lybs.ru
Та же война с одних причин может в мире быть: чтобы свои и людськії обиды отвлечь. / Касиян Сакович


Книга: Андрей Содомора Гораций и его поэтическое творчество (1982)


Андрей Содомора Гораций и его поэтическое творчество (1982)

© А.Содомора, 1982

Источник: Гораций. Произведения. К.: Днепр, 1982.

OCR & Spellcheck: Aerius (), 2004

Имя Горация еще в древности было символом поэтической славы. Творчество поэта, как сам он пишет о том, стала для него «памятником, выше, чем царские пирамиды». Эта слава кажется еще ярче, памятник - еще стремительнее, если учесть, что поэт вышел из низов. Отец его был отпущенным на волю рабом. и. возможно, и само имя «Гораций» он перенял от трибы (участка) Горациев в городке Венузія (ныне Веноза) на юге Италии. Здесь и родился будущий певец Рима в декабрьский день 65 года до н. есть. Сын вольноотпущенника не будет скрывать своего происхождения, наоборот, будет им гордиться, видя доказательство собственной мужественности в том, что добился всеобщего признания. Составляя свой знаменитый «Памятник» Иуды. III, 30) *, он окине взором пройденный путь, увидит величие своей славы и с достоинством скажет о себе: «Я, с безвестного - могучий».

[* Римская цифра означает книгу, арабские - соответственно номер произведения и віршового строки. (Прим, автора).]

Венузія останется для поэта самым дорогим воспоминанием. Голубое итальянское небо, на его фоне -- верхом поросших лесом гор, небольшие поселения, что, как орлиные гнезда, ютятся по крутым склонам; мощный гул грозного в весеннее полноводье Авфіда и журчание прозрачного, словно хрусталь, Бандусійського ручья,- все это встанет потом в чеканных строчках его песен - од, отзовется в их звонком повнозвуччі. На протяжении всей жизни поэт прислушиваться к голосу природы и відмежовуватиметься от тех, «кто в роще видит лишь дрова», для кого наймилозвучніше среди всех слов - «деньги»; превыше всего он будет ценить общение с людьми, которые испытывают одной с ним душой».

Горацієві еще в детские годы пришлось расстаться с дорогими ему местами. Отец, хотя и имел скромные доходы на должности сборщика налогов, переезжает в Рим. Он решился на этот шаг ради сына, чтобы дать ему лучшее образование «на уровне с детьми сенатора и всадника».

Это были тяжелые для Рима годы. Шла ожесточенная борьба между так называемыми оптиматами - руководителями сенаторской партии, идеологом которой был Цицерон, и популярами, которых возглавил Гай Юлий Цезарь. Распался первый триумвират - союз Помпея, Красса и Цезаря. Длительная борьба между Цезарем и Помпеем. Рим вступал в кровавую полосу гражданской войны, начавшейся переходом Цезаря через реку Рубикон в январе 49 года до н. есть.

Рим потряс Горация. Привыкший к тихой Венузії, парнишка растерялся в шумном, огромном городе, которое поражало и своими красотами - величавыми храмами, статуями, колоннадами, и нуждающимися участками, где ютилась городская беднота - плебс. Сюда наплывал и разорен сельский люд, чьи окрайки земли поглощались просторами огромных владений - латифундий, где хозяйничали разбогатевшие землевладельцы. Разительный контраст между городом и деревней скажется на всем творчестве Горация. В селе он будет искать согласия с самим собой и досуга для работы над словом, в городе - приглядатиметься к «красок жизни». Чувствуя эту мучительную раздвоенность, он сам назовет себя «певцом двообразним» (Оды, II, 20), лебедем, Аполлоновим птицей, которая парит в поднебесье, и человеком который должен остаться на земле, чтобы вблизи видеть жизнь.

