lybs.ru
Сколько украинцев, по давней традиции, искали удачи в развитии чужих государств?! / Иван Драч


Книга: Публий Папіній Стаций Сильвы Перевод Н. Зерова, В.Маслюка


Публий Папіній Стаций Сильвы Перевод Н. Зерова, В.Маслюка

© Statius

© М.Зеров, 1966; В.Маслюк, 1975

Источник: Древняя римская поэзия в украинских переводах и переспівах. Л.: Мир, 2000. 328 с. - С.: 276-281.

Сканирование и корректура: Aerius, SK () 2004

Содержание

О Стация

Книга IV

5. Септимію Северові

6.

Книга V

4. Сон

Публий Папіній Стаций (примерно 40-95 гг.)-талантливый поэт классицистического направления. Он автор героической поэмы «Фіваїда», построенной на мифических казаннях о войне сыновей Эдипа за власть и о походе «семи против Фив», что уже были поэтически разработаны греческими трагіками. Стаций во многом подражает эпические традиции Гомера и Вергилия, в частности во второй своей (незаконченной) поэме «Ахіллеїда», однако, ему не хватает чувства меры в описаниях событий, в мифологических моментах, риторическом пафосе и т.д.

В средние века эпизоды из этих поэм нашли некоторый отклик в «Божественной комедии» Данте. Стаций здесь встречает Вергилия и приветствует его как своего учителя («Чистилище», XXI, 94). В эпоху Возрождения Ариосто («Неистовый Роланд») и Тассо («Освобожденный Иерусалим») кое-что заимствуют из его поэм.

В Стация есть немало и небольших «случайных» стихов, изданных им в пяти сборниках под названием «Сильвы», то есть «Леса»» - в смысле: всякий по мотивам литературный материал и различные импровизации, которые еще не завершены. В этих стихах интересные бытовые черты римской богатой верхушки и придворных кругов императора Домициана, их зрелища, праздники, банкеты, описания вилл и произведений искусства и др.

Сквозь чащу этих «Лесов» прорывается лирическое чувство, как вот в поэзии «Сон», которую мы приводим далее.

КНИГА IV

5. СЕПТІМІЮ СЕВЕРОВІ

Малым достатком искренне доволен,

Из окрестностей Альбы, святынь полной

Тебя, мой Севере храбрый,

Звоном чужих мне струн поздравляю.

Уже холод зимний прочь змандрував от нас,

Каждый раз высшим солнцем преодолен;

Уже стихло море, сияет небо,

Уже Аквілони грозные минулись.

В новом уборе везде кучерявіють

Деревья нежные. Повсюду - птичье пение,

И вновь звучат сожалению и радость,

Что німували в душе зимой.

И вновь я рад полем, одиночеством

И собственной крышей бедным, задымленным,

Так же здесь живым и добрым Вакхом

Пенятся кубки мои кипучие.

И пусть отар не слышу здесь блеяние,

Ни скота могучего рыка,

И пусть на зов мой же лишь

Отвечает эхом поле,-

Я все же люблю, как отчину свою,

Этот угол гостеприимный: здесь-мой звонкий стих

Царица войн, страшная и мужественная,

Укрыла дарами рук владичних.

А ты еще, дружище, хочешь развеять

Мою понурість и развеселит меня.

Языков Кастор, пристально ухом ловишь

Малейший Звук, малейшее огорчение.

Неужели же такого нам родил тебя

Ливийский берег (пусть же он красує

Индийским жатвой и сабейським

Пусть кінамоном сладким дышит).

Никто не верит, что не на римских ты

Холмах вырос, дружище Септімію,

И после родных лон устами

Не припадал к источникам латинских.

Ибо действительно, кто ты? Едва прибыл в Рим,

А уже ни следа удачи пунійської,

Нет коварства. Родным сыном

Ты проплываешь по водам Тибра.

Среди нащаддя пышных сенаторов

Узким и скромным сияешь ты пурпуром.

И все же заметен ты, ибо делом

Патриціанське являєш сердце.

Твой разговор, фигура и облик твой -

Все вместе свидетельствует: римлянин, римлянин

В Риме уже в наших рядах

Славной Лібії лучший вицвіт.

