lybs.ru
Никогда не бойся врагов больших - остерегайся мелких. / Павел ЗАГРЕБЕЛЬНЫЙ


Книга: А. Шамрай Джонатан Свифт и его произведение (1983)


А. Шамрай Джонатан Свифт и его произведение (1983)

© Проф. А.Шамрай, 1983

Источник: Дж.Свіфт. Странствия Гулливера. К.: Днепр, 1983. 288 с. [Вершины мировой литературы. Том 47] - С.: 5-24.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

«Главная цель, которую я себе поставил во всех своих трудах,- скорее оскорблять людей, чем их развлекать, и если бы я одолел осуществить свои намерения без вреда для себя, был бы из меня самый плодотворный писатель на свете...»

Это одна из самых печальных книг в истории европейской литературы, острый памфлет на человечество, но написано эту книгу не в приступе болезненной мизантропии, а с чувством «ненавидячої любви» к человеку. Презрение и негодование, что кое-где просто бьют в глаза со страниц «Гулливера», не является следствием плохой нрава писателя, как иногда пишут историки литературы, а возбужденные глубокой обидой за человека, какой он есть, при острой сознания того, какой она имеет и должна быть. Именно вера в человека, спрятанная под личиной жестокого скепсиса, диктовала автору беспощадные строки, в которых безоглядном осуждению подвергались социальные, политические и другие формы современного Свіфтові общества.

Надо только хорошо вчитаться в последние разделы этой единственной в своем роде книги, в сцене, где рассказывается о выезд Гулливера из страны лошадей и о трагических его переживания, когда он думает о том, что должен покинуть своих добропорядочных хозяев и вернуться вновь к людям с их пороками и распущенностью (эти разделы и сейчас нельзя читать без некоторого внутреннего волнения), чтобы почувствовать, сколько в том суровом и нелюдимому декані собора св. Патрика пломеніло настоящей любви к человеку. Ибо добродетели гуїгнгнмів, что так пленили сердце Гулливера,- то же человеческие добродетели, то лучшее в человеке, что при благоприятных обстоятельствах может взять верх над злыми ее инстинктами и превратить человека из скудного егу на благородную, достойную своего места в мире существо. Сама непримиримость тона, задорная агрессивность выпадов Свифта свидетельствуют о определенные дидактические задачи, о желании принять острых лекарств на трудные, но не безнадежные болезни.

Сознательную жизнь Свифта прошло в сложных обстоятельствах. «Славная революция» 1688 года привела к власти Ганноверскую династию (Вильгельм Оранский), что в своей внутренней [5] политике ориентировалась на примирение между земельной аристократией и буржуазией. Начинается эпоха конституционной монархии, когда до некоторой степени стабилизируются внутренние отношения в стране, укрепляется внешнее положение королевства, процветает торговля на высокий уровень возвышается пульс общественной жизни. Устанавливаются те формы общественного строя, что так увлекали Вольтера буржуазными «свободами» в сравнении с тогдашней Францией. Литература вступает в те времена того значения, которого не имела она никогда от начала своего зарождения на территории Англии. Не случайным является тот факт, что такие писатели, как Дефо, автор «Робинзона Крузо», Аддисон, тот же Свифт и другие принимают активное участие в политической жизни, что с их мнением считаются самые ответственные представители правительства, которые по возможности занимаются и себе литературной работой, как известный в те времена вельможа и меценат молодого Свифта Уильям Темпль или министр в правительстве королевы Анны и личный друг Свифта Болінброк и другие. Литература вышла за пределы «придворного искусства», каким она была во времена Реставрации. Писатель выступает теперь в роли общественного представителя, в роли учителя морали, смело обличает недостатки государственного аппарата и конкретных его представителей, опираясь на поддержку и сочувствие прогрессивной части общества. Одно слово, если эта историческая эпоха и не была, конечно, «золотым веком», и не могла уже быть за свой классовый характер, то все же это был период сравнительно «счастливый» в истории королевства. И не только в его специфических грехах и злочинствах надо видеть непосредственную причину или повод для той «ненавидячої» остроты, с которой обличал Свифт пороки своих современников.

То же самое надо сказать и про личные жизненные обстоятельства писателя.

Родившись в 1667 году в семье небольшого чиновника в сто-лице 4 Ирландии Дублине (хоть семья Свифта была английского, а не ирландского происхождения), будущий писатель довольно грустно прожил детские годы в обстоятельствах материальных лишений (отец умер в год рождения Джонатана), далее с материальной помощью дяди закончил он высшее образование в Дублинском университете, а затем отправился в Лондон искать счастья. Довольно быстро получил он должность секретаря у известного в те времена правителя Уильяма Темпля, что за нового режима находился уже в отставке и в выгодной и роскошной обстановке отдавался дилетантским студиям «наук и искусств», пользуясь славой образованного и гуманного человека. Имение его становится центром, где можно было увидеть и первых чиновников королевства и даже самого короля Вильгельма, сюда же появляются и выдающиеся представители [б] науки и литературы, как, например, предводитель английской классической литературы Драйден. Бесспорно, пребывание Свифта в знаменитом Мур-Парке, поместье Темпля, с его прекрасной библиотекой и избранным обществом было удачей, выдающейся «школой», как политической, так и литературной, для бедного, ничтожного и никому не известного юношу провинциала. Здесь написано было такие сатирические шедевры Свифта, как «Война книг», «Сказка бочки» и целый ряд других произведений. Здесь же произошло событие, которое сыграло определенную роль и в дальнейшей жизни писателя. Именно в Мур-Парке познакомился он с девушкой, что стала молчаливым, покорным и несчастным спутником жизни «чертова попа» (как позже шутя называли Свифта его литературные приятели) и получила бессмертие в дневниках Свифта под именем Стеллы.

