lybs.ru
Не купана в чужой крови и воля стоимости не имеет. / Степан Горлач


Книга: Герт Нюквіст Трава ничего не прячет Перевод Ольги Сенюк


Герт Нюквіст Трава ничего не прячет Перевод Ольги Сенюк

© G. Nyquist, Stille som i graven, 1981.

© Е. Сенюк (перевод с норвежского), 1988.

Источник: Трава ничего не прячет (Скандинавский детектив). К.: Молодежь, 1988. 400 с. - С.: 238-398.

Сканирование и корректура: SK, Aerius (), 2004

Письмо от Люси Лунде пришел с утренней почтой. Я прочитал его на большой перемене, сидя в учительской.

Письмо было размашистое, наклонено в левую сторону, лишенное индивидуальности. В письме было много грамматических ошибок, а еще больше громких слов.

Люси с удовольствием вспоминала нашу последнюю встречу, жалела, что давно меня не видела, позволила себе спросить, как мне живется, и имела большое удовольствие пригласить меня на обед в понедельник 8 января. Она была мне искренне предана др.

Люси Лунде...

Когда мы учились вместе в реальной школе, она всегда напоминала мне девочку с примулой из дешевого рисунка: белокурая, розовощекая и пухленькая. Разница была только в том, что девочка из рисунка смотрела преданно синими, словно подснежники, глазами, а глаза Люси никогда не были отданы, ни похожи на подснежники. Ребята из нашего класса тогда этого не понимали - все мы были безумно влюблены в нее. Однако Люси цілилась выше, одноклассники ее не интересовали.

Но ее претензии никогда не соответствовали здравому смыслу - если в Люси вообще был здоровый глузд. ее словно магнитом притягивало к себе все блестящее. А известно же, оно не всегда золото. К тому же Люси имела необыкновенный талант прораховуватись.

Потом она пошла своим путем, сдав кое-как экзамен за реальную школу, и я ее видел редко. ее приняли в хор Норвежской оперы. А с годами начали давать и небольшие роли.

Она принадлежала к тому типу женщин, что навевали молодым сладкие мечты, а старым - похотливые фантазии.

Бывая в опере, я всегда следил за взглядом Люси, она со сцены живо шарила ним по залу, оценивая публику в первых рядах. Так смотрят дети, прикидывая, который из пакетиков под елкой самый лучший.

Наконец она нашла свой лучший пакетик. Оказалось, что в него был завернут полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, владелец необъятных лесов в Естфолі, крупнейшей коллекции серебряных бокалов и большого, мрачного дома на склоне Голменколена. [238]

Чего полковник Лунде сошел с ума, не трудно было догадаться: в шестьдесят лет он еще надеялся полакомиться марципановой булочкой с кремом и вишнями. Он был женат, однако разводиться не пришлось. Его жена, всегда была настоящей дамой, вовремя отдала богу душу.

И вот новая жена полковника Лунде прислала мне высокопарного письмо с приглашением на обед.

Но под своей подписью она добавила двое предложений обычным языком. Видно, какая-то внезапное нашествие чувств побудила Люси написать их уже тогда, как она вкладывала письмо в конверт:

«Приди непременно. Я боюсь».

Мрачный дом полковника Лунде поднимался сероватой призраком в январском сумерках. Я минуту постоял, глядя на него.

Я его хорошо помнил еще с детских лет. Тогда он казался мне роскошным - фронтоны, напуски, надстройки, окна разной величины, башня над чердаком.

Сад, напротив, оказался обратно пропорциональным тогдашнему моему представлению о нем. Когда я был парнем, он казался мне просто большим садом вокруг роскошного полковникового дома. Теперь я увидел, что это очень большой сад вокруг мрачного полковникового дома. Огромный, с высокими, лохматыми елями. В их кронах легонько шелестел ветер.

Было ровно пять часов. Я позвонил в дверь. Мне открыли, и я просто взглянул в большие зеленые глаза. В зеленые глаза на узком девичьем лице. Черная челка нависала на брови, а остальные кис рассыпалась по плечам. Девушка была тоненькая и высокая. Моя мать назвала бы ее долговязой.

- Доцент Бакке? - спросила она.

- Да.

- Я дочь полковника Лунде. Заходите. Дайте мне ваше пальто.

«Дочь полковника Лунде». В ней есть какое-то имя! А все равно она сказала «дочь полковника Лунде». Я начал догадываться, кто хозяин в этом большом, мрачном доме.

Девушка повела меня через просторный холодный вестибюль. Я заметил только випхану лосячу голову на одной из стен. Мы зашли в гостиную.

Она была замечательная.

Я молниеносно сопоставил поколения и стили и пришел к выводу, что гостиную опоряджали дед и баба полковника [239] Лунде. Обитые плюшем мебель поражали обилием округлых линий. Гармонию нарушало только их расположение: ни одна вещь не стояла боком. Видно, военный педантизм полковника Лунде оказался сильнее уважение к предкам.

Посреди гостиной вокруг круглого стола из красного дерева сидели три человека, каждая на плюшевом стуле. Они встали, и я, огибая стол, начал здороваться с ними.

В первую очередь я поклонился Люси. Она совсем не вписывалась в интерьер полковникового дома. На ней было что-то блестящее, слишком узкое и слишком коротка. Волосы были подняты вверх и кучерявилось на макушке отбеленными концами. На одном чулке спустилось глазок.

Я поблагодарил ее за приглашение на обед.

Тогда я поклонился старой странной сестре полковника Лунде. Она была такая самая, какой я помнил ее с детства. Маленькая, худая, серая. Во всей ее фигуре было что-то неопределенное и бессмысленное.

Я поблагодарил ее за приглашение на обед.

Наконец я поздоровался с полковником Лунде.

Он тоже оказался таким, как я помнил его с детства. Ровный, словно кол, но невысокий, поджарый и сильный. Лицо худое, смуглое, с острыми чертами. Изменилось лишь одно: его буйный черный чуб поседел, но был такой же густой.

Я поблагодарил его за приглашение на обед.

Нам подали суп со шпинатом и яичными клецками, жаркое из телячьего мяса и пудинг, посыпанный жженым сахаром. Традиционный обед, как в древности. Я сидел за столом, и мне казалось, будто я снова маленький и пришел в воскресенье на обед к своей бабушке.

Но здесь я должен сделать важную оговорку.

Обеды у бабушки были приятные, уютные, они навевали сон и были окутаны ленью праздничного дня. А этот обед был совершенно иной. Я пробовал определить, откуда идет нервозность, что чувствовалась в этой гостиной.

Возможно, она шла от самого меня, потому что я удивлялся, чего меня после стольких лет вдруг - как единственного гостя - приглашены на этот обед. А возможно, нервозность струилась от хозяйки. Она уже поблекла, как часто блекнут светловолосые женщины. Однако ее глаза так же рыскали вокруг стола, как когда-то по залу, придирчиво оценивая тех, кто там сидел.

Сухой голос полковника Лунде трещал, словно хорошо смазанный пулемет. Но время от времени полковник терял нить разговора.

Его странная сестра не принимала в ней участия. Вернее, [240] почти не брала - она только иногда тихо говорила коротенькое «да» или «нет», всегда соглашаясь с тем, кто к ней обращался.

Я с большим интересом наблюдал за дочерью полковника Лунде. Она прислуживала нам, тихо и ловко. А подав какое-то блюдо, садилась сама и молча ела. Я вспомнил ее мать. И всегда была дамой. И о тоненькую гонку девушку можно было сказать то же самое - черта, которая в наши дни встречается редко.

Мы не разговаривали, мы вели беседу. О погоде, о выборах и снова о погоде. Уже прошла неделя января, а еще и до сих пор нет снега. Может, это и хорошо для Службы дорог? Мы согласились, что для Службы дорог без снега хорошо.

И все это время голубые глаза девочки с примулой рыскали вокруг стола.

Я облегченно відітхнув, когда обед кончился и нам подали кофе в библиотеке.

Библиотека подходила к лосячої головы в вестибюле и в плюшевых мебели в гостиной. Это была обита кожей копия английской библиотеки на рубеже веков.

- С сахаром и со сливками?

- Спасибо, черной, - ответил я.

