не захотел бы стать таким, каким рисуют известного морского обитателя Тритона, которого везут по морю вплавь животные, присоединенные к его человеческого облика. Я зацепил нелегкий вопрос. Итак, такова сила природы, что человек хочет быть похожей только на человека, а муравей только на муравья. 79. Но на человека? Много ли среди людей красивых? Когда я был в Афинах, то среди эфебов красивых были единицы. Я понимаю, почему ты смеешься, но так оно и есть на самом деле. Кроме того, нам (которые, подобно древних философов, увлекаются юношами) часто любые их недостатки. Алкей был в восторге от родинки на руке мальчика. Но ведь родинка - это телесный гандж. Однако ему она казалась прекрасной. Квинт Катул, отец нашего коллеги и приятеля, был влюблен в твоего земляка Росцием. Это о нем он даже написал такие строки (63):

Как-то утром стоял я, ожидая появления Авроры(64) ,

С левой стороны, смотрю, Росций важно идет.

Пусть небожители, то, что скажу, не в обиду вам будет:

Лучше бога смертный юноша этот выглядел.

Он ему показался красивее бога! А Росций же, как и сейчас, был очень сизоокий! И что за беда, если Катулові именно это показалось пикантным и знадливим. Но возвращаюсь к богам.

XXIX. 80. Будем считать, что некоторые из них, если и не такие зизоокі, то все же немного зизять? Что некоторые имеют [на теле] родинки? Что есть среди богов, как и среди нас, людей, курносые, вислоухие, непонятливые? Или, может, у них все в лучшем виде? Если согласимся в этом с вами, тогда что, они все на одно лицо? Иначе одно божество непременно окажется красивее от другого. Получается, какой-то бог будет не самым красивым. А если они все на одно лицо, то неизбежно должна цвести в небе [также] Академия (65). Ибо когда бог от бога ничем не отличается, тогда богов нельзя ни распознать, ни воспринять. Если же это полная неправда, тогда почему боги представляются нам не иначе, как в человеческом обличье? 81. Неужели, Велею, все еще будешь защищать такую чушь? Нам они, видимо, действительно такими представляются, как ты говоришь, потому что с детства мы знаем Юпитера, Юнону, Минерву, Нептуна, Вулкана, Аполлона и других богов в той форме, которую соизволили предоставить им художники и скульпторы. И не только по внешности, но и украшений (66), возраста, одежды. Но не так представляют себе богов египтяне, сирийцы, почти все варварские народы. В них ты обнаружишь более высокие мысли о некоторых животных, чем у нас о високошановані храмы и изображения богов. 82. Ведь мы знаем, как много храмов было ограблено нашими земляками, которые даже и изображения богов повикрадали из самых почитаемых святилищ. А вот чтобы египтянин нанес ущерб крокодилу, или ібісові, или кошке,- это неслыханная вещь. Как ты думаешь, разве в знаменитом Апісі, священному быку египтян, не видели египтяне бога? Так же, клянусь Гераклом, как ты никогда, даже во сне, не видел нашу [Юнону]-выручалку (sospitam) иначе, как из козьей шкурой, с копьем, с маленьким щитом и в ботинках с загнутыми носками. Но совсем не так выглядит Юнона Аргівська или Юнона Римская. Получается, что по-разному представляют себе образ Юноны аргів'яни, ланувійці и мы, [римляне]. Так же как [образ Юпитера] Капитолийского мы представляем себе иначе, чем африканцы - Юпитера Амона.

XXX. 83. И не стыдно тебе, физику, т.е. наблюдателю и исследователю природы, искать свидетельства истины в душах, пропитанных предрассудками? Ведь, таким образом, можно будет утверждать, что Юпитер всегда бородатый, Аполлон всегда безбородый, что у Минервы глаза серые, а у Нептуна - голубые. Мы хвалим в Афинах вырезанного Алкменом Вулкана. Он стоит легко одет, и заметно его хромота, которая, однако, не искажает его. Получается, у нас будет хромой бог только потому, что мы восприняли такое представление о Вулкана?

А должны ли мы считать, что боги носят те же имена, которыми мы их назвали? 84. Но, во-первых, сколько у людей языков, столько и имен у богов. Вот ты, Велею, куда бы ни прибыл, всюду Велей. А вот Вулкана называют по-разному: в Африке не так, как в Италии; еще иначе - в Испании. Кроме того, число имен небольшое (даже в книгах наших понтификов), богов же бесчисленное количество. Что же они, безымянные? Действительно, вам остается только сказать: «И зачем им много имен, когда все они на одно подобие!» И насколько лучше было бы с твоей стороны, Велею, скорее признаться в незнании того, чего ты действительно не знаешь, чем болтать глупости вплоть до тошноты и стать самому себе отвратительным.