Трудно пришлось бы парню в Риме, если бы не отцовская чуткость: он согревал одиночки теплотой своего сердца, не докучал ему поучение, а воспитывал на живых примерах - человеческих добродетелях или недостатках. «Посмотри вот на этого... Глянь на того...» - всю жизнь вчуватиметься поэту родителей голос. И не было в нем злорадства, скорее сочувствие к тем, кого изуродовал развратный Рим. «С меня довольно, когда передам тебе обычаи предков, когда вбережу жизнь и честное имя твое, пока ты нуждаешься опекуна. Далее - плавай уже сам, без пробки», - наставлял он сына (Сатиры, И, 6). Сам того не подозревая, отец уже тогда лелеял в нем талант будущего сатирика, незлобивого, но бойкий на глаз и остроумного поэта, что возьмет себе за девиз: «Смеясь, говорить правду» [5]

В противовес мягкому отцу, Горациев учитель, Орбілій из Беневента, был строг, часто брался за резкую, за что поэт назвал его впоследствии «хлестким». Образование, однако, ученики получали основательную, изучали грамматику, поэзию, философию и риторику - красноречие. В Риме Гораций овладел греческим языком, читал «Илиаду», с которой не расставался и в преклонном возрасте. По-гречески и сам начал писать свои первые стихи. Однако Рим в то время не мог дать завершенной образования. Тот, кто хотел углубить свои знания по философии, усовершенствоваться в красноречии, лучше овладеть греческим языком, должен был отправиться в Афины, что оставались средоточием интеллектуальной жизни античного мира. Туда и отправился Гораций девятнадцатилетним юношей.

В «добрых, разрешительных Афинах», как называет их поэт, неторопливо и размеренно исходило далекое от социальных потрясений жизнь. Только величественные памятники архитектуры и искусства и свитки богатых библиотек свидетельствовали о былом величии и свободолюбивый, беспокойный дух Афин - сердца Эллады.

Горация больше всего интересовала диалектика, то есть искусство поиска правды в живой беседе, а также этика - наука, исследующая нравы, учит отличать «прекрасное от вредного». Он слушает перипатетика (последователей Аристотеля), изучает наставления сторонников Платоновой Академии, знакомится с епікурейською философией. И какими бы авторитетными были афинские наставники, Гораций стремится руководствоваться собственным умом и никогда, по его словам, «не будет присягать на верность той или иной школе». Правда, самостоятельных философских принципов он так и не выработал, шатаясь преимущественно между призывами эпикурейцев к уютному созерцательной жизни и суровыми наставлениями стоиков.

В Афинах Гораций впервые взял в руки произведения знаменитых древнегреческих лириков - Архилоха, Алкея, Сапфо. Перед ним открылся мир безупречной по форме, пылкой, наснаженої гражданскими мотивами поэзии. Любовь к ней никогда не угаснет в его душе, он советует своим соотечественникам, не всегда желающим к кропотливой работе над словом:

...на греческих поэтов рівняйтесь,

Их перечитывайте днем и ночью, не смыкая глаз!

(«Поэтическое искусство», 268-269).

И вот в «тихих Афин» докатывается известие об убийстве Цезаря, что всколыхнула Рим в зловещие мартовские иды 44 года до н. есть. Вскоре в Грецию прибывает и организатор покушения Марк Юний Брут с намерением завербовать под знамена «защитников Республики» римскую молодежь, что здесь училась. На его призыв откликнулся и Гораций. Он Не мог тогда понять, что попытки восстановить Республику - бесполезны.

В ноябрьский день 42 года до н. е. круг городка Филиппы в Македонии возглавляемая Кассієм и Брутом армия потерпела полное поражение в битве с Антонием и Октавианом, будущим императором. Вожди республиканцев наложили на себя руки, остальные спасалась бегством. Среди беглецов был и Гораций.

В следующем году, с разрешения победителя Октавиана, Гораций собирается в родные края. Но дороге он чуть не погибает от бури у самого побережья Италии. Вернувшись в Рим, узнает о смерти отца. В Венузії на конфискованном отцовском наделе уже возились ветераны Цезаря. «С підтятими крыльями», лишен и юношеских иллюзий, и средств к существованию, Гораций все же не пал духом. Возможно, пробудилась в нем врожденная устойчивость, а может, отозвался в душе мужественный голос Архилоха, которого читал в Афинах:

Сердце, сердце, заніміле посреди лихих приключений,

Стрепенись!..