- На улице потеплело... и похолодало... наверное, таки пойдет снег...

- Так...

Я пил кофе, которой мне налила тоненькая дочь полковника Лунде. Побрязкували чашки, мы снова завели речь о Службе дорог.

- Виктория! - сказал полковник Лунде.

- Что, пап?..

Виктория. Следовательно, ее назвали по матери.

- Можешь идти мыть посуду. Вежливо присядь и скажи доценту Бакке «на добраніч».

Господи! Девушке уже лет семнадцать, а ей загадывают вежливо присесть и сказать «спокойной ночи». Я ожидал, что она взорвется. Аж нет.

Девушка подошла к двери и обернулась к нам лицом. Она была безбожно тоненькая, в некрасивой слишком длинной плісованій юбки и бахматому свитере серого цвета. На худеньком личике ясніли зеленые глаза. Она присела.

- Спокойной Ночи, доцент Бакке.

Она уже взялась за ручку двери. Если бы не взялась, я бы встал и открыл ей дверь - с дитинячого бунта против проклятой военной дисциплины полковника Лунде. Но не успел. Я встал, поклонился ей и сказал:

- Спокойной ночи, Виктория. Девушка удивленно вскинула брови, тогда улыбнулась. Только мне. Она тихо закрыла за собой дверь, и я снова сел.

Мы молча выпили по второй чашке кофе.

Вдруг без всякого предупреждения полковник Лунде поднялся.

- Мы с панной Лунде должны идти на заседание правления Общества любителей поэзии, - сказал он. - Думаю, вы еще посидите с моей женой, доцент Бакке. На ночи.

Панна Лунде засуетилась.

- Мне... мне надо только взять книги... минуточку... я сейчас вернусь... извините... только возьму книжки...

Мы с полковником Лунде ждали стоя. Люси сидела на стуле и мерцала своими блестками. Узкое платье сдвинулась слишком высоко над коленями.

Маленькая панна Лунде вернулась с книгами в старомодном цветастой сумке для шитья.

- Спокойной ночи, - сказала она.

- Спокойной ночи, панно Лунде.

- Спокойной ночи, - сказала и Люси, сверкая платьем со своего старинного честерфілдського кресла. - Кстати, минуточку...

Полковник Лунде и его странная сестра обернулись. Я взглянул на Люси - она улыбалась и была удивительно похожа на кошку, которая готовилась к прыжку.

- Звонил каменщик, - сказала она. - Просил заплатить ему остальные деньги.

Я ничего не зрозумів. ее слова прозвучали как сообщения с поля битвы. «Звонил каменщик». Но то сообщения странно подействовало на полковника Лунде и его старую сестру.

На лице у него появилось такое выражение, будто он скомандовал «шагом марш», а солдаты стали смирно. Его сестра забегала глазами.

Затем он повернулся и вышел из комнаты. Его странная сестра неслышно вылетела за ним, словно какой-то причудливый серый мышь.

Люси сидела молча и теперь смахивала на кошку, которая съела целую миску сливок.

- Мне хотелось бы знать, чего ты боишься, Люси, - сказал я. - Уж на кого там, а на страхопудку ты отнюдь не скидаєшся. И чего ты пригласила меня на этот обед?

Она улыбнулась. Потом томно повела плечами и уселась поудобнее в глубоком кресле. Мне были знакомы те женские движения, они не предвещали ничего хорошего. То есть предвещали как раз хорошо, только все зависело от того, чьи это были движения. [242] А Люси давно уже перестала мне нравиться.

- Ты был когда-то причастен к убийству, Мартин. Я почувствовал, как во мне поднимается ярость.

- Я не был причастен ни к убийству, - ответил я. - Убили двух моих товарищей, это так, но моя «причастность», как ты говоришь, ограничилась тем, что я оба раза был свидетелем преступления.

- Если я не ошибаюсь, именно ты разоблачил убийц?.. Я не имел настроения говорить об этом с Люси.

- Когда ты хочешь, чтобы я разоблачил какое-то убийство, то с этого и начинай, - сказал я. - Но тебе лучше обратиться в полицию.

Люси съежилась в кресле.

- Убийство, которое надо разоблачить, еще не произошло. Пока что. Но оно скоро произойдет.

Как не походило на то, чтобы Люси сошла с ума. Я смотрел на нее и слышал, как шелестит ветер в кронах деревьев.

- Люси, если это шутка, то очень неудачная. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Может, объяснишь мне? И что означали твои слова: «Звонил каменщик»?

- То, что я и сказала, что звонил каменщик и просил заплатить ему остальные деньги. Он не назвал своей фамилии.

Она начала мять в руке платочек.

- Я хотела, чтобы ты увидел нас, Мартин. Разглядел на всю семью в этом старом доме, заполненном призраками. Ты знаешь, с кем мы общаемся. С членами правления Общества любителей поэзии...

- Ты говорила об убийстве, Люси. Разве члены правления Общества любителей поэзии похожи на убийц?

- Общество любителей поэзии... те помешаны... Нет, они не похожи на убийц. Я вспомнила о них только для того, чтобы ты понял, какое у меня здесь жизнь. Скучное, однообразное, совсем...

- Совсем не такое, как ты надеялась, Люси?

- Видимо же... Дай мне сигарету, Мартин.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку. Впервые за вечер мне стало ее жаль. Она явно выбрала под елкой не лучший пакетик.

Люси держала сигарету в одной руке, а второй и далее мяла носовой платок.

- Пожалуй, я бы привыкла к этому. Привыкла бы даже до любителей поэзии. Но теперь... Теперь здесь творится что-то неладное. И ум, и чутье подсказывает мне, что здесь вызревает какой-то злой замысел...

- И что же здесь творится? - спросил я. Она взглянула мне прямо в глаза. [243]

- Мой муж каждый вечер уходит из дома.

- Ну и что? - сказал я. - Чего бы ему вечером не пройтись?

- Пройтись?.. - Люси засмеялась. - Знаешь, куда он ходит?

- Куда?

- На кладбище Вестре. Я знаю, потому что однажды вечером пошла за ним следом. Он ходит на могилу своей жены.

- Ты его жена, Люси.

Мгновение она смотрела на меня так, словно забыла, о чем мы разговаривали.

- На ее надгробии нет никакой надписи, - сказала она. Я знал об этом. Такие вещи в городе любят поболтать.

Как и все, что не укладывается в общепринятые рамки.

- Вернее, на нем не было никакой надписи, - поправила себя Люси.

Мне показалось, будто я вдруг проснулся со сна.

- Фамилии и имени на нем и дальше нет. Но надпись есть. Как я уже сказала, звонил каменщик... он не назвал своей фамилии... и попросил заплатить остальные деньги. Меня это заинтересовало, и я пошла на кладбище взглянуть на надгробие. Знаешь, что там написано?

- Нет, - ответил я.

- «Трава ничего не прячет».

- Не может быть! - воскликнул я. Она промолчала.

- Не может быть! - еще раз сказал я. - Какой-то бред. Это искаженный строка из стихотворения Карла Сэндберга «Трава», и конец его звучит так: «Трава прячет все».

Она пожала плечами.

- А там написано так, как я говорю. И безразлично, что там написано, «ничего» или «все». Но мне кажется, что к этому приложил руку кто-то сумасшедший... и я боюсь. - Она перестала мять платочек. - Поэтому я и пригласила тебя сюда, Мартин. Чтобы ты увидел нас, почувствовал настроение в этом доме и запомнил все, что я тебе рассказала, на тот случай, если бы со мной что-то произошло.

Я поехал домой на Гавсфіордсгате и поставил машину в гараж. Затем поднялся лифтом на пятый этаж и зашел в свою квартиру.

Я приготовил себе рюмку крепкого напитка. Но не выпил. Я просто сидел и курил сигарету за сигаретой. Насколько меня заинтересовала эта история? Настолько, чтобы уезжать из дома в такую омерзительный погоду? [244]

Я начал выключать свет, собираясь спать. Но так и не выпил из своей рюмки. Особенно меня донимала любопытство. Я понял, что сейчас выйду на улицу и поеду на кладбище. Я спустился в гараж и вывел машину. Тогда двинулся в направлении Фрогнер-парка.