Или считаешь, что бог похож на меня или на тебя? Конечно, не считаешь. То, может, мне признать богом Солнце? Или Месяц? Или небо? А значит признать, что они блаженны? От каких же наслаждений они испытывают блаженство? Признать, что они мудрые? Но какая может быть мудрость в таком цурпалку? Вот какие ваши утверждения.

85. Но если боги ни человеческого облика не имеют (что я доказал), ни какой-либо другой (в чем ты сам уверен), то почему ты не решаешься отрицать существование богов? Не решаешься! И мудро поступаешь, хотя здесь тебя сдерживает страх не перед народом, а перед самими богами. Я знаю епікурійців, которые поклоняются любой статуэтке, хотя знаю и таких, кому кажется, что Эпикур только на словах сохранил богов (чтобы на него не нападали атенці), а на самом деле он богов уничтожил.

Так что у этих избранных коротких высказываниях (которые вы называете «кіріас доксас» [«главные мысли»]) первый, по моему мнению, говорит: «Блаженное и бессмертное и само забот не имеет, и никому другому их не наносит». XXXI. Что же до приведенного только высказывания, то кое-кто думает, что [Эпикур] сказал именно так умышленно, а я думаю, что он это сделал из-за неумения четко выражать свои мысли. Зря думают они плохо о человеке, менее всего способную на хитрости (67). 86. Сомнительно, то он говорит: «Есть что-то блаженное и бессмертное», то: «Если есть что-то такое, то оно бессмертно». Не обращают внимания, что здесь он говорит двусмысленно, но во многих других местах и он, и Метродор [высказались] так же ясно, как немного ранее ты. Он действительно считает, что есть боги(68), и я не знаю никого другого, кто бы больше боялся того, чего (как он утверждает) совсем не надо бояться. Я имею в виду смерти и богов. Он провозглашает, что страх перед ними владеет умами всех людей, между тем как обычного человека это не очень волнует. Сколько тысяч людей совершают разбой, хоть за это полагается смертная казнь. Другие грабят храмы, которые только могут. Одних не очень пугает страх перед смертью, а других - перед богами.

87. Но если ты, [Епікуре] (я обращаюсь теперь уже до самого Эпикура), если ты не решаешься отрицать бытие богов, то что мешает тебе причислить к богам Солнце, или свет, или какой-то вечный разум? «Я никогда,- говорит он,- не видел душу, присущую умственные (mens) и розмислові (consilium), ни в каком другом виде, кроме как в человеческом». Вот так! А что-то вроде Солнца или Луны, пяти планет ты видел? Солнце, ограничивая свое движение двумя крайними точками одного пояса, делает свой годовой круг. Освещаемая лучами того же Солнца Люна-Месяц делает этот же обход за месячный промежуток времени. И пять планет, придерживаясь того самого круга (одни поближе к Земле, другие подальше от тех самых точек), проходят те же самые пути в разные промежутки времени. Видел ли ты, Епікуре, что-то похожее на это?

Если существует только то, к чему мы можем прикоснуться или что видим, то не существует ни Солнце, ни Луну, ни звезды. 88. А бога ты видел? Нет? Так почему ты веришь, что он есть? Давай тогда считать несуществующим все, о чем нам сообщает история, или открывает розмисел. Бывает, обитатели суши не верят, что есть море. Какая узость ума! Это подобно тому, если бы ты, родившись на маленьком островке Серіфі, никогда не выезжая из него (а там ты видел только зайчиков и лисичек), не поверил, что существуют львы и пантеры, когда бы тебе описали, какими они являются; если бы тебе кто-то еще рассказал про слона, тогда ты бы даже решил, что с тебя смеются. Но ты, Велею, все же размышлял еще не так, как ваши, а по методу діалектиків (основ которого ваша школа даже не знает), потому доказывал свои рассуждения путем посыла. Ты начал с утверждения, что боги блаженны. Согласен. Потому что никто не может быть блаженным без благотворительности.