Только после смерти Уильяма Темпля (1699 г.) оставляет Джонатан Свифт Мур-Парк и снова поселяется в Ирландии, но часто посещает Лондон. Свифт в это время - уже известный и признанный писатель. Памфлеты Свифта высоко возносят его авторитет среди таких выдающихся писателей того времени, как Стиль, Аддисон, Дефо, Поп и другие. Его сатирический талант ценят и в руководящих политических кругах того времени. Партия вигов, что пришла к власти в самом начале XVIII в., в лице главных своих вождей, как лорд Галифакс и лорд Соммерс, пытается затянуть Свифта в свои ряды. Вскоре Свифт становится влиятельным журналистом, человеком, к мнению которой считаются первые лица государства. Еще в большей степени возрастает его авторитет в политических кругах тогда, когда, после падения кабинета вигов в 1710 году, с которыми еще до того разошелся Свифт, политическая власть перешла к партии тори (крупных землевладельцев). Свифт становится советчиком видных деятелей королевства - министров Харли и Сент-Джона Болінброка. Свифт - посвящен во все сложные государственные и партийные дела, во весь лабиринт придворных интриг; не одно и не два решения большой государственной важности принято когда не по инициативе Свифта, то после его апробации. Однако Свифт не занимает какой-либо выдающейся должности в правительстве, он, как и раньше, ирландский священник и к своей Ирландии возвращается раз в раз, устав политической борьбой и турботним столичной жизнью. Это необычное возвышение человека, которая по своему социальному происхождению не могла иметь какое-либо значение в тогдашнем обществе, объясняется именно большим подъемом общественной роли литературы как важного фактора в политической и социальной борьбе. Своей «независимой» позицией литератора и публициста Свифт символизировал будто новую силу - силу печатного слова, право человека интеллекта, что имеет все основания требовать к себе уважения и внимания. [7]

Талантом Свифта восхищались, но еще больше боялись его. Боялись не только враги, но и друзья. Манера его поведения среди «великих мира сего» исходила из намерения показать им, что человек с умом и способностями, хоть и без титулов, имений и положения, имеет право на уважение к себе. Более того, такой человек бесспорно выше и значительнее, чем все те титулованные особы, что правят народами.

В целом же выразитель стремлений передовой мелкой буржуазии, Свифт был случайным «гостем» в рядах господствующих тогда политических партий виги и тори. И какая из этих партий, которые представляли интересы господствующих классов, могла удовлетворить Свифта с его острым пониманием недостатков и пороков государственного аппарата в сословном королевстве? Нет, он предпочел покровительствовать другим и таки немало помогал своими связями многим, в частности своим ирландским землякам, и, бесспорно, получал моральное удовольствие от сознания своей силы и власти, которая проявлялась именно в таких формах.

С 1713 года «ирландский пустынь» становится постоянным местом пребывания Свифта. Когда началась борьба между видными представителями партии тори и друзьями Свифта, Харли и Сент-Джоном, и когда Свіфтові не повезло помирить их между собой, он почувствовал, что авторитету партии приходит конец и что ему в Англии делать нечего. Свифт уехал В Ирландию на должность декана (настоятеля) Дублинского собора и остается здесь до конца своих дней - в 1745 году. Борьба между предводителями тори, как то и предусматривал Свифт, приводит к упадку партии. К власти приходит снова партия вигов; во главе вигов выступает Уолпол, непримиримый враг Свифта. Тем временем декан Свифт становится популярной народной фигурой в Ирландии как борец за национальные права угнетенных ирландцев. Знаменитые памфлеты, которые выходили под названием «Письма сукняра» и что в них он выступил против введения в стране английских медных денег, вызвали в народе такое негодование против пренебрежения автономными правами Ирландии, английскому правительству пришлось уступить. Всесильный министр Уолпол не мог даже отомстить на бунтівливому декану, потому что, как докладывал чиновник английском правительства в Ирландии, «для того, чтобы арестовать декана, нужно призывать не менее десятитысячный отряд войска». В этих и подобных этому случаях обострения политических отношений между англичанами и ирландцами Свифт выступает как неофициальная, но главенствующая фигура, которая представляла интересы ирландцев.

В этот же ирландский период его жизни написано и крупнейшее произведение - «Путешествия Гулливера», который вышел в свет в 1726 году и принес автору мировую славу. [8]

Читая на надгробии Свифта эпитафию, которую он сам составил:

«Здесь покоится прах

Джонатана Свифта,

Декана этой кафедральной

церкви,

И жестокое возмущение

Не может уже терзать его

сердце.

Иди, путник,

И подражай, если можешь,

Ревностного споборника

Мужественной свободы»,-

мы чувствуем правоту этих слов. Действительно, это мужественное сердце бойца терзалось и ятрилось в течение всей жизни, и не отдельные лица или обстоятельства причиняли ему боли, а что-то более направляло его мысли к критики и обличения - это то, что мы могли бы назвать «духом времени» и почему преданно служил Свифт до конца своих дней.

Эпоха Свифта была временем мощного умственного движения, который мы называем Просветительством, которое началось, собственно, за два века раньше, но достигло наибольшей силы именно в XVIII веке. Социальные и политические предпосылки Просвещения известны. Медленно падал феодализм, вироджувалося все то, что связано было с этой экономической формацией в политических, бытовых, нравственных, идейно-художественных отношениях. Теряла свою роль управляющей организации на идеологическом фронте церковь, падал авторитет абсолютной королевской власти, поднимались против своих извечных угнетателей угнетенные массы... Шел медленный, но непрерывный расписание всех моральных и политических надстроек. Также медленно очерчивались новые в те времена, еще не устоявшиеся формы общественных отношений.

Начиная с XVI века, Эразм Роттердамский, Томас Мор, Ульрих фон Гуттен, Рабле и другие представители гуманизма XVI века уже в полную силу провозглашают права освобожденного от всяких предрассудков разума как высшего судьи и арбитра в общественной и частной жизни человека. Двумя веками позже Дефо, Свифт - в Англии, Вольтер, Руссо, Дидро - во Франции и многочисленная армия других представителей нового идейного направления выступили как пропагандисты этой новой религии, «религии разума». Говоря о просветительский движение во Франции, где он начался хронологически позже, чем в Англии, Фридрих Энгельс дает исчерпывающую характеристику этого идейного переворота в Европе: [9] «Никаких внешних авторитетов какого бы то ни было рода они не признавали. Религия, понимание природы, общество, государственный строй - все было подвергнуто найнещаднішій критике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него. Мислящий розсудок стал единственным мерилом всего существующего. Это было то время, когда, по выражению Гегеля, мир был поставлен на голову, сначала в том смысле, что человеческая голова и те положения, которые она открыла посредством своего мышления, выступили с требованием, чтобы их признали основой всех человеческих действий и общественных отношений, а затем и в том более широком смысле, что действительность, которая противоречит этим положениям, была фактически перевернута сверху донизу. Все прежние формы общества и государства, все традиционные представления были признаны неразумными и отброшены, как старый хлам; мир до этого времени руководствовался самыми передсудами, и все прошлое заслуживает лишь сожаления и презрения. Теперь впервые взошло солнце, наступило царство разума, и с этого времени суєвір'я, несправедливость, привилегии и угнетение должны уступить место вечной истине, вечной справедливости, равенству, которая вытекает из самой природы, и неотъемлемым правам человека.