Я оставил машину у входа в парк.

Месяц уже взошел, но ветер, тем временем подужчав, гнал по небу низкие облака. Я машинально подумал, что, наверное, скоро пойдет снег.

Люси сказала, что она боится. Это должно произвести на меня какое-то впечатление. Но не произвело никакого. Я лишь подумал, что она истеричка. К тому же был вполне уверен, что Люси Лунде не даст себя обидеть.

Меня поразило другое - надпись на надгробии.

Он был интересен и сам собой. Но чтобы полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, ошибся, цитируя Карла Сэндберга - это уже было слишком.

Я двинулся по парку в направлении скульптур Вигелана.

Каменные фигуры на мосту были словно живые.

Я не склонен воображать себе бог знает что и не боюсь темноты. А все равно мне было как-то тревожно. Что-то жуткое было в тех мертвых каменных фигурах, которые жили своим странным ночной жизнью под зимним небом. Я невольно пошел быстрее.

Я поминув «Фонтан» и подошел к «Монолита». Он поднимался вверх, словно гигантский ствол дерева, посаженного для того, чтобы оно поддерживало небо.

Оказалось, что кладбищенская ворота заперты. И меня это не остановило, я перелез через забор. Соскочив на землю по ту сторону ограды, я пошел кладбищем.

Я знал, где могила госпожа Лунде. Я был на похоронах два года назад и запомнил высокий белый надгробие и перед ним мраморного голубя в траве.

Казалось, белый камень убирав в себя мерцающий лунный свет - он сам полискував бледно-желтым светом. Но у его подножия что-то лежало. Сначала мне показалось, Что несколько пустых бумажных мешков, которые ветер время здимає с грузовых машин. Я подошел ближе.

И увидел, что то был человек.

Когда я был парнем, я бы ни за что не поверил, что в старой Странной сестры полковника Лунде есть кровь. Но я ошибся. [245]

У нее была кровь - белый мраморный голубь был так густо залит ею, что в темноте казалось, будто он сделан из черного мрамора.

Начал идти снег. Большие снежинки посыпались как из мешка.

Снежинки сразу таяли на мелкой фигуры девицы Лунде. Она лежала скоцюрблена у самого надгробия - видно, кто-то со всей силы толкнул ее на камень.

Снежинки сразу таяли и на залитом кровью голубю, но землю они уже покрыли тонким завоєм.

И тогда, той коротенькой мгновения, когда я увидел мелкую фигуру девицы Лунде, кровь и густой снег, мои глаза заметили еще что-то.

На земле перед надгробием четко видніли сліди. их засыпало мокрым хлопьями снегом, однако они еще были хорошо заметны. Отчетливые отпечатки маленьких и несколько больших ботинок. Следы кружили на месте то ближе, то дальше друг от друга и свидетельствовали только об одном. Свидетельствовали о борьбе.

Той самой короткого мгновения, когда я стоял в январской темноте возле высокого надгробия на кладбище Вестре, мой взгляд заметил надпись на камне:

«Трава ничего не прячет».

Я осторожно перевернул девушку Лунде, чтобы взглянуть на ее лицо.

Кровь текла из раны на голове - лоб ее был разбит от брови до волос. Кровь текла и дальше, но, видимо, совсем недавно она еще просто сочилась.

Я взял ледышку Лунде за запястье и начал нащупывать пульс. Рука ее была холодная, как лед, и в сердце мне закрался страх. Найдя наконец пальцами жилу, я почувствовал легкий стук.

Я осторожно поднял ее. Она была такая легкая, что казалось, будто я несу не человека. Маленькая странная панна Лунде. Я знал, что надо спешить.

Вдруг я заметил цветастую сумку с книгами - она лежала так, что ее наполовину затіняв надгробие. Заметил, когда уже держал на руках девушку Лунде. И оставил ее там, где она лежала. Надо было спешить.

Чтобы вновь перебраться через замкнутую ворота, мне пришлось опрокинуть девушку Лунде через плечо. Не весьма галантно, но не было совета. Потом я снова взял ее на руки.

В лицо мне сыпало мокрым снегом, а я вовсю спешил мимо статуи Вигелана на Кіркеваєн. По дороге я не встретил ни одной живой души. [246] Кіркеваєн тоже была пустынна в такую непогоду. Крыша моего голубого «фольксвагена» покрыло снегом. Он был уже не такой мокрый и мягкий. Ветер стих, месяц спрятался за тучи, а с неба теперь сыпала холодная твердая белая крупа.

Мне очень не хотелось открывать свою собственную машину и заключать панну Лунде на заднее сиденье. Вновь словно не галантно. Я должен был держать ее нести.

Мне повезло.

Со стороны Майорстюен над'їхало пустое такси. Я вышел на середину улицы, и такси сразу остановилось.

Водитель был совсем молодой - видимо, студент, решил заработать во время рождественских каникул. Он вышел из машины и открыл мне заднюю дверцу. Я склонился и сел в машину с дамой Лунде на руках. Она не шевелилась, и я не слышал ее вздоха. У меня было такое впечатление, что я держу на коленях ребенка.

Водитель сел за руль.

- На пункт скорой помощи? - спросил он, глядя на меня в зеркальце.

- К Улеволської больнице, - ответил я.

- Конечно таких везут на пункт скорой помощи...

- К Улеволської больнице, - еще раз сказал я.

- Ладно. Она умерла?

- Нет. Но надо спешить.

Он устремился с такой скоростью, что задние колеса забуксовали на скользком, как мило, асфальте. Он сбавил газ. Тогда, нарушив правила, пересек трамвайную колею на Кіркеваєн и поехал в направлении Майорстюен.

- У тебя есть радио?

- Есть.

- Ты можешь связаться с полицией?

- С полицией?..

Делай то, что я прошу, если можно.

- Можно. Я свяжусь с нашей центральной. А она сообщит в полицию. Что передать?

Он снова взглянул на меня в зеркальце. Мы достигли перекрестка возле Майорстюен, и он остановился, ожидая зеленый свет.

Попроси полицию связаться с инспектором Карлом Юргеном Галлом и доктором Кристианом Бакке. Пусть немедленно прибудут до третьего терапевтического отделения Улеволської больницы. Скажи, что дело неотложное. И что их вызывает доцент Бакке.

Водитель тронулся. Тогда покрутил какую-то кнопку.

- Такси номер пятьдесят двадцать два едет к Улеволської [247] больницы, третье терапевтическое отделение. Попросите инспектора полиции Карла Юргена и доктора Кристиана Бакке немедленно явиться туда. их вызывает доцент Бакке.

Он имел удивительную память на слова. Видно, филолог, подумал я.

- Как ты думаешь, через сколько времени они там будут? - спросил я.

- Все зависит от их ловкости. Конечно, он был прав.

Я стоял и спорил с ночной сестрой третьего терапевтического отделения - она требовала направление из пункта скорой помощи. Я все время держал девушку Лунде на руках.

И вот появился мой брат Кристиан.

- Пропустите его, сестра, - сказал он.

Он двинулся по коридору, а я за ним. Мы подошли к двери с табличкой, на которой было написано: «Заведующий отделением». Зайдя за Кристианом в его кабинет, я осторожно положил девушку Лунде на топчан.

Кристиан достал из письменного стола стетоскоп, расстегнул старомодное пальто и вычурного кроя блузку на панне Лунде и стал слушать ее сердце.

Той минуты появился Карл Юрген.

- Меня не пускала ночная сестра, - сказал он. - Пришлось показывать документ. Что случилось?

- Я еще не знаю, - ответил Кристиан. - Позови сюда сестру.

Карл Юрген вышел.

- Она умрет, Кристиане?

- Не думаю. Но она очень ослабла.

В дверях показалась ночная сестра вместе с Карлом Юргеном.

- Помогите мне, сестра.

Сестра, ничего не спрашивая, едва подняла девушку Лунде и стянула с нее блузку. Кристиан стоял наготове с ватой и шприцем. Он протер кожу на худом предплечье барышни Лунде и сделал укол. Лица у них обоих были совершенно невозмутимы. А я стоял и думал: господи боже, они к этому привыкли. Привыкли к болезням, к внезапной смерти, к убийству. Убийства?