XXXII. 89. И с этим также согласен, даже охотно. Добродетель же невозможно без разума. И с этим также следует согласиться. А ум, добавляешь ты, может быть только у существа, что имеет человеческий облик. Кто, по-твоему, с этим согласится? Ведь если бы было так, то зачем тебе переходить к этому постепенно? Ты имел бы право сразу принять за основу это утверждение. Что это за постепенность? Потому что когда идешь по лестнице от блаженства в добродетели, от благотворительности до ума, это я вижу. А вот каким образом ты приходишь от ума человеческого тела? Это уже не медленный спуск, а падение.

90. Я не понимаю, почему Эпикур предпочитал твердить, что боги похожи на людей, а не люди на богов. Тогда получается, что первое похоже на второе. Правильно. Но на это я отвечу. Не от внешности людей перешла подобие богов, потому что боги были всегда. Ведь боги никогда не рождались, если только они вечны, а люди - рожденные. Выходит, человеческая форма (а это была форма бессмертных богов) была раньше, чем люди. Итак, надо сказать, что не боги имеют человеческий облик, а люди - божественную. Впрочем, как вам нравится. Но вот о чем я вас спрашиваю: вы, кто утверждает, что в делах природы ум никакой роли не играет, скажите, что это была счастливая случайность? 91. Как произошло это счастливое скопления атомов, в результате которого вдруг родились люди божественного подобия? Или мы должны считать, что с неба на землю упало семя богов и таким образом появились люди, похожие на своих родителей? Хотел бы, чтобы вы именно так ответили, и я охотно бы узнал о своем родстве с богами. Однако вы ничего такого не говорите, вы утверждаете, что наше сходство с богами - дело случая. Неужели еще надо искать доказательств для опровержения этого? О, если бы я мог так легко найти истину, как выявить ложное! XXXIII. Ты выложил мнение философов о природе богов, начиная от Талеса Милетского, обнаружив при этом и добрую память, и красноречие. Поэтому мне было даже приятно встретить в римлянину такую эрудицию. 92. К тому же ты считаешь, что сошли с ума все, кто думает, будто бог может обходиться без рук, без ног. Но если вы рассуждаете о пользе и удобстве для человека различных частей ее тела, то это приведет вас к выводу, что богам человеческие органы не нужны? Ибо какая нужда в ногах тому, кто не ходит? Какая в руках, если ничего не надо хватать? Зачем перечислять остальных частей тела, в котором нет ничего беспричинного, ничего лишнего? Ведь ни одно искусство не способно превзойти изобретательность природы. Неужели бог, имея язык, не будет говорить, зубы, горло, небо - без всякого употребления? Неужели будет иметь части тела, которые природа дала нам, чтобы плодить потомков, и тоже напрасно? И это касается не только внешних органов, но и ничуть не меньше внутренних: сердца, легких, печени... Если от них нет пользы, то что в них привлекательного? А вы же хотите, чтобы у бога все это было ради красоты. 93. Веря в этот бред, против Пітагора, Платона и Эмпедокла выступили не только Эпикур, Метродор и Гермарк, а даже гетера Леонтия, которая осмелилась писать против Теофраста языке хоть и остроумной и в античном стиле, но... Вот какая распущенность расцвела в Эпика-ровім саду! (69) Вы привыкли разгораться. Зенон даже ругался. А что сказать о Альбуція? А Федр? Не было более тонкого, не было более обходительного за него, а как дед сердился, когда я, бывало, говорил что-то слишком острое. Да и Эпикур весьма оскорбительным образом ругал Аристотеля, весьма позорно издевался над Федоном, учеником Сократа. А Тімократа, брата своего приятеля Метродора (после того как разошелся с ним в незначительном философском вопросе) побывавший в стольких книгах! Он проявил неблагодарность даже до самого Демокрита, последователем которого был. И уж совсем плохо отнесся к своему учителю Навсифана, у которого, правда, ничего не научился.

XXXIV. А Зенон не только своих современников, Аполодора, Сила и других ругал, но и самого Сократа, отца философии, говорил, что он был (употребляя латинское слово) античным «шутом»(70). Хрисіпа же он никогда не называл иначе, как «Хесіпом» (71). 94. Ты сам чуть раньше (когда якобы составлял список сената философов) говорил, что эти великие люди неистовствуют, грезят и с ума сошли. Но если никто не знает истины о природе богов, то следует опасаться, что их вообще нет, поскольку то, что вы говорите,- это сплошные выдумки и стоит разве что бесконечных баб'ячих болтовни. Вы даже не чувствуете, как много берете на себя, когда домагаєтесь, чтобы мы признали, что у людей и богов одна и та же подобие. Богу в таком случае придется ухаживать за своим телом и заботиться о нем так же, как это делает человек. Придется ходить, бегать, наклоняться, сидеть, хватать; наконец, вы приписываете им язык и способность разговаривать. 95. А еще вы говорите, будто есть боги-мужчины и боги-женщины; что из этого следует, сами понимаете. Право, я не перестаю удивляться, откуда ваш проводник нахватался этих мыслей!