Мы знаем теперь, что это царство разума было не чем иным, как идеализированным царством буржуазии...»(1)

(1) К. Маркс и Ф. Энгельс. Произведения, т. 19. К., Держполітви-дал УССР, 1964, с. 185-186.

Эта характеристика касается французских просветителей, но ее можно, конечно, применить и английских просветителей.

Человек XVIII века познала наслаждение нового научно-экспериментального познания природы и человеческой жизни, прониклась гордостью за свой высокий дар понимать все, что ее окружает, и безграничной верой в силу и безошибочность своего интеллекта.

Лучезарный образ нового человека стал объектом пылкой агитации писателей нового времени. Все они - и Свифт, и Дефо, и Вольтер, и Руссо - прежде всего проповедники нового идеала, педагоги, философы, а потом уже писатели. Легко себе представить, какой варварской эпохой казалось им прошлое Европы, начиная со времен переселения народов, когда такое важное место в духовной жизни человека занимала религия. Но и современность, такая далекая от их теоретических побудувань, должна была поражать их, как жестокая антитеза к виплеканого и вимріяного идеала. Фанатики ума, они ненавидели свое время во всех его политических формах. С этой точки зрения нет большой разницы между «пессимистом» Свифтом и младшим его современником и сторонником «оптимистом» [10] Вольтером. Когда вспомним наиболее популярное произведение Вольтера, его повесть «Кандид», то мы согласимся, что она мало чем уступает «Путешествиями Гулливера» и другими произведениями Свифта остротой осуждение человеческой подлости, развращенности и лицемерию. Бескомпромиссность и радикальность осуждения того, что противоречило требованиям «здравого ума», показывает некоторую односторонность идеологии просветителей. Они не могли понять закономерностей исторического процесса, и это приводило их в заблуждение в прогнозах будущего. им казалось, что достаточно только того, чтобы разум возобладал над человечеством, и сами собой упадут стены старого растаможивался царства насилия и тьмы, и на развалинах его засияла новая государство разума, справедливости и добра. В этом «теоретизировании», оторванному от жизненной практики, заключаются черты ограниченности просветительской идеологии, обусловленные, собственно, эпохой, в которую они жили и творили. В пафосе отрицания, в ненависти к миру, созданного той трагической, по их мнению, случайностью, что называется человеческой глупостью и распущенностью,- вся сила просветителей, вся революционная вес их литературной, общественной и философской деятельности. Эта новая идеология породила своих борцов, пропагандистов, своих «святых» и «мучеников». И один из этих мучеников был декан собора св. Пат-рика в Дублине Джонатан Свифт. В конце концов, это новое мировоззрение, переворачивал все привычные к тому времени представления и традиции, по-разному проявлялся в его сторонников. Если Даниелю Дефо и Аддісону присуща была умеренная пропаганда новых идей и такая же осторожная критика современного, если им свойственна была вера в то, что реформами сверху можно добиться осуществления просветительской программы, то перед острым зрением Свифта раскрывались такие бездны подлости и никчемности, что ограниченный оптимизм и трезвость казались ему чем-то несерьезным и слишком уж вегетарианским.

* * *

Общим своим характером «Странствия Гулливера» относятся к тем сатирико-дидактических и утопических произведений, зародившиеся с развитием гуманизма в XVI веке и получили широкое распространение в эпоху Просвещения. Произведения Эразма Роттердамского и Ульриха фон Гуттена в Германии, Рабле («Гаргантюа и Пантагрюэль»), Депер'є во Франции, Томаса Мора («Утопия»), Френсиса Бэкона («Новая Атлантида») в Англии, Кампанеллы («Город солнца») в Италии представляют собой типичные образцы этой литературы в начале ее зарождения. Разница между ними лишь в том, что в некоторых из них первое место занимают утопические [11] элементы, концепции идеального государства, а сатира играет второстепенную роль, а в других на первом месте стоят сатирические образы современного писателю общества. И общее, что объединяет их,- это универсальность охвата жизненных явлений, фантастическая или аллегорическая канва сюжета и типажей, причем часто используются мотивы фольклора, в частности сказки (как то мы видим в произведениях Рабле, Вольтера, Свифта и др.). Давно уже доказано, что в формировании этого литературного жанра имели определенный вес и античные традиции, в частности сатирические произведения писателя второго века нашей эры Лукиана.

«Путешествия Гулливера» построено-в жанре морского путешествия (типичная примета большинства утопических и исторических произведений, что особенно набрали популярность во времена Свифта, когда уже распространились и реалистические произведения о заморские страны («Робинзон Крузо» Дефо). Роман разделен на четыре части, в которых рассказывается о четырех путешествиях врача, а потом капитана многих кораблей Лемюэля Гулливера. При реалистичных деталях морского путешествия, которые подаются в начале каждого раздела, описывается четыре фантастические страны, куда попадает путешественник, подробно отражаются обычаи и порядки людей, живущих в этих странах. Первое путешествие отбывает Гулливер в Лилипутии, населенная людьми-пігмеями, вторую - в страну великанов Бробдінгнегу, во время третьего путешествия он попадает к Лапуты, воздушного острова, и, наконец, в последнее путешествие - в страну лошадей - гуїгнгнмів - и подчиненных лошадям человекообразных егу.