- Что ты ей уколов, Кристиане?

- Адреналин, он стимулирует сердце. Надо было ждать. [248]

В кабинете было совсем тихо, только часы тикали над дверью. Я взглянул на него. Прошла одиннадцатая. Минутная стрелка, цокнувши, передвигалась каждый раз, когда секундная оббегала вокруг циферблата.

Кристиан не отпускал тоненького запястья девицы Лунде. Потом снова приложил к ее груди стетоскоп. Ночная сестра отклонила изголовье топчана, и голова девицы Лунде опустилась ниже.

- Сестра, подайте носилки.

Я вздрогнул. Носилки? Но не решился ничего спрашивать. Сестра мигом вернулась с носилками, и Кристиан осторожно переложил на них панну Лунде.

- Подождите меня здесь. Я должен ввести ее в хирургическое отделение. Осмотреть, что там с ее лбом.

Я и теперь не решился ничего спрашивать. Да и Карл Юрген не отозвался ни словом. За Кристианом, сестрой и носилками, на которых лежала панна Лунде, захлопнулась дверь. Тогда Карл Юрген ожил.

- Что случилось, Мартин? Зачем ты меня позвал? И кто эта маленькая дама?

Я сел на стул возле брата письменного стола. А Карл Юрген опустился на пустой топчан. "В голове у меня была какая-то странная пустота. Однако я попытался подробно рассказать ему о странном обед, на который меня пригласили.

- И ты потом поехал на кладбище Вестре?

Я рассказал о надпись на плите. Это не произвело на Карла Юргена никакого впечатления. Он никогда не чувствовал поэзии.

- Значит, ты поэтому отправился на кладбище, Мартин? Взглянуть на надпись? Так поздно?

- Именно надпись и был важен.

- Такой важный, что надо было немедленно взглянуть на него?

Я не имел ни времени, ни сил описывать ему странное настроение, царившее во время обеда в том мрачном доме на склоне Голменколена.

- Да, Карл Юргене, надо. Теперь ты сам видишь, как важно было взглянуть на него.

- Как ты туда попал?

Перелез через забор со стороны статуй Вигелана.

- Брама была заперта?

- Да.

И ты их там нашел... Она споткнулась и ударилась о камень?

Слушай, Карл Юргене. Она не споткнулась. Мне некогда сейчас рассказывать тебе все подробиці. ее кто-то Ударил сзади или со всей силы толкнул на камень. Она [249] лежала согнутая почти дугой. Люди не падают скрюченные.

Карл Юрген взглянул на меня ясными глазами. Глазами, что всегда пронизывали человека насквозь, всегда видели, сколько в ее словах правды и она что-то весит. Я ответил ему таким же, как и у него, взглядом.

И его глаза, как обычно, оценили, чего стоят мои слова.

Он встал с топчана, подошел к Крістіанового письменному столу и снял телефонную трубку. Я видел, как он набирал номер: 42-06-15. Криминальная полиция города Осло.

- Ты знаешь, в каком месте могила Виктории Лунде? - спросил я.

- Да. Я был на ее похоронах два года назад. Он передал по телефону свои приказы.

И я знал, что не пройдет и десяти минут, как его люди окружат все пространство вокруг высокого надгробия и залитого кровью мраморного голубя. Вокруг высокого надгробия со странной надписью: «Трава ничего не прячет».

Я сидел и смотрел на часы, что висел над дверью.

Мне казалось, что миновала целая вечность, пока секундная стрелка обегала вокруг циферблата, и минутная, резко цокнувши, передвигалась на деление дальше. По крайней мере так легче было ждать. Карл Юрген также следил за часами.

Он больше ничего не спрашивал меня.

Но я не вводил себя в заблуждение. Я знал, что он вытянет из меня все подробности этого страшного вечера. И я готов был помогать ему всем, чем смогу. Ибо человек, способна была толкнуть хилую девушку Лунде на надгробие, не вызвала у меня сочувствия.

Я, собственно, был немного удивлен, что Карл Юрген ждет. Мне казалось, что он должен был бы помчаться на кладбище Вестре. Видно, он полагался на своих людей. А все равно... Я хорошо знал Карла Юргена. Так хорошо, что был уверен: если бы он считал, что ему теперь надо быть на кладбище, его бы не удержала здесь никакая сила. Следовательно, он считал важнее что-то другое. И я, кажется, догадывался, что именно.

Карл Юрген вновь сел на топчан, а я и дальше сидел на стуле. Так мы сидели и смотрели на часы. Мы уже ждали шестнадцать минут и одиннадцать секунд.

Вернулся Кристиан.

Он был в белом халате и принес с собой обидно сладковатый запах операционной. Он сел к письменному столу. Не было нужды спрашивать его о чем-то. Он достаточно знал Карла Юргена, чтобы самому сообщить то, что нас интересовало. [250]

- Все в порядке. Она оклемается. Не надо даже переливание крови. Я зашил ей разбит лоб. Рана достаточно большая, и она потеряла немало крови. Но уже очнулась.

Карл Юрген спросил то, что я и надеялся:

- Можно мне поговорить с ней? Кристиан взглянул на него.

- Может, подождешь до утра?

- Мартин считает, что ее кто-то ударил сзади.

- Сзади на голове нет никаких следов...

- Тогда кто-то со всей силы толкнул ее на надгробие. Такое Мартин тоже допускает. Ты же, наверное, сам понимаешь, как важно услышать, что она скажет.

- Да, понимаю, что важно, - сказал Кристиан. - Но не хотел бы ее утомлять. Она еще слишком слабая. А впрочем, она спрашивала о тебе, Мартин. Хочет поговорить с тобой. Говорит, что это важно. Что ей надо поговорить. Но не стомлюй ее.

Я вскочил со стула.

- Пойдем вместе, - сказал Карл-Юрген.

- Хорошо, - сказал Кристиан. - Я сам прослежу, чтобы вы долго не сидели в ней. А порядкую здесь я.

Она лежала в палате, покрытая старательно підтиканою одеялом, с забинтованной головой, и ее было почти не видно. На мгновение я подумал, что кровать пуста.

И вдруг увидел ее лицо, на удивление гладкое, молодое, без морщин. Я подумал, что не знаю, сколько ей, собственно, лет. Потом заметил ее глаза.

Они смотрели прямо на меня. его взгляд звал, умолял меня... Я забыл о своих спутниках и подошел к самой нее.

- Доцент Бакке...

Мне пришлось наклониться, чтобы услышать ее.

- Я... Я должна поблагодарить вас за... за... должна поблагодарить за вашу любезность...

За любезность? Что ж, панна Лунде принадлежала к древней школы.

- Ваш брат сказал, что вы помогли мне... я упала... простите, что я причинила вам столько хлопот...

Я до сих пор никогда не слышал, чтобы панна Лунде сказала подряд столько слов. И слова были такие старомодные, что я чуть не брякнул: «Это я должен благодарить за удовольствие». Но вовремя спохватился.

- А это кто? - вдруг спросила она.

- Это Карл Юрген Галл, - ответил я. - Наш с братом Давний приятель. [251]

Она чуть приподнялась на кровати.

- Он из полиции?

И, словно поняв, что пробалакалась, она чуть покраснела.

- Почему вы подумали, что я из полиции, панно Лунде? - спросил Карл Юрген.

Она не ответила. Только вновь умоляюще, беспомощно взглянула на меня.

- Я пришел сюда, чтобы помочь вам, панно Лунде, - сказал Карл-Юрген. - И задам вам только один вопрос.

Кристиан беспокойно пошевелился. Ночная сестра подступила чуть ближе к кровати.

- Панно Лунде, вы не заметили, за вами никто не шел, когда вы вечером выбирались на кладбище Вестре?

На лице, замотаному бинтами, проступил страх. Больная совсем села. Ночная сестра положила ей на плечо руку.

- Нет, не шел никто, - ответила панна Лунде. Голос был словно не ее. Это впервые, когда я ее знал, она выразила свое собственное мнение.

- Никто... я была сама... я споткнулась и упала. Честное Слово... я споткнулась и впа...