Но вы не перестаете твердить и особенно настаивать на том, что бог блаженный и бессмертный. А что, собственно, препятствует ему быть блаженным, если он не двуногий? И почему это следует говорить «счастье» («beati-tas»), а не «блаженство» («beatitudo»)? Оба слова грубые, но от частого употребления они станут мягче. Разве такое может быть присуще Солнцу, или вселенной, или каком-то вечном умственные, лишенном любой фигуры и частей тела? 96. На это ты ничего не сможешь ответить, кроме разве что одного: «Никогда не видел счастливого Солнца или счастливой вселенной». А какой мир, кроме этого, ты когда-нибудь видел? Никакого, скажешь. Как же ты решаешься говорить, что миров не шестьсот тысяч, а бесчисленное количество? Скажешь: «Ум научил». А почему тебя ум не научит, что когда вопрос ставится об удивительной природе, к тому же и блаженную и вечную (каковой является только природа богов), то так же, как она превосходит нас своим бессмертием, так она должна преобладать нас и в отношении души; а если души, то также и тела? Почему, если мы во всем другом ниже [богов], то по внешности им уровня? Потому что до сходства с богами больше приближается добродетель человеческая, а не внешность.

XXXV. 97. Остановимся на этом вопросе подробнее. Если бы кто-нибудь стал утверждать, например, что те виды животных, которые водятся в Красном море или в Индии, на самом деле не существуют, то мы бы, конечно, расценили это как детскую наивность. Но даже любознательные люди могут узнать, какая большое количество существ живет на земле, в море, в болотах, реках. То что, станем отрицать их существование только потому, что вы их никогда не видели? А эта схожесть, которой вы придаете такое значение, что, собственно, из нее вытекает? Разве собака не похож на волка? Или, как писал Еній:

Обезьяна, тварь эта найгидотніша, так на нас похожа!

Но ведь удача разная! Среди животных нет умнее слона, а телосложение у него очень шкаредна. 98. Это я говорю о животных. А среди самих людей? Разве не бывают при наибольшей внешней схожести совершенно разные привычки, при одинаковых привычках - непохожая внешность? Если, Велею, принять такую систему доказательств, то учти, куда она приведет. Ты сказал, что ни в каком другом теле, кроме человеческого, разум не может содержаться. А другой скажет: только в существе, которое живет на суше; только в такой, которая получила образование; только в такой, которая состоит из души и тела, бренного и слабого; наконец, только в человеке, и притом - смертному. Вы возражаете против этих утверждений [кроме первого], но почему тебя так волнует лишь форма? В человеке ты наблюдал наличие розмислу и ума в сочетании со всем тем, что я сказал. Ты все отвергаешь, оставив только контур, но говоришь: «Я знаю бога!» Это значит не рассуждать, а говорить наугад. 99. Неужели тебе не приходилось обращать внимание на то, что не только в человеке, а даже в дереве все, что лишнее или без потребления, является помехой. Как тягостно, например, иметь один лишний палец! Почему так? Да потому, что ни для красоты, ни для пользы шестого пальца нам не надо. А в твоего бога лишним окажется не только палец, но и голова, шея, затылок, бока, желудок, спина, колени, руки, ноги, бедра, голени. Если это нужно ему для бессмертия, какую роль эти части тела играют в жизни [бога]? Даже лицо? Гораздо уже важнее мозг, сердце, легкие, печень,- ведь в них содержится жизнь, а черты лица никоим образом не влияют на продолжительность жизни.