Четыре части «Странствий» - четыре сатирические модификации человеческой ничтожности. В первой и второй частях - уменьшение физического роста человека является сатирическим средством уменьшения и того, что мы называем моральной и идеологической стороной человеческого существования; в третьей и четвертой частях - человек делится как бы на две самостоятельные существа, смешные и ужасные в своей односторонности. Если в жильцах Лапуты воплощается теоретический разум человека, в отрыве от жизненной практики, а потому слеп и беспомощен в своих метафизических спекуляциях и построениях, 1 то в отвратительных егу надо видеть воспроизведения инстинктов человека, освобожденных от цивилизационной «политуры». Это существа, которые не подверглись регулирующего влияния культуры и действуют или под влиянием внешней причины, или вследствие элементарных животных влечений. С другой стороны, метод физического борьба в первых двух частях производится способом антитезы: в Лилипутии герой выступает в роли наблюдателя жизни пигмеев, следовательно, этим мотивируется внимание автора к описанию человеческой ничтожности, как она проявляется внешне, то есть в политическом и в целом общественной жизни. [12]

В части второй, в стране великанов, путешественник сам оказывается в роли лилипута, встретившись с существами, что в сравнении с ними он кажется не больше букашку. Все чувства героя, все то, чем он по справедливости гордится, становится ничтожным в его собственных глазах, теряет свою ценность, и во многих случаях он сам себе кажется смешным и жалким. Итак, автор во второй части переносит внимание больше на внутренний мир человека, показывая ограниченность и относительность ее моральных ценностей. Правда, рядом с таким изобличением ничтожества человека-единицы, Свифт и в этой части, как и в дальнейших, еще с большим темпераментом, чем в первой части, говорит и о политические и общественные проблемы. Следовательно, вся человеческая жизнь показана в четырех сатирических измерениях и аспектах, показано так, что, как говорит гуманный король великанов, человечество представляет собой «племя уродливой черви, самой вредной из всей, которая только когда-либо ползала по земле».

Перед нами проходят картины придворной жизни, придворные интриги, заседание государственного совета, торжественные выступления короля перед народом, борьба политических партий, религиозные споры, война лилипутов с жителями соседнего острова и т. д.,- словом, все то, что можно увидеть в первой попавшейся буржуазной стране, в той же Англии времен Свифта. Но сколько гениальной изобретательности видим мы в этом уменьшении пропорции для того, чтобы показать ничтожность всего того, что пытается импонировать своим величием и мощью (!) император Лилипутии, который в своих манифестах громко называет себя: «украшение и ужас вселенной... властелин над всеми властелинами; самый высокий из всех сынов человеческих; то, что ногами опирается на центр земли, а головой касается солнца» и т. д., и оказывается в действительности жалкой істоткою, что выгодно умещается на ладони Гулливера, как и его славные воины, что устраивают рыцарский турнир на носовом платочке Гулливера, наброшенной на небольших патичках; как и вражеский императору Лилипутии флот блефускуанців, что его в полном составе затаскает на веревочке к берегам Лилипутии Гулливер и берет в плен... Или вспомним изображения военных парадов и различных публичных праздников с участием большой массы людей, что кажутся Гулліверові неким розворушеним комашником! Все это такое подобное к человеческой жизни и такое ужасное и никчемное именно через свою физическую скудность! В мире все относительно, и некоторые вещи, что их привыкли считать вещи первостепенной важности, совершенно перестают быть таковыми в наших глазах, когда мы на них посмотрим с новой и необычной позиции! Так думал Свифт. Тем сильнее должно поразить читателя жестокость, коварство и скудность жителей этой кукольной государства. [13]

Много веков идет в Лилипутии непримиримая борьба между «тупоковечниками» и «гостроконечниками» (то есть между сторонниками католицизма и протестантизма) за то, с какого конца надбивати яйцо при его потреблении - с широкой или с острого (такими в свете разума кажутся религиозные споры). Выдающиеся и уважаемые чиновники, чтобы подойти милости у короля или императора, приучаются ползать под палкой, прыгать через нее на образец ученых псов или танцевать на натянутом канате (это акробатическое искусство должно символизировать пути придворной карьеры при титулованных особах). Куклы-министры при дворе императора в Лилипутии начинают ненавидеть Мужа Гору, то есть Гулливера, именно за то, что он сделал ряд услуг императору и целому государству, и обвиняют его в государственной измене, причем его присуждают к легкой, по мнению императора и его советников, казни (именно - к ослеплению при помощи хирургической операции). К тому же эта кара прославляется как проявление высшей гуманности императора. Свифт, ближе чем кто-либо из просветителей знаком с «диалектикой» буржуазной дипломатии,- непревзойденный мастер в воспроизведении «дипломатической морали», в изображении искусства завуальовувати жестокие и деспотичные поступки громкими и пышными декларациями о гуманности, вибачливість императора к своим подданным. В Лилипутии, рассказывает Свифт, было уже известно, что когда император или его советники выступали с декларациями о гуманности монарха, то все со страхом ждали очередных жестоких репрессий. Гулливер, что спас Ліліпутію от нападения блефускуанців, отказался от участия в агрессии против этой страны. И этого было достаточно, чтобы все его услуги забыли, а самого спасителя Лилипутии обрекли на медленную смерть.

Во второй части, придерживаясь того же уменьшительного метода в изображении «законов государственного и международного права», автор заставляет пігмея Гулливера рассказывать королеве-великану, который совсем не понимает «макиавеллиевских принципов» классового государственного права, политические порядки в Европе, в частности в Англии. В этой части сатира Свифта возносится на более высокий уровень... Гуманного правителя великанов особенно возмущает жестокость европейцев, с которой они истребляют себе подобных людей во время войн, и их ужасная изобретательность в приготовлении орудий убийства. Обвинительная речь становится все загальнішою по мере приближения к концу романа и достигает своей кульминации в последней части, в тех эпизодах, где Гулливер рассказывает о человеческих войны лошадям, существам абсолютно моральным, для которых Гулливер - лишь в некоторой степени улучшенный образец отвратительных и презренных егу, что являются рабами в их стране. Острота сатиры достигается здесь не [14] «уменьшением планов», а «качественным» противопоставлением морально чистых существ жалким потворам, что в далекой стране, которая называется Европой, стали господствующей расой и, имея крупицу разума в сравнении с местными егу, употребляют его на служение своим ужасным инстинктам уничтожения, алчности и зависти. И в этой части центральная тема - война, что, как рассказывает Гулливер, начинается или из зависти одного монарха к другому, или из-за разницы в религиозных предрассудках; иногда возникает она из-за того, что между двумя королями начинается спор, кому из них надо захватить владения третьего короля, на которое они никакого права не имеют; иногда один принц начинает ссору с другим из опасения, чтобы тот не начал первый с ним войну, иногда войны объявляются через то, что враг слишком мощный, а иногда потому, что он слишком немощен. Признается время по вполне королевский и практикуется так же часто такой способ, когда король, вызванный соседом на помощь против обидчика, победив врага, сам захватывает землю и убивает, или засылает монарха, которого пришел защищать, и т. д. (в своих нападениях Свифт обнаруживает почти безграничную изобретательность).