Твой голос любит форум привередливый:

Его чарует твой неподкупный дар,

Ножен твоих обоюдоостро лезвие

Всегда готово служить друзьям.

И сам ты любишь тихая сельская жизнь,

То в имении возле дидычные Вэй,

То в густых рощах латинских,

Или в заманчивых Сабінських горах.

И там в прозе тонешь ты творчества,

Дальний метрам, но вспомни меня

И в ответ сыграй на лире,

Что задремала в твоем одлюдді. [278]

6.

Совсем заботы отложив, и Феб мне также дал покой,-

Сам я без дела пошел между колонн ограждения пройтись,

День уже угасал, и меня пригласил на ужин добро

Віндік. К сердцу пришлась мне и незабываемой будет

Вечно она. И не ели мы лакомств, дорогих для желудка,

Также закусок, привезенных из разных стран, не было там,

И не пили в него вин, стоящих за годами в подвалах.

О жалкие, кому важно знать, в чем разница

Между журавлем, что зимует в Родопах, и птицей из Колхиды,

Внутренности гуся которой жирнее, и чем лучше

Туський кабан от умбрийских или на которых растут травах

Устрицы нежные! Нас настоящая любовь, геліконські разговоры,

Шутки и смех зимнюю ночь заставили мило провести,

Сон отгоняли сладкий они от глаз безустанку,

Пока не выглянул утренний Кастор с полей елисейских,

И над вчерашним столом улыбнулась жена Тифона.

О, какая великолепная ночь! Ты бы стала тірінфською ночью!

Лишь ерітрейський Фетиды вот камень - твоя награда!

Нам не забыть тебя, и пусть вечным будет твой гений!

Тысячу там я увидел фигур из слоновой кости,

Из бронзы и воска,- казалось, вот-вот они все заговорят.

И кто мог бы соревноваться с точностью Віндіка глаза,

Чтобы познавать так быстро художников древних скульптуры

И неподписанным произведениям творцов имена определять?

Здесь тебе бронза, умного Мирона довгая мечта,

Есть здесь и мрамор, жизнь дал художественным резцом сам Пракситель,

Кость слоновую покажет, шлифованную пальцем пісейським,

Также эти произведения, которым Поликлет в своих печах дал душу,

Линию, что вам она предаст руку художника Апеллеса:

Это отдых его, когда лиру свою он відложить;

Сильная любовь его тянет к этому из пещер аонійських.

Среди всего однако пленил мое сердце больше

Гений - хранитель этого ужина - сын Амфитриона.

Долго не сводил глаз и не мог насытиться видом:

Произведение был замечательный, и величие ютилась в малюсенькой форме!

Бог был, бог! Он, Лісіппе, тебе дал взглянут на себя,

Чтобы в небольшом образе величие его чувствовалась.

Хоть это чудо искусства в одну стопу только величиной,

И, однако, взглядом зміривши тело, ты мог бы сказать:

Грудь глазу задушили немейского льва, который уничтожал

Повсюду все, его же руки держали убийственную дубину

И на корабле аргонавтов ломали подряд все весла.

Вот как большой обман в малом помещается форме!

О, что за ловкость руки, опыт здесь действительно обнаружил

Ученый художник, что украшение стола создал так искусно

И одновременно вложил в нее он величие и славу великую. [279]

Даже тельхіни в своих пещерах где-то на еде высокой,

Даже омерзительное Бронт, ни лемносець, богов оружия мастер,

Справиться совсем с таким не смогли бы маленьким кусочком.

Взгляд его не печальный, не чужой для розпутних банкетов.

Именно такого увидели бедная хижина Молорха,

Удивления достойна, и жрица Тегее в роще Аллее.

Забран тоже он таким из етейського костра в небо,

Пил он, веселый, нектар там, хоть грустно смотрела Юнона.

Кроткий взгляд у него, словно от искреннего сердца,

Рад к столу приглашает, в братской руке держит бокал,

Вторая же рука помнишь о дубину, сидит он накрыт

Кожей льва из Немеи на скале твердой и высокой.

Произведения священного судьба достойна. Обладатель пеллейський

Имел божество это у себя, украшение веселых пиров.

Везде он его с собой возил и на восток и на запад.

Ставил с любовью на стол он рукой, которой короны

Он отбирал и давал, и большие города тоже опустошил.