XXXVI. 100. Еще ты порицал тех(72), кто, осматривая мир, его [отдельные] части (небо, земли, моря и все, чем они украшены; Солнце, Месяц и звезды); кто, познав наступления в определенное время времен года, их изменение и очередность; кто, видя прекрасную роскошь всего этого, предположил, что есть какая-то замечательная и высшее существо (natura), которая все это создала, все двигает, и всем правит, и все направляет. Если эти люди даже ошибаются в своем предположении, то я по крайней мере вижу, что их привело к этому. А ты, можешь ли ты указать на что-то великое и чудесное; такое, что можно было бы принять за творение благочестивого ума и, смотря на что, можно было бы предположить, что боги действительно существуют? «У меня,- говоришь,- было заложено в душе какое-то представление о боге». Об бородатого Юпитера и про Минерву в шлеме? Значит, ты их такими считаешь? 101. Насколько же послідовніший за тебя невежественный народ, который не только наделяет бога частями тела, но и считает, что бог ими пользуется. Наделяют бога луком, стрелами, копьями и щитом, трезубцем и молнией. И хоть они не осознают себе, что делает бог, все же вполне бездейственным не могут его представить. Те же египтяне, которых высмеиваем, обожают только таких животных, от которых получают какую-то пользу, например: ибисов, истребляющие множество гадюк (73). Ведь эти крупные птицы с крепкими ногами и длинным роговым клювом спасают Египет от заразы, уничтожая и поедая летучих змей, которых заносит африканский ветер из Ливийской пустыни. Поэтому те гадюки не могут нанести вреда: ни живые - укусами, ни мертвые - вонью. Я мог бы еще сказать о пользе от ихневмонов, от крокодилов, от кошек, но не хочу затягивать нашу беседу. Скажу лишь напоследок: у варваров животных обожают за ту пользу, которую они приносят, а ваши боги не только благодеяний никаких не делают, но даже никаких дел. 102. «Нет у бога,- утверждает [Эпикур],- никаких хлопот». Конечно, Эпикур, как разбалованное дитя, считает, что нет ничего лучшего за ничегонеделание.

XXXVII. Но и сами дети, даже когда бездельничают, развлекаются, упражняются в какой-то игре. А вы хотите, чтобы бог, ничего не делая, пребывал в полнейшем оцепенении, поскольку боитесь, что когда он сдвинется с места, то уже не будет счастливым. Это представление не только лишает богов движения и божественной деятельности, но и людей делает ленивыми. Ведь получается, что всякий, кто что-то делает, даже бог, не может быть счастливым.

103. Но пусть будет по-вашему, бог - подобие человека и ее образ. А что служит ему жильем? Где он живет? Далее, каков его образ жизни? От чего он, как вы утверждаете, чувствует себя счастливым? Ведь счастье испытывает тот, кто может пользоваться и наслаждаться доступными ему благами. Даже в безжизненных натур у каждой есть свое собственное место: так, Земля занимает самінький низ, ее затапливает вода, выше - воздух; етерним огням выделено самое высокое место. А из животных водятся одни на земле, другие - в воде. Животные будто двойной природы живут и там, и там. Есть даже такие, которые рождаются, говорят, в огне, и их часто видят, как они летают в горящих печах.

104. Итак, спрашиваю, во-первых, где живет ваш бог? Далее, какая причина побуждает его сдвигать с места, если только он иногда движется? Затем, если всем живым существам свойственно стремиться к чему соответствующего их природе, то к чему стремится бог? Далее, на что он использует свой ум (mens) и разум (ratio)? И наконец, каким образом он счастлив, каким образом он вечный? Хотя бы из этих вопросов ты прикоснулся - везде уязвимое место.

105. Вот ты говоришь(74), что образ бога постигается мышлением, а не чувственным восприятием (cogitatione non sensu); что в нем нет никакой плотности (solidi-tatem) и его образы нельзя сосчитать, но его вид такой, что он постигается по подобию и через образы. А поскольку атомов, образующих эти образы, бесчисленное количество, то и образы, которые поступают к нам, бесчисленные, и когда наш ум напряженно взвешивает их, то в нем возникает представление о счастливую и вечную природу.

XXXVIII. Поэтому для самых богов, о которых мы ведем речь, уточним - какие они из себя? Потому что когда боги только мнимые, а в них самих нет ничего постоянного, ничего заметного, то какая разница, будем думать о гіпокентавра, а о боге? Ведь другие философы такого рода представления называют пустым движением души, а вы говорите об этом, как о прибывание и вхождения в душу образов.

106. Когда я, например, представляю себе Тиберия Гракха, который выступает в народном собрании на Капитолии и собирает голоса против М. Октавия, то я говорю, что это пустой движение души. Но ты будешь утверждать, что это образы Гракха и Октавия, которые сохранились там, на Капитолии, и вошли к моей душе, когда пришел туда. И то же самое якобы происходит с богом, от которого к нам идут и идут образы, которые действуют на наши души так, что мы убеждаемся в счастье и вечности богов.