И вот, движимый «смелой нищетой», он сам берется за стилос - пишет в духе Архилоха так называемые еподи, дословно - припевы, составленные преимущественно ямбами, где после долгого стиха, словно его отголосок, идет короче. В ранних Горацієвих еподах доминирует присуща этому жанру едкая насмешка - над разбогатевшим вискочнем (епод 4), ростовщиков (епод 2), "волшебницей" Канідією (епод 5), завистливым и бездарным поэтом (епод 6) и т.д. Позже поэт рассказывает в еподах о себе, пишет о любви, а главное - в полный голос выражает свое беспокойство судьбой Рима. Тем самым он отрекается от так называемых "новых поэтов", в частности Катулла, что брали за образец александрийскую поэзию, которая не выходила за пределы камерных тем. [6]

Гораций, не колеблясь, называет преступниками тех, кто снова багрить свои мечи братской кровью (речь идет о стычке Луция Антония с Октавианом в Перузінській войне (41-40 гг. до н.э.):

Куда, куда, преступники? Зачем вновь мечи

Вы из ножен добываете?

Поэт болеет за своих соотечественников:

Второе в междоусобицах тех растеряли уже поколения.

Под собственным весом великан Рим падет.

(Епод 16, 1-2)

Тогда же Гораций пробует силы и в жанре сатиры. Ориентируясь на римского сатирика Луцилию (180-103 гг. к н. есть.), заимствует у него традиционные типы людей, образы, даже имена, однако обогащает сатиру новыми мотивами, гибким делает гекзаметр, сочнее - язык, тоньше - юмор.

Любимую работу над стихами Гораций должен был совмещать со службой в государственном учреждении на должности скриби - переписчика финансовых документов. Врожденный талант и настойчивость в литературных занятиях дали последствия: о Горация заговорили. У него появились враги, которым поэт дает отпор в еподах и сатирах. Появились и друзья, среди которых - уже знаменитые на то время Вергилий и Варій. Именно им обязана поэт резкой переменой в своей судьбе. Заметив в неприметном скрибі небудничный талант, они устраивают ему встречу с Меценатом - первым советником Октавиана во всех его политических мероприятиях, человеком тонких литературных вкусов. Меценат, который хорошо разбирался в людях и был предусмотрительным политиком, сразу же понял, что Гораций как раз тот поэт, который может пригодиться государственной политике Октавиана. Вскоре они становятся близкими друзьями.

Окрыленный признанием, Гораций завершает первую книгу сатир, посвящая главный произведение своему могучему другу:

В чем, Меценат, тут дело, объясни, что нет такого,

Кто бы радовался своей судьбе...

Поэт называет свои сатиры беседами, потому что и вправду непринужденно ведет в них язык то с адресатом произведения, то с воображаемым собеседником, то сам с собой. Кстати,'«сатира» в латинском языке означает «смесь», и Гораций в полной мере использует возможности этого жанра. Здесь рядом с философскими размышлениями над жизнью и обычаями людей - комические бытовые сценки, поучительная байка; рядом с размышлениями над литературным жанром и стилем - описания собственных приключений и переживаний. Нет закоулка - то во дворце вельможи, в каморке бедняка,- куда бы не заглянул любопытный сатирик. И обо всем он рассказывает живо и остроумно, принимая за единую схему своего изложения законы живой беседы. Его призыв: «В пределах природы живи!» перекликается с философией стоиков, которые считали природу учительницей и проводницей, советовали жить с ней в согласии. Заметить эти начертанные природой пределы, познать во всем меру и не впадать в крайности,- значит найти «правду» жизни:

Все имеет меру какую-то, везде есть определенные пределы,

Дальше или ближе от них - напрасно будешь искать правды.