Всегда вдохновение давало ему божество это до битвы,

Он же о добычу ему все рассказывал как победитель,

Или как индейцев закованных вывел от Бромія умело,

Или как стену Вавилона пробил своим копьем большим,

Или как страну Пелопа и свободу пеласгов войной

Уничтожил он. Говорят, что из целого ряда этих подвигов только

Он за один, за фиванский триумф, стал просить прощения.

А когда судьба положила конец его подвигам славным,

И как вино пил смертельно, как смерть его облаком покрыла,

И как лицо любимого бога изменилось, и бронза

Покрылась росой, то ужас охватил на последнем пиру.

Потом этим украшением странной назамонійський

Царь владел; всегда жертвы могущественному богу приносил

Он, Ганнибал, царь жестокий, рукой своей и изменчивым

Гордый мечом. И бог возненавидел его за пролитую

Кровь итальянских племен и пожары страшные домов римлян,

Хоть он в жертву ему составлял еду и лінейські подарки.

Богу этот лагерь преступный ненавистным стал и угнетающим,

А особенно тогда как безбожный огонь в Сагунті

Замок его поджег, этим презрев храмы и здания,

И охватила народ благородная ненависть к нему.

Да и после смерти вождя из Сидона эта редкая бронза

Тоже не попала в дом плебея; отделкой Суллі

Долго была на пирах. Привыкла эта славная скульптура

До знаменитых пенатам и к родовитых хозяев.

Также и сейчас,- если еще на обычаи смотрят наши

И сердце боги,- не дворец, не в царя тебе честь, тірінфійче,

Честный и достойный человек - теперь твой хазаїн, и вечные

Давней дружбы законы ему; это Вестин знает хорошо,

Что в цветущем возрасте до предков своих он отошел. [280]

Вот и скучает по ним он ежедневно и еженощно, несчастный,

Только живет он объятиями тени, ему дорогой.

Здесь ты нашел себе, сын Алкея, сильнейший из богов,

Радостный покой. Не войны ты видишь, не жестокие битвы,

Видишь венки здесь, и лиру, и лавр, дорогой для поэтов.

Здесь споет тебе торжественно аэд свою песню

О огромный ужас в Трое и в гетских городах, и как Стімфал,

Снегом покрыт, и мокрый хребет Еріманфа дрожали

Перед тобой, а также обладатель іберського стада

И мареотийський судья в своих алтарях беспощадных.

Будет петь он, как к Аиду и оттуда пробрался

Вынес ты добычу свою и о скифских девушек и ливийских.

Нет, в песнях так прославить царь македонский не смог бы,

Ни Ганнибал тебя дикий никогда, ни голосом грубым сам Сулла.

Даже, Лісіппе, и ты, что сделал эту скульптуру, наверное

Сам не желал бы, чтобы другие оценку тебе дали глаза.

КНИГА V

4. СОН

Что я тебе задолжал, найласкавіший среди бессмертных?

Почему ты меня обминаєш своими дарами,

Ласковый сне? Все в мире молчит, звериная и птичья,

И корни деревьев делает вид, будто спит тихомирно.

Плеск не тот реках и на море глухое нарекания

Стихло - соленая гладь пригорнулась к берегу плотно.

Седьмая уже возвращается Феба, а измученные глаза

Еще не сомкнулись; седьмой угасает на небе пафійське

Свет, и седьмая Звезда, на мою жалобу милосердная,

Холодной кропит росой утомленные веки тяжело.

Откуда я сил наберу? Не стерплю я, если бы даже я был

Тисячоокий и мог, словно Аргус, смотреть посменно

И ни минуты не жил полнотой чувств життьового.

Так, а где-нибудь эту ночь, такую невыносимую для меня,

В нежных объятиях любовники гонят тебя, сне живодайний.

Оттуда ко мне приди и когда я, несчастный, не могу

Глубже в твое забвенье окунуться (пусть того молят

Другие счастливцы), - хоть прутиком слегка коснись меня,

Край приголов'я схились и пройди на цыпочках надо мной.

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Публий Папіній Стаций Сильвы Перевод Н. Зерова, В.Маслюка

СОДЕРЖАНИЕ

1. Публий Папіній Стаций Сильвы Перевод Н. Зерова, В.Маслюка

На предыдущую