Сестра положила ее обратно на подушку. В том детской «слово чести» было что-то бесконечно трогательное. И почему панна Лунде обращалась ко мне, хотя отвечала на вопросы других.

- Я хочу домой, доцент Бакке. Сейчас же, немедленно... Кристиан взял ее за руку.

- Может, завтра, панно Лунде. А может, за несколько дней. Это зависит от того, вы спокойно будете лежать. Они сейчас пойдут. Сестру на дежурстве заменит другая, а она пробудет всю ночь у вас. Пусть вас ничто не волнует. Мы дадим вам снотворное.

- Нет... нет... я не хочу снотворного... я и так засну. Принесите только мои книги... чтобы я могла немного почитать... Мои книги... сумку с моими книгами... Доцент Бакке, пожалуйста...

Она была почти в истерии. Даже попыталась слезть с кровати. Однако была такая легкая, что ее легко удержали.

- Сестра, - сказал Кристиан.

И как бы телепатическим чутьем или, может, потому, что долгие годы работала с ним, сестра-інквізиторка мигом угадала его желание. Она подала ему шприц. На этот раз я знал, что в нем не адреналин. И знал, что укол необходим, а все равно мне было неприятно. Мне всегда неприятно, когда [252] человек так теряет власть над собой, что ее приходится успокаивать, как сумасшедшую. Мне не хотелось смотреть на это, я отвернулся и взглянул на Карла Юргена. Зато он не отвернулся. Он стоял и все время следил за девицей Лунде.

- Теперь вы заснете, - сказал Кристиан. - За минуту заснете. И вам будет хорошо.

Вновь цокнула минутная стрелка.

- Я упала... - прошептала панна Лунде. - Споткнулась... пожалуйста, принесите... мои... книги...

Когда мы вышли в коридор, то увидели у дверей высокого, крепкого, румяного мужчину среднего возраста в сером костюме. Он был страшно возмущен.

- Мне пришлось показывать документ, - сказал он.

- Мне тоже, - засмеялся Карл Юрген.

- Ну вот! - удивился тот.

- Это сержант полиции Ев'єн, - сказал Карл-Юрген. - Он будет сидеть возле этих дверей целую ночь.

- А это что такое? - воскликнул Кристиан.

- Целую ночь, Ев'єне. И никого не пускайте в палату. Никого, кроме доктора Бакке - это и есть доктор Бакке - и меня.

Сержант придвинул стул к двери и сел. Я был уверен, что теперь никто не зайдет к панне Лунде, разве что через труп сержанта Ев'єна. А глядя на него, трудно было поверить, что он может стать трупом.

Теперь я действительно встревожился. До сих пор все это казалось мне нереальным, лишенным смысла, вполне бессмысленным. Но сержант полиции был очевидной реальностью - и его появление внушила мне страх. Словно я вдруг осознал все, что мне пришлось пережить в тот вечер.

- Ты думаешь, ей угрожает какая-то опасность? - спросил я.

- Я ничего не думаю, - ответил Карл Юрген. - Я только выполняю свой долг, а теперь он заключается именно в том, чтобы стеречь ее. Мартин, будь так добр, заедь в полицию и склады свои показания. Спокойной ночи, Кристиан, спокойной ночи, Мартин. Я спешу - еду на кладбище Вестре.

Кристиан подождал, когда я давал показания. Тогда отвез меня домой на Гавсфіордсгате.

Снег не переставал. Мы не перемолвились ни словом, как будто не имели о чем больше говорить. Нам обоим было не до разговоров, мы думали о том же, хоть и не понимали того, что произошло, не могли дать ему объяснение.

Я поднялся на лифте, зашел в свою квартиру и сразу [253] лег в кровать. Но не заснул. Я лежал и смотрел на снег, что падал за моим окном в темноте январской ночи.

В ушах у меня звучали обрывки тех фраз, которые я сегодня услышал.

«...Он ходит на могилу своей жены... я только возьму свои книги... вежливо присядь и иди... за мной никто не шел... я споткнулась и упала...»

Я закрывал глаза, но продолжал видеть перед собой то Люси, что мяла платочек, то черную челку Виктории, то суровое лицо полковника Лунде, то цветастую сумку девицы Лунде.

Цветастая сумка.

Чтобы я понял, какая она важная, еще сразу, а не впоследствии, когда мне пришлось понять это, то мог бы предотвратить следующее покушение. Но я тогда еще ничего не понимал. Среди образов, которые всплывали перед моими закрытыми глазами, не давая мне покоя, сумка с книгами барышни Лунде казалась чем-то обыденным, одной из вещей, которые я видел в течение вечера.

На ночном столике зазвонил телефон.

У меня екнуло сердце. Я никак не мог привыкнуть к тому, что телефон звонит и ночью. К счастью, такое бывает редко, но бывает. И всегда он звонит с какого-то необычному поводу. Не обязательно тот звонок означает опасность, но каждый раз словно предупреждение об опасности. Что-то такое, что выходит за рамки обычного.

- Это Карл Юрген. Я тебя разбудил, Мартин?

- Нет, я не могу заснуть.

- Слушай меня внимательно. Ты говорил, что панна Лунде взяла с собой сумку для шитья, когда шла на заседание Общества любителей поэзии?

- Да, - ответил я, попутно взглянув на часы. Было полвторого, и за окном в ночной темноте и дальше шел снег. - Хотя то была не совсем торба для шитья, я ее только так назвал. Такая крамняна сумка, завязывается двумя лентами. У моей бабушки...

- Знаю, что ты имеешь в виду, - перебил меня Карл Юрген. - У меня тоже были бабушки

- Панна Лунде не держала там никакого шитья, - сказал я. - В сумке были книги. Я уже рассказывал тебе. И сумка лежала возле надгробия. Но я так торопился, что не взял ее...

Наступила короткая тишина. Затем Карл Юрген сказал:

- Я ее там не нашел.

- Как не нашел? - удивился я. - Она лежала возле надгробия...

- ее там не было. Спокойной ночи, Мартин.

- Спокойной ночи, - ответил я. [254]

Выходит, для кого-то торба барышни Лунде была такая важная, что тот неизвестный «кто-то» пошел на кладбище Вестре и забрал ее после того, как я понес девушку Лунде, и к тому же, как где-то за полчаса туда прибыла криминальная полиция.

Я составлял свои книги в учительской, когда появилась секретарша директора и сказала, что меня зовут к телефону. Меня всегда раздражало, как кто-то звонил в кабинет директора, в учительской тоже был телефон, и каждый, кто хотел поговорить с учителем, мог позвонить сюда.

Тем «каждым» оказался полковник Лунде.

- Я хочу поговорить с вами, доцент Бакке. Немедленно приезжайте.

«Рота, шагом марш!»

- Не могу. Не имею времени, - ответил я.

Мой раздраженный голос вполне соответствовал моим чувством. Я же не подчиненный ему солдат.

- Это что за... - начал он, но сразу замолчал. Видно, тоже утямив, что я не подчиненный ему солдат. - Извините, но дело очень важное. Пожалуйста, приезжайте ко мне.

- А вы бы не могли приехать сюда, полковник Лунде?

- Нет... я... хотел бы поговорить с вами наедине. Дело очень важное, я уже сказал. Мне... мне страшно.

Меньше чем за сутки я уже услышал от второго члена семьи Лунде, что ему страшно. А я, болван, никогда не мог оставаться равнодушным, когда видел, что кому-то страшно. И, пожалуй, не столько из сочувствия, как из любопытства. Не весьма благородное побуждение. И через ту свое любопытство я вечно попадал в неприятности. Теперь, конечно, меня также ждало то же самое, и, как всегда, я не мог ничего предугадать.

Я потратил где-то полчаса, пока доехал из школы в Бріскебю до мрачного дома полковника Лунде на склоне Голменколена.

В центре города на улицах лежал расквашен снег. Но от Сместада и дальше вверх я ехал твердой, по-зимнему белой дорогой.

Полковник Лунде сам открыл мне дверь. И повел к библиотеке.

- Садитесь, - сказал он. «Свободно!» Я сел. [255]

Он стоял и смотрел на меня. Я сидел и смотрел на него. И удивленно заметил, что в сухой, ровной, как тичка, фигуры воина появилась неуверенность. А впрочем, оно и не удивительно.