(Сатиры, 1, 106-107)

Эта «правда» - не что иное, как знаменитая «золотая середина», которая приобрела совершенного художественного выражения в оде к Ліцінія (II, 10). Каждый, кто пойдет этой осяяною пониманием степени дорогой, по мнению поэта, познает в жизни истинное наслаждение. Даже работа над словом, как ее понимает Гораций, выдается поиском «золотой середины», той светлой линии, вдоль которой - млисте, искаженное отражение «правды». Ведь многословен, торопливый Луцілій плыл «мутным потоком»; такой же «темный» и тот, кто пытается быть слишком кратким». Следовательно, и слова имеют свою меру, которая взблескивает только в совершенном произведении, ибо «посредственности поэту не прощают ни боги, ни люди, ни книжного магазина?, - скажет Гораций в своем «Поэтическом искусстве», словно отмечая, что «золотая середина» не имеет ничего общего с посредственностью *.

[* О значении Горацієвої «золотой середины» и о ее греческие источники см. интересное исследование Т. М. Чернышевой: «Про «золотую середину» Квинта Горация Флакка». Сб. «Иностранная филология», Львов, 1980, № 60, с. 69-72.] [7]

Приняв посвященную ему книгу сатир, Меценат подарил поэту имение неподалеку от Рима, в живописной долине реки Дігенції (ныне Ліченца) среди Сабінських гор. Горацієві шел тридцать первый год. Преждевременно поседевший, усталый невзгодами и испытаниями, поэт мечтает о досуг - тем более, что Рим уже успел досадить ему своими завистниками и підлесниками, пирами и мелкими заботами, которые похищали время, не давали сосредоточиться. Во второй книге сатир поэт вспоминает ту пылкую мечту, которой жил в городской суете:

Где ты, вожделенная деревня? Или когда, суету ту забыв,

То древний свиток раскрою, то, погрузившись в мечты,

Сладко в тени здрімну, убаюканный тихим досугом?

(Сатиры, II, 6, 60-63).

Судьба вроде бы улыбнулась поэту. Увлеченный необычными обязанностями хозяина, он подправляет дом, возится круг саду, радуется первым гостям, будто ему хочется воскресить свое уютное детство: даже источник, звучавшего близ новой усадьбы, назвал Бандусійським,- как то, к которому прислушался еще мальчишкой. Упоминания о далекие детские годы усиливают характерный для творчества поэта мотив быстротечности времени:

Вот и все, чем грезил я:

Льну к ним лишь до тех гор Сабінських.

Дни же и здесь - летят, летят:

То полностью месяц, то уже вновь щербиться...

(Оды, II, 18).

И не выпало поэту горнутися лишь до тех гор, не суждено наслаждаться полнотой счастья: никто не может быть «всесторонне счастливым», разве что придуманный философами-стоиками «мудрец»... Поэта властно зовет Рим - к Мецената, до самого Октавиана, которому предоставлено почетное прозвище Август (то есть «возвеличен божеством»). Победив в морской битве Секста Помпея, а затем Антония, покорив Александрию, Октавиан-Август в 30-х годах до н. е. закрепляет за собой верховную власть, хотя формально и объявляет о восстановлении старой Республики. Гораций должен откликаться на все эти события, он должен оправдать доверие и доброту Мецената, как это сделал Вергилий, составив «Энеиду» - монументальную хвалу деяниям римского народа и принципатові Октавиана-Августа. Зовет его в Рим и некий внутренний голос, а возможно,- голос отца, который учил его плавать в том безбрежном житейском море.

В течение десяти лет, которые поэт делил между сабінським уголком и Римом, постепенно возникают три книги од. Именно в них Гораций видит свое бессмертие, и самой большой своей заслугой считает то, что спел «на итальянский лад еолійську песню», имея в виду песенное творчество знаменитых древнегреческих поэтов с Лесбоса Алкея и Сапфо (VII в. до н. есть.). От них римский певец заимствовал прежде всего форму - своеобразные лирические строфы, составленные из різностопних стихов, где звучат переменные, иногда трудно уловимые ритмы. Самые известные среди этих строф - алкеєва (Оды, И, 9) и сапфічна (Оды, И, 2). Первая, адресована Меценату, ога (И, 1), составлена так называемой асклепіадовою строфой, где каждый стихотворный строка должна иметь четкую цезуру (ритмическую паузу) посередине. Вообще же, первая книга од - это как настоящий «парад» стиховых форм: здесь выступают почти все строфы, в которых принимает Гораций.