Разоблачение абсурдности и протиприродності войны - вещь не новая в истории гуманистической мысли. Уже гуманисты XVI века, как, например, Эразм Роттердамский или Франсуа Рабле, с позиции «чистого разума» разоблачали абсурдность и противоестественность военных столкновений и войн вообще. Новое у Свифта - это глубокое знание дипломатической и политической «механики», что обуславливает кровавых военных распрей в классовом обществе.

В третьей и четвертой частях Свифт главное внимание уделяет рассмотрению нравственной и интеллектуальной жизни человека. Перед нами проходят многочисленные вариации человеческого тупоумства и никчемности. В век обожания ума Свифт со всей силой подчеркивает несовершенство человеческой науки, которая не опирается на жизненный опыт, на жизненную практику. Обычаи жителей воздушного острова, маньяков науки, что потеряли всякий интерес к реальной жизни, углубившись в разработку различных математических проблем науки в лапутянській академии в Лагадо, где решаются, например, такие проблемы, как превращение экскрементов на еду, выработки льда пороха, извлечения солнечных лучей из огурцов, строительство сооружений, начиная с крыш, вспашка с помощью свиней и т.д, дальше встречи Гулливера в Глабдабдрібі с тенями умерших, что рассказывают ему несусветные глупости, которые распространялись и распространяются филологами и историками о знаменитых людях прошлого (тени умерших ученых, как ехидно отмечает Свифт, держатся на приличной дистанции от жертв [15] их научной фантазии),- все это не что иное, как энергичная атака на современную Свіфтові науку во всех ее разветвлениях.

Защитник разума и науки, современник Ньютона, Свифт не разделяет наивного энтузиазма людей XVI века и некоторых своих современников по поводу того, что наука способна решить все загадки мира и что она приведет человека в ближайшем времени до идеальных форм общественной организации. Эти части романа является как бы ироническим отзывом на утопический роман XVI века Беко-на «Новая Атлантида», в котором воспевается всемогущество науки и рассказывается о том, что с дальнейшим ее развитием человек сможет преобразовывать всевозможные ненужные и малоценные вещи на объекты, полезные и необходимые ей в жизни.

Наконец, самая печальная часть произведения, апогей, до которого возвышается сатирический пафос Свифта,- это описание привычек и обычаев егу, этой ужасной пародии на человека во всех его моральных и физических особенностях. Как уже отмечено, снижение человека в этой части производится не уменьшением физических пропорций, а своеобразным сводом «высшей математики» духовной жизни человека до элементарных четырех действий арифметики, тонким и глубоким установлением генетической связи между сложными проявлениями психики цивилизованного человека с элементарными инстинктами человека каменного периода. Сатирическая сила изображения морально «обнаженной» существа достигается тем, что Свифт, проникшись идеями новой философии, которая рассматривает человека как продукт природы, с убийственной обстоятельностью показывает физиологическую общность между егу и человеком. Описание внешности егу относится к жестоких по своей острой иронии мест во всей книге. Егу - карикатура на человека, но в этой карикатуре чрезвычайно тонко схвачены черты сходства с оригиналом. То же самое надо сказать и об обычаях егу. Человеческая жизнь показана в таком зеркале, перед которым бледнеют все предыдущие средства «обижать» человека, до которых раньше прибегал Свифт. Егу - грязные, хитрые, жестокие и подлые существа. Когда пятерым егу бросить еды, которой было бы достаточно на пятьдесят человек, они, вместо того чтобы разделить ее разумно между собой, бросаются друг на друга, и каждый старается захватить себе целый кусок, причем едят они всякий хлам, к которому бы не прикоснулась другая приличная животное. Они любят разные никому не нужные камни и, получив их, старательно прячут от других, а потеряв, впадают в отчаяние, болеют, кусают и царапают тех, кто их пробует развлечь и порадовать...

Егу любят ссориться между собой и пытаются конечно заскочить своих врагов неожиданно; когда это им не удается, они устраивают драки между собой; между соседями часто поднимается [16] ссора и драка за первую попавшуюся мелочь, причем часто бывает так, что третий сосед «под шумок» присваивает себе ту вещь, за которую идет спор. Главарями егу бывают конечно самые отвратительные и самые жестокие из самцов егу; в этих «вождей» есть свои «близкие люди», на обязанности которых - лизать определенную часть тела главаря и приводить к нему самок егу. Все остальные егу ненавидят этих «близких людей» и при первой же возможности пытаются их уничтожить. Самки егу, увидев самца, начинают гримасничать, перекривлюватися, бежать, хоть их никто и не преследует, и прятаться в кусты с уверенностью, что их там разыщут; самцы егу время потребляют сок какого-то растения, от которого они очень возбуждаются, начинают выкрикивать дикими голосами песен и танцевать, лащитись друг к другу, потом драться, а в конце концов, плентаючи ногами, падают где-то в грязь и спят. Ни к чему серьезному они не способны, разве только носить грузы, если, конечно, их вынуждать к тому, ибо своей натуре это ленивые и байдикуваті существа.