107. Предположим, что действительно существуют образы, которые стучатся в наши души. Но они могут представлять только какой-то внешний вид бога? Или такое: почему он счастлив, почему вечный? Что же такое эти ваши образы и откуда они? Это произвольное предположение, наверное, от Демокрита. Однако и его мнение много кто опроверг; и вы не находите выхода; и все это - зыбко и неверно. Никак вы мне не докажете, что в меня попадают образы всех этих людей: Гомера, Архилоха, Ромула, Нумы, Пітагора, Платона, - и что они имеют тот вид, который был им присущ. Как эти образы возникли? И чьи образы? Об Орфее Аристотель пишет, что его никогда не было, а названную его именем песню создал какой-то там пітагорієць Кекропс. А тем временем Орфей, то есть, по-вашему, его образ, мне часто представляется в душе. 108. А как объяснить, что образ одного и того же человека в моей душе и в твоей выглядит по-разному? А как быть с теми, которые вовсе не существовали и не могли существовать, как, к примеру, Скіла и Химера? Как быть с людьми, местностями, городами, которых мы никогда не видели, [а представление о них имеем]? Как понять, что стоит мне только захотеть - и сразу возникает образ? Что они даже незваные появляются во сне? Все это, Велею, бесполезные выдумки. Вы силой связываете образы не только с глазами, но и с душами. Вот к чему приводит возможность безнаказанно говорить все, что заблагорассудится. Да еще как нагло!

XXXIX. 109. Образы (visionum), [сказал ты], приплывают так часто, что кажется, будто из многих образуется один. Мне стыдно было бы сказать, что не понимаю, если бы вы сами были сознательны того, что защищаете. Ибо каким образом докажешь, что переход образов происходит постоянно? А если и без умолку, то как докажешь, что вечно? Скажешь: «Это обусловлено незліченністю атомов». Но так же можно доказать, что и все вообще вечное. Здесь ты прибегаешь к закону равновесия (aequilibritatem) (ибо так, когда твоя воля, мы переведем «ісономіа») и говоришь: «Поскольку есть смертная природа, то должно быть также и бессмертна». Но таким образом можно доказать, что поскольку есть люди смертны, то должны быть и какие-то там бессмертные; поскольку рождаются на земле, то рождаются и в воде. Ты говоришь: «Поскольку есть [силы] разрушительные, то должны быть и строители». Пусть и так. Но они хранят то, что существует. А что эти [ваши] боги существуют, я не представляю себе.

110. Как рождаются эти призраки (effigies) богов из атомов, которые, допустим, существуют, хотя их наверное нет? Атомы, возможно, и могли бы столкнуться между собой и от зіштовхувань прийти в движение. Но создать что-то такое, что имело бы форму, осанку, цвет, жизнь,- этого не смогли бы. Поэтому бессмертный бог у вас никак не получается.

Рассмотрим теперь вопрос о счастье. Без добродетели оно, конечно, невозможно. Но благотворительности действенного. Ваш же бог ничего не делает, а значит - лишен добродетели и, следовательно,- не блаженный. 111. Тогда его жизнь? Изобилие благ, говоришь, без примеси плохого. Каких же благ? Наслаждений, наверное, и, понятное дело, телесных (75). Потому что вы не знаете другого наслаждения, которая исходила бы от тела и не была бы обращена на тело, то есть духовного наслаждения. Я не считаю тебя, Велею, похожим на других епікурійців. им следовало бы стыдиться некоторых Епікурових поучений, которые свидетельствуют о том, что он не представлял себе какого-либо блага, не связанного с чувствами и скабрезными наслаждениями, которые он, не краснея, перечисляет все.

112. А какими яствами, какими напитками ты угостишь богов, которым солнцем звуков и цветов насолодиш их слух и зрение, чем обрадуешь их осязание, обоняние, чтобы обеспечить им всю полноту наслаждений? Поэты, те приготовили для богов пиры, где бокалы с нектаром и амброзией подают им Юность и Ганимед. А ты, Епікуре, что будешь делать? Ибо я не представляю себе ни того, откуда возьмутся все эти блага для твоего бога, ни каким образом он будет ими пользоваться. Природа людей наделена большими возможностями для блаженной жизни, чем природа богов, поскольку люди имеют много видов наслаждений.