В библиотеке пахло пылью. Я люблю этот запах. В библиотеке должно попахивать пылью. Это свидетельствует, что книгами пользуются - что их берут с полок и ставят обратно.

- Ночью здесь была полиция. Она забрала наши ботинки, - сказал полковник. - Жене и дочери пришлось давать показания. Мне самому также пришлось давать показания.

Видно было, что он возмущен.

- Так заведено, полковник Лунде, а особенно если речь идет о покушении на жизнь.

- Покушение на жизнь?..

Он растерялся. Рта уже не выполняла его приказы с должной четкостью. А тут еще и рапорт, не предусмотрен уставом.

- Может, выпьете рюмку портвейна, доцент Бакке?

- Нет, спасибо. Я не пью с утра.

- Да, но...

Он, видно, еще больше растерялся и стал еще больше похож на гражданского. Наконец он сел.

- Доцент Бакке, вы сказали о покушении на жизнь. Я не могу в это поверить. Не могу поверить, что кто-то хотел бы убить Марту Лунде.

Марта. Я до сих пор не знал ее имени. Но оно ей подходило. Марта.

Полковник подошел к шкафу и достал из него графин с портвейном. То была хрустальный графин, и я вспомнил своего деда. Даже удивительно, сколько раз в течение этого времени я вспоминал своих деда и бабу.

- Надеюсь, вы не будете иметь ничего против, как я,.. Он действительно спрашивал у меня разрешения.

- Конечно, нет, - сказал я.

Полковник налил рюмку и немного отпил из нее. Маленький глоток, который он потом долго смаковал.

- Вы, наверное, удивлены, что я попросил вас прийти, доцент Бакке?

- Нет, - ответил я. - Ведь это я нашел девушку Лунде. Но вы сказали, что вам страшно. Искренне говорить, при обычных условиях я бы не поверил, что вам может быть страшно, но теперь действительно вижу, что вы боитесь.

- Я боюсь не того, что вы думаете, - ответил он. Я заинтересовался. Я не знал, что на его взгляд, я должен был думать.

- Речь идет о моей дочери... - сказал он.

Его слова были настолько неожиданны, что я невольно сделал то, что делают все курильщики: начал искать сигареты. Они были в кармане пиджака. [256]

- Можно закурить?

- Пожалуйста.

Я закурил сигарету. Полковник пододвинул мне оловянную пепельницу с розами, тиснеными по краям.

- Моя дочь была очень привязана к своей тете... очень ее любила...

- Была? Может, ночью с дамой Лунде что-то случилось? На мгновение он потерял нить разговора, но сразу нашел ее.

- Нет. Я хотел сказать... что моя дочь очень привязана к своей тете. Она, как говорят, трудный ребенок. Дочь очень любила свою мать... и тяжело пережила ее смерть... это можно понять. Она... она очень не хотела, чтобы я участвовал... свою нынешнюю жену...

- Это же, наверное, тоже можно понять, господин Лунде?

- Да.

- Чего же вам страшно?

Он вновь отпил из рюмки маленький глоток. И глянул на меня. Он явно прикидывал, насколько может положиться на своего новобранца.

- Виктория отнеслась к моей теперешней жены так враждебно, что я послал ее в школу в Англию. Она очень способная девушка. Но она не хотела учиться. Совсем не хотела. Составила только экзамен за реальную школу, но этого мало. По крайней мере в наши дни. У меня есть к вам просьба, доцент Бакке. Не могли бы вы поселиться в нас и учить Викторию... чтобы она смогла сдать экзамен за гимназию?

За гимназию? Что ж, мысль неплохая. Виктории это не помешало бы. Наоборот. Однако я очень хорошо понимал, что если даже полковник Лунде и не лгал мне, то был еще только на дальних подступах к правде. До истинной причины, побудившей его сделать мне это предложение.

- Я не берусь за такую работу, - ответил я. - А кроме того, держать в доме доцента в роли гувернера выйдет слишком дорого.

Я торговался, как торговец лошадьми. Некрасиво, я понимал это. Но мне не нравился полковник Лунде. Я, конечно, сочувствовал ему, как посочувствовал бы каждому, если бы увидел, что он теряет под ногами почву.

- Я заплачу сколько вы захотите. Я согласен платить большие деньги.

- Сколько? - спросил я.

Должен признать, что мне стало немного стыдно.

- Пятьсот крон в месяц, - ответил он. - Плюс харч и жилье. Да... Потому очень важно, чтобы вы жили здесь. [257]

Пятьсот крон. Я вдруг впервые искренне пожалел полковника Лунде. Он был бесконечно далек от действительности, вполне принадлежал поколению, которое уже отходило.

- Я буду с вами откровенен, доцент Бакке...

Я понял, что меня сразу повысили в сержанты.

- Вы когда-то были причастны к убийству. Правда? Вновь во мне шевельнулось раздражение, как и вечером, когда

Люси спрашивала именно об этом. Я ничего не ответил ему. Он же сам знал, как все было.

- Я буду с вами вполне откровенен, доцент Бакке. И надеюсь, что все сказанное здесь останется между нами. Я больше не хочу иметь дела с полицией. Вы вчитимете Викторию, это... это официальная причина того, что вы оселитесь здесь. А настоящая вот какая: я прошу вас, чтобы вы присматривали за ней. Я боюсь за Викторию.

Вряд ли полковник Лунде разбирался в людях.

Однако он бросил мне такую приманку, что я не мог не схватить ее. Приманку, от которой проснулась моя неутоленная любопытство. Мне надо было бы родиться в эпоху рыцарства, я бы ездил на белом коне и оберегал барышень от неизвестной опасности.

Но здесь была не только любопытство. Я на собственные глаза видел прошлым вечером панну Лунде и знал, что ей хотели причинить. И мне нравилась Виктория с черной челкой над тонким умным личиком - хрупкая, некрасиво одета Виктория, которая не любила свою мачеху Люси и которому можно было приказать, чтобы она вежливо присела и шла мыть посуду.

И была и еще одна причина, более весомая, чем моя проклятуща любопытство. Я вдруг почему-то поверил, что полковник Лунде говорит правду. А мне очень не хотелось, чтобы Виктории угрожала опасность. Страх как не хотелось.

- Я согласен, - сказал я. - Все равно в школе мне предстоит полугодовая отпуск. Я еще только должен уладить одно дело и тогда буду к вашим услугам. Когда мне прийти?

Темные глаза на сухом смаглявому лице смотрели прямо на меня. Я пытался прочитать, что в них было написано. 1 не увидел ничего, кроме снисхождения.

- Приходите вечером, доцент Бакке. Меня повышен в адъютанты.

Было не позже, как десятый час утра.

А снег все шел. Уже скоро полсуток. И подчиненные Службе дорог, которым до сих пор хорошо жилось, работали, не покладая рук. Дворники чистили тротуары, дорожные рабочие прокидали улице, островки безопасности и переходы. [258]

Я сидел в своей комнате. На письменном столе передо мной лежал телефонный справочник.

Мне надо было найти каменщика. Того каменщика, что сделал надпись на надгробии Виктории Лунде.

Я развернул справочник на перечне профессиональных услуг и нашел заголовок: «Каменщики - шлифовка и экспорт камня». В подзаголовке стояло: «См. также: Надгробия». В любом случае я начал с того, что надо. Люси сказала, что звонил каменщик. А когда так, то его фамилия должна быть в справочнике.

Я имел мало времени. Потому что знал, что будет делать уголовная полиция города Осло. Она будет делать то же самое, что и я, - будет искать того каменщика. Но полиция будет действовать систематически, а я не могу себе этого позволить.

Я не знал, сколько людей у Карла Юргена Галла засядет за эту работу, мог только приблизительно представить себе. Двое или трое. Я надеялся, что их будет двое. Они разделят список в справочнике надвое, ровно пополам, и каждый начнет прорабатывать свою часть.

Я не сомневался в усердии криминальной полиции города Осло, а просто имел детское желание опередить ее. И знал, что когда первый найду таинственного каменщика, то вытащу из него больше, чем полиция. В того таинственного каменщика может быть не совсем чистая совесть, поэтому вряд ли получится лучше, как кто-то появится и помашет у него перед носом поліційним удостоверением. Я имел больше шансов - чтобы только быстро найти его.