И рядом с такой ужасной картиной жизни человеческого существа, «освобожденной» от украшений цивилизации, подаются красноречивые аналогии из жизни европейского общества, о котором рассказывает своему уважаемому хозяину-коню Гулливер, давая ему обильный материал для сопоставлений и сравнений. Из этих сравнений получается, что капризы какой-то знатной леди мало чем отличаются от привычек самки егу, что драка между соседями за первую попавшуюся мелочь очень отчетливо напоминает судебные обычаи Англии и других европейских стран, военные походы одного племени егу против второго очень похожи на войны, которые ведутся между людьми и о которых рассказывает Гулливер, и т. д. и т. д. Словом, аналогия проведена от начала до конца во всех деталях и мелочах, еще раз, сильнее, чем когда-либо в предыдущих разделах, провозглашено беспощадное осуждение человечеству. Все, чем живет человек, все формы общественного сожительства, все проявления моральных примет человека, прошлое и настоящее человечества, все, чем оно гордится и к чему стремится,- все обозначено чертами жестокости, умственной ограниченности, эгоизма и хитрости.

И однако эта безнадежная картина не доводит автора до безнадежных выводов относительно будущего человечества. Воспитать в человеке ясную мысль и чувство моральной ответственности за свои поступки, продиктованные хищническими инстинктами,- вот подспудная мысль автора книги, что по мере приближения к концу утверждается со все большей энергией рядом с тем, как все громче и грозными становятся обвинения сатирика. И прежде всего с особым вниманием преподносит Свифт вопрос о новом воспитания, которому предоставится значение всемогущей панацеи, что имеет [17]вылечить все нравственные пороки человека. Подобно своих предшественников - гуманистов XVI века (вспомним аббатство Телем в Рабле, соответствующие разделы из «Утопии» Томаса Мора, «Домашние беседы» Бразма Роттердамского и т. д. и т. д.), просветители, только с большей обстоятельностью и знанием человека, создают «педагогические утопии», достигающие своей кульминации в знаменитом «Эмили» Жан-Жака Руссо. Этот педагогический элемент занимает важное место и в «Гулливере». В конце концов, все они не так-то уж разнятся между собой, ибо цель у них одна - воспитать здорового морально и физически человека, человека-гражданина, человека, которому не свойственны склонности к роскоши и напрасной траты сил, человека активно и морально гармоничную.

В отдельных эпизодах из первой части, где рассказывается о воспитании детей в Лилипуты, в описаниях быта и обычаев гуїгнгнмів и в некоторых других эпизодах Свифт намечает систему идеального воспитания человека. Прежде всего он - сторонник общественного воспитания детей (в Лилипутии правительство отнимает детей от родителей и берет на себя полную ответственность за их идейное и физическое воспитание) и рационалистических методов обучения (в Лилипутии все сказочное и фантастическое вполне исключается из книг, с которыми имеют дело дети). Свифт агитирует за гармоничное сочетание физического и умственного тренировки, он особенно настаивает на том, чтобы детей приучали к коллективному общественной жизни (публичное соревнование гуїгнгнмів в присутствии уважаемых представителей рода), и требует, чтобы юношество привчалось к простому и активной жизни (опять же образа жизни юношей гуїгнгнмів). К тому же находим здесь советы давать детям прежде всего полезные знания, а не забивать головы всяким ненужным хламом.

Педагогические рецепты Свифта, как и других просветителей, отличаются от гуманистической педагогики XVI века одной отличительной чертой: в них подчеркивается требование дисциплины, ограничивает свободу индивидуума на пользу общественности, в то время как на заре буржуазного гуманистического движения в XVI веке лозунг неограниченной свободы для индивидуальности пользовалось большим успехом; вспомним хотя бы надпись на воротах аббатства Телем в Рабле (этой идеальной институты, где воспитывалась молодежь): «Все позволено». В романе Свифта показано «плоды» такого или подобного воспитания. В Лилипутии, например, существует такой обычай, что суды рассматривают не только уголовные процессы и привлекают к права каких-то преступников, но и отмечают на память потомкам отдельные факты героизма, великодушия, самопожертвования и т. д. Королевство великанов - это образок идеального государства, во главе которой стоит добрый великан, этот сказочный царь Горох, который не [18] знает, что такое захватническая война, не держит постоянной армии, а в своей государственной практике не знает, что такое дипломатическое и бюрократическое крючкотворство, с негодованием отвергает утверждение Гул-ливера, что для правителя требуются особая подготовка и природные способности. По мнению короля великанов, здравый ум и гуманные чувства - вот все, что требуется человеку, которому суждено править другими людьми.

Наиболее обстоятельно эти черты идеального общественного строя воспроизведено в четвертой части, в образках жизни гуїгнгнмів. Спартанская простота, общительная приязнь и абсолютная искренность являются типичными чертами взаимоотношений этих простых и благородных животных. В языке гуїгнгнмів нет слов, означающих «ложь», «зависть», «коварство» и др. Мы немного посміхаємось, когда читаем, что чувство приязни господствует здесь над более интенсивными аффектами, как любовь, страсть и т. д. Женятся здесь не из любви, а из соображений пользы и необходимости. Выбирая себе подругу, обращают внимание не столько на собственные чувства, как исходят из соображений целесообразности. Всякие пошлые чувства, ревность, измена и т. д. здесь неизвестны. Искренняя приязнь .между супругами не мешает тому, что потеря (смерть одного из них) воспринимается вторым спокойно, как вещь естественная. Словом, «ум» - основной принцип сосуществования в этом идеальном обществе, поэтому и кажется оно нам несколько искусственным, слишком методическим и немного скучным. Но, перечитывая эпизод вынужденного отъезда Гулливера из страны лошадей, описание безграничного горя, которое охватило его на одну лишь мысль, что он должен возвращаться к цивилизованным егу, почти трагические ноты, которые чувствуются при обрисовке отвращения к людям, даже к близким, после того как он вернулся из фантастического острова лошадей, мы чувствуем, какая вера таилась в сердце сурового декана, которая дорога была ему мечта о гармоничном человеке и какая нежная была его любовь к попранной им человечества!

* * *

Творчество Свифта-сатирика представляет определенный шаг в развитии не только английского, но вообще европейской литературы. Охарактеризовать особенности сатиры Свифта во всех ее разнообразных проявлениях - вещь невозможная в небольшой статье. Можно, конечно, остановиться только на основных ее особенностях.