113. Но ты можешь возразить, что этим наслаждениям, которые словно щекочут наши ощущения (это выражение самого Эпикура), цена небольшая. Ибо даже Филон, наш приятель, не мог стерпеть, [когда ему говорили], будто епікурійці пренебрегают чувственными наслаждениями. Имея прекрасную память, он приводил много высказываний Эпикура, цитируя их дословно. Он цитировал также многочисленные еще безсоромніші высказывания Метродора, этого коллеги Эпикура по мудрости. Ведь Метродор критикует своего брата Тімократа по его сомнения относительно того, что блаженной жизни связано с брюхом. Сам он неоднократно твердил об этом. Я вижу, ты киваєш головой, что все это будто тебе известно. Если бы ты стал отрицать, я принес бы книги(76). Однако и не собираюсь охаивать епікурійців за то, что они все сводят к наслаждению,- это другой вопрос. Я утверждаю лишь, что ваши боги лишены наслаждений и, согласно ваших рассуждений, они не блаженны.

XLI. 114. «Но они не испытывают страданий!» - [скажете.] И этого достаточно, чтобы считать, что их жизнь переполнена благами и есть найблаженнішим? Бог, вещают [епікурійці], непрестанно думает о том, что он блажен, ибо нет ничего другого, что бы занимало его ум. Так представь себе воочию бога, который на протяжении всей вечности ни о чем другом не думает, кроме одного: «Я блаженный». Не представляю себе, каким образом этот блаженный бог не боится погибнуть, когда его непрерывно бьет и толкает безостановочный поток атомов и когда от него самого постоянно вытекают обиды. Именно поэтому ваш бог и не блаженный, и не вечный.

115. Но, скажешь, Эпикур написал книги о набожности, о благочестие по отношению к богам (77). И в них об этом говорится! Можно подумать, будто слушаешь великих понтификов Корунканія или Сцеволу, а не того, кто до основания разрушил всю религию,- и то не руками, как Ксеркс (78), а своим учением развалил храмы и жертвенники бессмертных богов. Ты скажешь: с какой стати люди должны почитать богов, когда боги не только не занимаются людьми, но вообще ни о чем не тугбуються, ничего не делают?

116. Но в них, [наголошуєш], исключительная, замечательная природа, которая должна сама по себе вызывать у мудреца желание склониться перед ней. И что может быть прекрасного в природе этого бога, который, испытывая радость от собственных утех, никогда ничего не пытался делать, не делает и не будет делать? И почему надо проявлять благочестие том, от кого ничего не получаешь? И чем вообще можно быть обязанным тому, кто ничем этого не заслужил? Потому что набожность - это справедливость по отношению к богам. А если у человека нет никакого общения с богом, то какое право имеет бог претендовать на особое отношение к себе со стороны человека? Набожность же является умение чтить богов, а за что следует уважать ваших богов (я не понимаю), если от них никаких благ не получал и не надеюсь получить? XLII. 117. То какие же у нас основания поклоняться богам и восхищаться их природой, в которой мы ничего прекрасного не видим? Освободиться от марновірності, чем вы обычно хвалитеся, легко, если ты отнял у богов всю их силу. А как ты думаешь, могли быть суеверными Диагор или Теодор, которые полностью отрицали существование богов? Я думаю, что [суеверным] не мог быть даже Протагор, которому было безразлично, или боги, или их нет. Учение всех этих [философов] уничтожают не только суеверие, в котором содержится необоснованный страх перед богами, но также и религию, которая помогает в благочестивому поклонении богам. 118. А те, что утверждали, будто все эти представления о бессмертных богов были придуманы мудрыми людьми в интересах государства, чтобы религия побуждала к исполнению своих обязанностей в отношении нее тех, на кого не могут повлиять доводы разума(79),- разве они не разрушили религию в пух и прах? А что оставил от религии Продик из Кеоса, который учил, что люди причисляли к числу богов все, что шло на пользу человеческой жизни? 119. А те, что учат, будто богами после смерти становились или сильные, или прославленные, или могущественные люди (потому что именно их мы имеем привычку уважать, им молиться и поклоняться), разве не чужды любой религии? Это учение больше других развивал Евгемер, а наш Еній стал самым главным толкователем и последователем. Евгемер описывает, и как боги умирают, и как их прячут (80).

Как ты думаешь, укрепил он так религию или полностью ее уничтожил? Не буду уже говорить о священного и высокопочитаемого Елевсина.

...Где в мистериях участие все чужие племена берут.

Обойду молчанием также Самофракию и тех, которые на Лемносе

...в густых лесах

Ночью собираются тайно, чтобы там

Богов своих почтить.

Объяснение этих таинств (81), рациональное их рассмотрение дает больше для познания природы вещей, чем природы богов.