Я взял шариковую ручку и решил работать по методу исключения. В первую очередь начал вычеркивать одну за другой крупные фирмы. Тот, кого я искал, вряд ли работал в крупной фирме. Я вычеркнул «Акционерное общество по добыче мрамора и сланца», тогда «Ателье каменных скульптур при Союзе норвежских скульпторов». Бедные телефонистки, как они языка не звихнуть, произнося такое.

Полицаи будут работать методично, пожалуй, один начнет с первой буквы алфавита. С той самой фирмы «Акционерное общество по добыче мрамора и сланца», Акерсгатен, 20, а второй, видимо, - из «Мраморных и гранітових надгробий», Єрнбанетомта, Грефсен.

Я выбрал три фамилии с адресами, которые показались мне вероятными. То есть вероятными с моей точки зрения. Я взял вторую шариковую ручку и все три фамилии подчеркнул красной чертой. Тогда спустился вниз с телефонным справочником, сел В Машину, а справочник развернул и положил на сиденье возле себя. [259]

Надо было бы заменить покрытие колес на зимнее. Была уже почти середина января, а я все еще ездил на летней. До сих пор еще не было необходимости, а теперь, в такой снег, появилась. Но сегодня я не имел времени.

С первыми двумя адресами мне не повезло. Я спрашивал их обоих то же, прибегая к способу, известного по игре в покер, - притворился, будто мне известно то, чего я не знал. Два первые каменщики посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Я не имел времени что-то объяснять им, пусть верят, что я действительно сошел с ума.

Я глянул на третье и последнее фамилию в моем списке. Т. Серенсен, каменщик, Серкедалсваєн. Если и это не он, придется вновь изучать телефонный справочник. Меня уже овладело отчаяние.

Т. Серенсен имел небольшую мастерскую близ Майорстюен, затиснену между авторемонтною мастерской, лавкой садоводства и бензоколонкой. На тесном дворе перед мастерской стояли образцы надгробий. Я вдруг подумал, что в последнее время начинаю привыкать к прогулкам между надгробиями. Не сказал бы, чтобы это мне нравилось.

Я постучал в дверь и вошел.

Мастерская была тесная и темная. Свет единственной лампы было направлено на камень, над которым работал мастер.

- Слушаю вас, - произнес он, подняв глаза.

Он был совсем молодой, с близорукими глазами и толстыми стеклами очков. На молодом лице проступала глубокая усталость. Видной не легко было конкурировать с «Ателье каменных скульптур при Союзе норвежских скульпторов».

Я третий раз в течение получаса спросил то же самое, прибегая к способу, известного по игре в покер:

- Сколько вы получили за надпись на надгробии Виктории Лунде на кладбище Вестре?

Я нашел того каменщика, которого искал.

Он стал еще бледнее, чем был, снял очки и провел костяшками пальцев по глазам. Тогда надел очки и взглянул на меня с неподдельным страхом.

- Я не сделал ничего плохого...

- Нет, - ответил я. - Я и не говорю, что вы сделали плохое. Я только спрашиваю, сколько вы получили за работу.

- Вы из полиции?

- Нет. Но полиция вот-вот появится в вас. Может, полиция считает, что вы в чем-то провинились, я этого не знаю. Но теперь [260] по крайней мере вам известно, что полиция придет, поэтому вы сможете заранее обдумать, что ей ответить.

Мастер сидел, опустив глаза на резец в руках. А я стоял и смотрел на его руки. Они были сильные, тонкие и красивые и не подходили к тому ремеслу, которое он себе выбрал.

- Может, сядете?

Я оглянулся в поисках стула. Но там были одни камни. Я сел на ближайший из них.

- Что же мне сказать полиции? - спросил он.

Я вытащил сигареты и предложил ему закурить. Он взял одну своими красивыми пальцами. Я тоже взял одну, подал ему зажигалку, потом прикурил сам.

- Говорите, что хотите. их дело узнать у вас правду. Хочу вам только напомнить одно: не обязательно говорить то, что может быть использовано против вас.

Видно было, что ему отлегло от сердца.

- А вы... вы имеете к этому отношение?

- Я и сам не знаю, - сказал я. - Но вчера вечером кто-то пробовал убить старую сухеньку даму. Я нашел ее судьбе возле надгробия Виктории Лунде.

Сигарета у него в руке задрожала.

- Я до этого не...

- Конечно, - перебил я его. - Я такого и в голове себе не возлагал. И разве вам нравится, когда кто-то покушается на жизнь старухи?

Он промолчал.

- Сколько вы получили за работу?

Он снова не ответил. Сигарета и дальше чуть дрожала в его руке.

- Я вам не враг, - сказал я. - Взгляните, вот мои права водителя. Видите, Мартин Бакке, кандидат филологии. Я к полиции не имею никакого отношения.

Он взглянул на мою фотографию, потом на меня, словно хотел сравнить ее с моим лицом.

- Мне обещали тысячу крон.

- А это не многовато?

- Многовато. Даже очень. Поэтому я согласился на этот заказ. У меня к нему не лежало сердце, а все равно я согласился. У нас такая работа, что получить выгодный заказ трудно. Мне нужны были деньги...

Тысячу крон. Теперь я знал сумму. Но не это было для меня самое важное. Я спросил про плату, пользуясь способом, известным из игры в покер, способом, который должен был пробить панцирь каменщика. Это было только вступление. Теперь я ждал случая, чтобы поставить ему второе, действительно важный вопрос.

Минуту мы курили молча, ничем не нарушая полной [261] тишины. Свет лампы падал прямо на камень, яме он обрабатывал. Там уже были выбиты три буквы: «К р и».

- Что это будет - «Кристиан»? - спросил я.

- Нет, «Кристофер».

Мне надо было поторопиться, пока помощник Карла Юргена не дошел в списке до фамилии Т. Серенсен. Поторопиться с важнейшим вопросом. Я надеялся, что не злякаю ним мастера.

- Кто вам заказал надпись?

Мастер дибився на синювагі клубочки дыма, что поднимались до яркого света лампы.

- «Трава ничего не прячет», - сказал он. - Мне показалось, что надпись странный. Но красивый... по-своему.

Он был вполне спокоен.

- Кто его заказал?

Он взглянул мне прямо в глаза.

- Не знаю.

Я не поверил своим собственный ушам.

- Не знаете?

- Не знаю. Мне позвонили по телефону. Чей-то голос спросил, не взялся бы я выбить надпись на надгробии. Я получил пятьсот крон. Деньги поступили по почте... сами деньги, пять ассигнаций по сотне... просто вложены в конверт. А еще пятьсот я должен был получить, когда закончу работу. Но я их не получил.

Я ничего не понимал.

- Как же вы могли согласиться выбить надпись, не зная толком, или его действительно заказывает семья покойницы? - спросил я. А что если бы то оказался скверную шутку?

- Мне тоже это пришло в голову. Сразу пришло. А особенно потому, что надпись была такой, - такой необычный. Поэтому спросил, с кем имею удовольствие разговаривать.

Я боялся поверить в свое счастье. С волнения у меня зашпигало в затылке.

- С кем же вы разговаривали?

- Голос ответил: «Я госпожа Лунде, мой номер телефона - тридцать два, семьдесят, ноль девять. Можете позвонить мне, когда проверите его в справочнике». Я глянул в справочник и нашел там фамилию полковника Лунде. И номер телефона был тридцать два семьдесят ноль девять. Поэтому я позвонил и услышал тот самый голос.

- Голос госпожи Лунде? - спросил я. Он замолчал. Я потерял ощущение времени.

- Странно, - молвил наконец он. - Очень странно. Я не уверен, что именно сказал голос: «Я госпожа Лунде» или «Я господин Лунде».

- А это важно, - сказал я. [262]

Я не мог ему объяснить, как это важно. Но был убежден что тот, кто заказал надпись на надгробие, потом со всей силы толкнул на то надгробие панну Лунде. И все время пока длилась наша беседа, я чувствовал в ней что-то странное.

Как в том разговоре присутствовало нечто неизвестное. Вдруг я понял, что то было.