Первое, что является индивидуальной приметой произведений Свифта,- это их сатирический «пафос», с которым нельзя поставить рядом ни тонкую иронию современника Свифта - Вольтера, ни, тем более, до некоторой степени его наследника в английской литературе - Лоренса Стерна. Характерной чертой этого пафоса является подчеркнутый риторизм, [19] энергичное стремление любой ценой навязать читателю свою оценку того или иного факта при помощи безупречно развернутой системы «логических» аргументов, причем сатирик наступает тем . настойчивее, чем абсурднее и более парадоксально утверждения он отстаивает. Противоречие между этой энергией выражения и абсурдностью основной мысли и производил наибольший эффект в сатирических произведениях Свифта.

Непобедимость этой «аргументации» именно в том, что Свифт принимает острейшей формы доказательства «от противного». Доказывая со всем темпераментом правильность какого-то абсурдного утверждения, привлекая к этому тяжелую артиллерию логических доказательств и словесной диалектики, он добивается противоположного эффекта - раскрытия абсурдности того явления, которое он будто бы защищает.

Обращаясь в предисловии к своим читателям от имени Гулливера, Свифт сразу становится в позу человека, который даже предположить не может, что найдется кто-то, кто не поверит тем фантастическим приключениям, о которых рассказывается в четырех книгах «Странствий».

«Если бы суд вху могли хоть немного повлиять на меня, то я имел бы веские основания жаловаться на дерзость некоторых критиков, которые утверждают, будто книжка про мои путешествия - лишь плод моего воображения, и даже позволяют себе намеки, якобы гуїгнгнми и егу так же нереальны, как и жители Утопии. Однако должен признаться: мне никогда не приходилось слышать, чтобы хоть один егу имел наглость отрицать существование жителей Лилипуты, Бробдінгрегу (это слово следует произносить именно так, а не как ошибочно напечатано: Бробдінгнег) и Лапуты или опровергать факты, которые я сам рассказал про эти народы, ибо истина здесь. настолько очевидна, что сразу же убеждает всякого читателя».

А в предисловии будто от издателя рукописи «Гулливера», его родственника Симпсона, еще добавляется:

«Во всем, бесспорно, чувствуется правда, и не удивительно, ибо автор так прославился своей правдивостью, что среди его соседей в Редріфі, когда кого-то в чем уверяли, стало словно за поговорку говорить: «Это такая же правда, как будто сам мистер Гулливер сказал».

Итак, здесь наложены все возможные «аргументы» - логические и психологические - для доказательства того, что все, о чем рассказывается в романе, «истинная правда».

Дело в том, что эта манера доказывать абсурдность любой тезисы всегда имеет целью раскрыть читателю какую-то тяжелую и глубокую истину, что находится на «противоположном полюсе» от возвышенной сатириком тезисы. Ирония, пронизывает эти логические «аргументы», неизбежно приводит читателя к выводу, что Гулливер, к примеру, действительно-таки правдивый человек, что сомнение в правдивости всего [20] того, что он рассказал,- действительно-таки оскорбление для него, потому что человеческая жизнь - это и есть, собственно, царство ииуя, а обычаи егу - это же в определенной степени правдивое воспроизведение человеческого существования. Особенно горечью и остротой тона дует от тех мест романа, где доказательством от противного утверждается какая-то моральная максима для внимания читателей. Рассказывая о том, как Гулливер выезжал из страны лошадей, Свифт так воспроизводит сцену прощания с конем, у которого жил Гулливер:

«...Я второй раз попрощался с хозяином; и когда я хотел протянуться перед ним на земле, чтобы поцеловать ему копыто, он сделал мне одолжение и осторожно поднес его к моим губам. Мне известно, как упрекают меня за то, что я вспоминаю эту подробность. (Читатель «догадывается», что Гулліверові упрекали за излишнюю униженность перед лошадью, какой бы там он не был. Свифт, зная, что читатель ждет чего-то подобного, сразу бьет в цель.- А. Ш.). Моим обмовникам кажется невероятным, чтобы такая значительная лицо обнаружила столько чести какому-то никчемному егу. Не забыл я и того, как некоторые путешественники любят кичиться необыкновенной лаской, проявленной к ним. Но если бы эти недоброжелатели были лучше знакомы с благородным и милым нравом гуїгнгнмів, то они быстро изменили бы свое мнение».

И это, конечно, не желание поразить читателя неожиданностью, это Свіфтова форма иронии, в которой со всей искренностью оказывается возмущение с моральной испорченности человека.

Иногда Свифт прибегает к не менее непобедимого способа убеждать читателя, заранее навязывая ему согласие с автором в вопросах, что, по его безапелляционным заявлением, никакой дискуссии, собственно, не подлежат,- такие они очевидны и неоспоримы. Так, например, 'рассказывая о том, как лилипуты отобрали у Гулливера между другими вещами часы, Свифт приводит эпизод, как по приказу императора местным ученым поручено было рассмотреть эту непонятную вещь и сделать свои выводы о ее назначении. Читателю нетрудно будет представить себе, которые противоречивы и далеки от истины мнения было высказано по этому поводу, хотя, откровенно говоря, я не все их хорошо понял».

По-новому использует Свифт для своих сатирических задач и манеру применения различных пропорций в физическом росте персонажей, если сравнивать с Рабле, у которого он позаимствовал это средство. Если для великого писателя рассвета Ренессанса исполинский рост Гаргантюа и Пантагрюэля служит поводом для изображения различных гастрономических надуживань (огромный аппетит Гаргантюа) и веселых приключений персонажа (Гаргантюа снимает, например, колокола с колокольни собора Парижской богоматери и вешает их на шею своей кобыле), то эти сцены, написанные в духе [21] народного юмора, звучат как радостный гимн здравому человеческому телу, как безоглядная реабилитация плоти, как выступление против сторонников средневековой аскезы. У Свифта эти соответствия выглядят далеко не так невинно, как у его предшественника, хотя в некоторых разделах, особенно во второй части, встречаем и эпизоды, выдержанные в тоне Рабле. В основном же этот метод у Свифта используется для разоблачения человеческой ничтожности, как об этом было упомянуто выше. Описывая физический рост императора Лилипутии, Гулливер записывает между прочим: «...Он почти на мой ноготь выше всех своих придворных». Излагая содержание составленного придворными протокола о вещи, найденные в кармане Гулливера, рассказчик приводит следующее: «В правом кармане... найдено только большой кусок плотного полотна, который мог бы служить ковром для парадной залы дворца Вашего Величества» (то есть носовой платочек Гулливера.- А. Ш.) и т. д. и т. д.