XLIII. 120. Мне кажется, что даже Демокрит, этот великий муж, из источников которого Эпикур поливал свои сады, колеблется, когда речь идет о природе богов. То он считает, что во вселенной есть образы, наделенные божественным; то утверждает, что боги - это умственные первоосновы, которые находятся в том же вселенной; то [называет богами] одухотворенные образы (animantes imagines), которые или помогают, или вредят нам; то боги для нас - какие-то огромные образы, настолько большие, что снаружи охватывают весь мир. Все это достойное быстрее отечества Демокрита(82), чем самого Демокрита. Ибо кто может мысленно представить себе эти образы? Уважать их? Считать их достойными поклонения и благоговения? Эпикур же, отобрав у бессмертных богов и возможность, и желание проявлять ласку, с корнем вырвал религию из человеческих душ. Потому что хоть он и утверждает, что природа богов лучшая и весьма хорошая, но вместе с тем отрицает, что богу присуще милосердие: отбирает то, что более всего свойственно лучшей и найпрекрас-нішій существу. 121. Что же может быть лучше, что чудовніше от доброты и благочиние? А если, по-вашему, боги лишены этих качеств, то получается, по вашим же соображениями, что богу никто - ни бог, ни человек - не дорогой; бог никого не любит, никого не ценит. Получается, что боги не только пренебрегают людьми, но и друг друга упосліджують.

XLIV. Гораздо лучше вас стоики, которых вы опровергаете. Они считают, что мудрые люди - друзья мудрым, даже незнакомым. Ибо нет ничего лучшего за благотворительность. И кто ею будет, того мы будем любить, хотя бы из какого племени он происходит. 122. А вы, как много зла вы делаете, причисляя и стремление помочь людям, и доброжелательность к проявлениям слабости. Не говоря уже о богах, вы считаете, что и люди, если бы не их слабость, не проявляли бы ни великодушия, ни желания помочь другому. Разве между хорошими людьми нет природного чувства взаимной любви? Ведь само слово «amicitia» (дружба) происходит от такого дорогого нам слова «amor» (любовь). Но если мы используем ее для нашей выгоды, а не на пользу тому, кого любим, то это будет не дружба, а какая-то торговля своими услугами. Так любят луга, поля, стада и табуны том, что от них получают прибыль. А любовь и дружба между людьми бескорыстные, тем более это касается богов, которые ни в чем не имеют нужды, и любят друг друга, и о людях заботятся. А если бы не так, то почему бы мы поклонялись, почему бы молились богам? Зачем обряды понтификов, гадания авгурів? Чего нам ждать от бессмертных богов? Зачем обеты? 123. «Но ведь есть даже книга Эпикура о набожность»,- скажете. И смеется над нами этот человек не столько остроумно, сколько беззастенчиво, позволяя себе писать все что угодно. Ведь какая может быть благочестивым, если боги не заботятся о человеческом? Или может быть живое существо, которое ни о чем не заботится? Поэтому скорее прав, наверное, наш общий друг Посидония, который написал в своей пятой книге о природе богов, что Епікурові кажется, будто нет никаких богов. А то, что он говорил о бессмертных богов, он говорил ради того, чтобы его не осудили. Не такой он уж и дурак, чтобы представлять бога похожим на человека (да и то только внешне), но лишенную плотности, наделенную всеми частями человеческого тела, которыми совсем не пользуется. Бог у него - нечто без цвета и прозрачное. Бог никому ничего не дает, ни к кому не дружелюбный, совсем ни о чем не заботится, ничего не делает. Но, во-первых, существа с такой природой не может быть. Видя это, Эпикур поэтому и избегает [решение] этого вопроса, зберігшії [богов] только на словах.

124. Далее, если бог действительно такой, что не чувствует никакой привязанности к людям, ни любви, то пусть бывает здоров! Зачем мне молиться ему: «Будь милостив!»? Ведь он просто не может ни к кому быть милостивым, когда, как вы говорите, и всякая любовь, и всякое милосердие коренится в слабости.

Книга: Марк Туллий Цицерон О природе богов Перевод Владимира Литвинова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Марк Туллий Цицерон О природе богов Перевод Владимира Литвинова
2. Книга вторая И. 1. Когда Кот закончил свою речь, Велей...
3. Книга третья И. 1. Когда Бальб закончил свою речь, Кота,...
4. Фрагменты ИЗ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ «О ПРИРОДЕ БОГОВ»...

На предыдущую