- Вы все время говорите «голос», - сказал я. - Что это значит?

- Я и сам думал об этом. Лучше бы я был не брался за ту работу... но мне были очень нужны деньги... Чего я говорю «голос»?.. Можно еще одну сигарету?

Я отдал ему целую пачку. Мне казалось, что если бы той минуты появился кто-то от Карла Юргена Галла, я бы вышвырнул его на улицу и запер за ним дверь.

- Я говорю «голос», потому что не знаю, то ли говорил мужчина, или женщина. Голос был странный... очень интересный. То мог быть или высокий мужской голос, или низкий женский. Я неспособен увидеть за ним человека. Поэтому и говорю просто «голос».

Голос. В затылке у меня еще сильнее зашпигало.

- Вы имеете какое-то отношение к музыке? - спросил я. Его худощавое молодое лицо проясніло. Он весь изменился.

- Да, - ответил он. - Я, собственно, пою... то есть всего хотел бы петь. Когда у меня есть деньги, я беру в консерватории уроки пения. И мой учитель говорит, что я имею талант. Но у меня мало денег. Я унаследовал эту мастерскую... Но не имею никакого образования. Все мои сбережения идут на уроки в консерватории...

И тогда я задал ему третий важный вопрос, которого у меня и в мыслях не было, когда я выехал на машине на поиски этого худого, уставшего юношу с резцом в руках. Двое важных вопросов я ему задал: «Сколько вы получили?» и «Кто вам заказал надпись?».

Мне надо было совсем успокоить его и тогда поставить третьих, важный вопрос.

- Вы не сделали ничего незаконного, - сказал я. - Что вы скажете полиции, это ваше дело, но лучше говорить правду. Вам за это ничего не будет. Если я могу чем-то помочь вам, то с удовольствием помогу. Но теперь самое важное, чтобы вы согласились помочь мне. Мне и полиции. Поэтому я имею к вам еще только один вопрос: вы могли бы узнать тот голос?

Юноша взглянул мне в глаза.

- Если вам будет надо, то мог бы. Когда и где вы захотите, я его узнаю. [263]

И вновь, когда я приехал, мне открыл дверь сам полковник Лунде.

В одной руке я нес чемоданчик, а в другой - папку. Ящик с книгами я пока что оставил в машине. Полковник Лунде повел меня через вестибюль, где на стене висела голова лося, и вверх по лестнице на второй этаж. Лестницы были очень широкие, на помістку полэтажа стояло два плюшевые стулья и столик с каким-то вазоном. Кажется, он называется «аспедістра». Оттуда лестница вела прямо на второй этаж, в длинный темный коридор со многими дверями. Я начал их считать. Семеро. Семь дверей. Одни из них прятались в небольшой впадине.

- Это дверь на чердак, - пояснил полковник. - А ваши сразу за ними, следовательно, вторые слева.

Он открыл их и зашел в комнату. Я двинулся за ним.

- Тут вы будете жить, - сказал полковник.

Широкая железная кровать с бронзовыми шарами на стояках в изголовье и в ногах застеленная белым покрывалом. Устрашающий письменный стол с целой горой полок и ящиков над столешницей и изысканный старинный стул, который, казалось, попал туда случайно. Плюшевое кресло. Подставка с мойщицей и дзбан на воду.

- Ванна против вашей комнаты, - сказал полковник Лунде. - Там можно мыться или принимать душ. Вода не всегда... не целый день... все равно тепла.

- Я люблю холодное, - сказал я. Я подошел к окну.

По крайней мере, пейзаж замечательный. На мгновение я даже забыл, где я.

Снег толсто покрывал сад подо мной. Тот сад лежал далеко внизу, потому что этажи были очень высокие, да и фундамент дома наверное достигал метров на два.

Дальше за садом розлягалося город. В сумерках оно казалось блакитнявим. Я даже видел башни ратуши, башни, некогда казались такими большими, а теперь, между высокими домами, походили на два упрямые красные кубики.

Полковник Лунде стоял позади меня.

- Надеюсь, вам здесь понравится, доцент Бакке. Наверное, вам не надо давать никаких инструкций ни по работе... обучение Виктории... ни... ни...

- Я наглядатиму за ней, - сказал я.

- Это очень важно. Особенно теперь, первые дни после того, как ее тетю...

Он словно не умел доказывать предложения до конца.

- Доцент Бакке... все это останется между нами?

- На этот вопрос я уже вам ответил. Это останется между нами и полицией. Люди в полиции знают свое дело. [264] положиться на инспектора Карла Юргена Галла. Он сделает все, что только можно сделать.

- А ваш брат... - сказал полковник Лунде, - он тоже посвящен?..

- Мой брат врач, - ответил я. - То, что я сказал про Карла Юргена Галла, распространяется и на моего брата. Хранить тайну - его профессиональный долг. Кроме того... мы с ним привыкли вместе обдумывать каждое дело. Собственно, мы дополняем друг друга.

- Я понимаю. - Полковник на минуту задумался. - Вы будете здесь эти первые дни, доцент Бакке? Я имею в виду днем и ночью?

- Днем и ночью, - повторил я за ним. - Когда кто-то захочет увидеть меня, пусть приходит сюда. Инспектор Галл и мой брат звонили мне, и я сказал им, чтобы они приехали сюда, мы поговорим здесь. Они приедут сегодня вечером.

В глазах полковника мелькнул страх.

- Разве есть... что-то новое?

- Не знаю. Я не разговаривал ни с одним из них от вчерашней ночи. Но мы еще не сопоставляли своих наблюдений. Как раз сегодня вечером мы сделаем это.

- Гостиная к вашим... - начал полковник.

- Мы посидим здесь, - сказал я.

- Я не знаю, где замешкались моя жена и дочь... Они не вернулись из города. Но мы обедаем в восемь. Ровно в восемь...

Последнего предложения он мог и не добавлять. Хотел бы я увидеть живого полковника, который не обедал бы «ровно» в определенное время.

- Если бы инспектор Галл и ваш брат захотели...

- Нет, благодарю, полковник Лунде. Мы не будем обедать. Только немного поговорим втроем. Здесь, в комнате.

Он казался все более растерянным. Я не видел человека, который бы в течение суток потеряла почти всю свою самоуверенность. Он походил на полковника, которого не позвали на заседание генерального штаба, где должны были обсуждать его собственный проект воинского устава.

- Я... я буду в библиотеке. Спро... я там посижу и почитаю...

- Спасибо, полковник Лунде. Он вышел.

Я стоял у окна и смотрел на город внизу. Темнішало, и на улицах загорался свет, один разок жемчужин за одним. С расстояния нельзя было ни прочитать рекламные надписи, [265] ни даже различить их форму - они походили на небольшие мерцающие самоцветы, красные, зеленые, желтые. Я пытался определить, где именно светились нитки жемчуга и самоцветы, но и это нелегко было сделать. Видно, для этого надо было подольше здесь пожить.

Интересно, сколько мне придется здесь быть?

Несколько суток? Неделю? Месяц? Или, может и дольше?

В саду тихо шелестели ели. Одна мохнатая гіллячка мягко билась о стену за моим окном.

Сколько?

Книга: Герт Нюквіст Трава ничего не прячет Перевод Ольги Сенюк

СОДЕРЖАНИЕ

1. Герт Нюквіст Трава ничего не прячет Перевод Ольги Сенюк
2. Я этого не знал. Знал только, что пробуду здесь, пока собственными глазами не...
3. - Я не знаю. Никто не знает. Может, она просто придумывала. Отец...
4. - ее не спрятали на чердаке или где-нибудь в доме по одной причине....
5. И когда это был шовинизм, то я разделял его с феноменальной...
6. Я лежал и смотрел на голубую куртку со значком Общества...
7. - Я давно охотилась на твои ключи и как-то дома увидела их на...
8. Я остановился на завідувачеві отдела. Если бы я начал с одного...
9. Я снова включил свои фонари, осмотрел все вокруг и остановил свой...
10. Я положил в чашку четыре или пять ложечек сахара и хорошо смешал...
11. Я вызвал по телефону такси. И проводил ее до вестибюля. Она...

На предыдущую