В этой силе иронии, в ее энергии ощущается фанатичная вера в правду того дела, во имя которой Свифт наносит смертельные удары всем тогдашнему обществу. В суровости разоблачения, в непобедимой устремленности к одной цели нетрудно распознать суровую энергию предшественников Свифта, героических пуритан с их памфлетами, направленными против развращенного общества. В его произведениях слышим мужественные ноты борца, памфлетиста и великого поэта Джона Мильтона: и сама непобедимая логика, тот же пафос, та же смелость, с которой до конца доказывается тезис и называются вещи их собственными именами. Разница только в том, что Мільтону неизвестна ирония, его обуреная оказывается просто и непосредственно в проклятьях и анафемах, тогда как Свифт побивает своих врагов мощным оружием смеха.

И вместе с тем этот суровый памфлет на человечество написано в жанре интересного приключенческого романа, который захватывал и теперь захватывает молодого читателя, что и теперь в список книг для детского чтения стоит на одном из первых мест. Надо, правда, сказать, что «Путешествия Гулливера» написано неравномерно. Элементы приключенческие развернуто в первых двух. книжках, которые составляют с художественной точки зрения наиболее викінчену часть произведения, тогда как в третьей и четвертой частях дидактика и сатира господствуют над всем остальным. Кстати, ирония не помешала писателю придать этим приключенческим элементам художественной завершенности, и именно они придают произведению особой художественной выразительности. Если для утопистов и сатириков эпохи Возрождения «морская прогулка» составляла условную схему, очень удобную для сатирических и дидактических задач (чем же другим можно считать путешествие в страну «божественной бутылки» у Рабле или путешествие к Утопии в Томаса Мора?), то у Свифта путешествие [22] Гулливера, что имеет ту же сюжетную функцию, приобретает нового художественного качества, которой мы не встречаем в предыдущих произведениях.

В этих описаниях приключений обозначаются черты нового реализма, который его обнаружил впервые в европейской литературе Дефо в своем «Робінзоні», положив начало литературного стиля, что пришел к своему завершению в литературе XIX века. Это исключительное внимание к детальной и правдивой фиксации бытовых фактов, окружение, среди которого действует персонаж, причем точность и правдоподобность наблюдения становится основной целью писателя. С этой точки зрения автор «Гулливера» идет вполне следам Дефо и вовсе не отрицает его. Достаточно присмотреться внимательно к вступительным и конечных эпизодов каждой из четырех частей романа, где рассказывается, как Гулливер собирается в очередную экскурсию, а потом о его возвращении к родному краю, чтобы наглядно убедиться в большом родстве между «Гулливером» и «Робинзоном»: и сама внимательность к детальному описанию, такое же подробное знание судоходной и морского дела.

Но не только это «обрамление» выдержано в духе нового реализма. Самое интересное то, что и при описании фантастических стран, куда попадает Гулливер, автор с исключительной изобретательностью пытается сохранить манеру правдивого рассказчика при отображении самых невероятных ситуаций. Тем-то в бесконечных приключениях Гуллівера. подчеркивается наиболее вероятное и правдивое, что можно найти в самых фантастических вещах. Все эти приключения подан в духе «реалистической фантастики», что и придает произведению непобедимой привлекательности, которая покоряет не только малого, но и взрослого читателя.

С какой обстоятельностью и с каким знанием дела описывает технической Гулливер, как он, например, изготовил орудие для того, чтобы пленить вражеский лилипутам флот, и как он потом с помощью крючков заарканил вражескую «армаду», или описывает, как построено было для него помещения во время пребывания в стране великанов. Здесь не забыт ни одной технической детали, которая должна дать законченное представление об объекте во всей его конкретности. Фантазия автора во всех этих случаях проявляет чудеса изобретательности, но почти никогда не сходит с реальной почвы. Вполне реальные вещи проецируются в несколько необычные обстоятельства и с гениальным мастерством показываются так, как они выглядели бы при этих обстоятельствах.

Особенно много эпизодов в «Путешествии Гулливера», как и в «Робінзоні», связано с практической работой человека. Научный дух эпохи Просвещения дает почувствовать себя в полной мере и в «Путешествии Гулливера», даром что Свифт с такой дошкульністю высмеивал физиков, химиков и представителей других ответвлений [23] естествознания. Надо только обратить внимание на то, с какой математической точностью описывает Свифт соотношение физического роста Гулливера к росту лилипутов и великанов и как скрупулезно он вычисляет разницу в масштабах их жизненных потребностей в соответствии с их диспропорции, с какой внимательностью отмечает то, что мелкие существа в связи с незначительным своим ростом могут рассмотреть своими глазами вещи, которых не может увидеть глаз великана. На этом основании «др доказывает, что в стране великанов Гулливер рассматривал человеческое тело как будто через стекла микроскопа, и незаметные язвы и неровности кожи превращаются в страшные бугры и уродливые наросты. Словом, он научно, но со всей конкретностью художника показывает объект в определенных необычных обстоятельствах... Присматриваясь к тому, с какой изобретательностью он изображает механику движения острова лапутян и подобные тому вещи, мы должны согласиться, что в этом романе уже накреслюються мотивы будущих утопических произведений XIX-XX веков на образец романов Жюля Берна и Уэллса.

Даже в многочисленных юмористических приключениях второй части, так уместно смягчают жестокость сатиры в других частях произведения, в тех происшествиях, где пигмей Гулливер за свой малый рост попадает в разные трагикомические ситуации (потопання в весе со сливками, неприятность с коровьими кизяками и т. д. и т. д.), Свифт соблюдает соответствии с «теоретически взятых» реальных возможностей и законов природы. Читая эти замечательные разделы, мы все время находимся в сфере точно зафиксированных наблюдений в сфере «законов природы», но воспроизведенных сочно, с большим литературным умением.

Произведение Свифта открывает вместе с «Робинзоном Крузо» новую страницу в развитии европейского реализма.

Проф. А. ШАМРАЙ

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: А. Шамрай Джонатан Свифт и его произведение (1983)

СОДЕРЖАНИЕ

1. А. Шамрай Джонатан Свифт и его произведение (1983)

На предыдущую