Семиструнная лира, которой не выпускал из рук древнегреческий певец, во времена Горация была уже только символом лирической поэзии. Однако музыка не исчезла бесследно. Поэзию читали вслух - декламировали. Стихотворный ритм чеканился четким разграничением долгих и кратких слогов (в переводе им соответствуют ударные и безударные). Исключительное значение имели стилистические средства, усиливающие музыкальность стиха - аллитерация, асонанс. Гораций - мастер звуковых образов. Его мастерство пленила Овидия, который в юношеские годы, очевидно, слушал первого среди лириков Рима, о чем упомянуто в «Скорбных элегиях»: «Слух очаровывал нам самый богатый на ритмы Гораций». Ритмомелодика той или иной строфы в него всегда является ярким виражальним средством произведения. Так, в оде к Левконої (И, 11), где над всем доминирует знаменитое «carpe diem» - «лови день», именно в звуковом рисунке стихотворения возникает образ моря, которое раз за разом ударяет волной о берег,- образ, в котором отражены и безостановочный бег времени. И, наверное, не все современники поэта воспринимали богатую звуковую гамму его произведений: классическая отточенность поэзии уже тогда уступила [8] дешевыми эффектами. Недаром, говоря об упадке римского театра, Горацій_ сетует, что и в изысканной публики «наслаждение перемандровує от уха до блудливых глаз».

Не забывайте, однако, что именно Горацієві принадлежит высказывание: «Поэзия - это картина». И именно его поэзия - лучшее доказательство справедливости этого знаменитого сравнения. Однако живописный эффект не лежит на поверхности Горацієвих ед: он искусно скрыт. Поэт хочет сделать читателя соавтором, стремится, чтобы сам он открыл для себя правду его стихов, как, скажем, в оде к Таліарха (И, 9). В начале произведения-образ заснеженной горы и зимнего оцепенения природы. Далее идут уравновешенные советы: «Докинь дров в огонь», «достань вина», «брось все дела богам», «не вивідуй о будущем», «не стесняйся любви» и т.д. И вдруг ярким перегуком открытых гласных приковывает к себе внимание первый стих пятой строфы: «Donéc virénti cánitiés abést». Слово «virens» - «молодой, сильный», столкнувшись со словом «canities» - «седина», сразу взблескивает другим значением - «зеленый»,, перекликаясь с следующим образом зеленого поля. Тут же всплывает глубинный лиризм, сконденсированный в поразительном контрасте белого (зима, старость, смерть) и зеленого (весна, молодость). Читатель на мгновение становится причастным к творчеству, сочувствует встревоженному поэту. Вспоминаются слова поклонника Горация, поэта-гуманиста Павла Русина из Кросна:

В песне, где-то на дне, искусно скрытая,

Взблескивает правда.

То не является ли эта правда затаенным болью поэта, его троганием? А он умиляется при мысли о мгновенность человеческой жизни, о «завистливый» время, которое в воображении поэта подтачивает и здрібнює все на этом свете, о смерти - «последнюю черту всех вещей». И даже в так называемых «Римских одах» (III, 1-6), которые призваны способствовать Августовій политике возрождения староримських добродетелей, служить восстановлению нарушенной гармонии между человеком и обществом, прорывается меланхолическая задумчивость поэта, выражая его настоящий взгляд на вещи:

Чего не сточить пагубного течение времени?

Родители минулись - хуже, чем их предки,

На мир приведя нас, марніших;

Мы же - еще хуже дадим отродье?

Такой последний аккорд «Римских од», где поэт окончательно утверждает свою роль «вещего певца» римского народа.

Многолюдный Рим знал поэта в лицо. И когда тот появлялся на его улицах - невысокого роста, поседевший, углубленный в свои мысли, прохожие указывали на него пальцем: «Вот он, первый лирик Рима». Гораций чаще всего направлялся привычной дорогой на Есквілінський холм, где возвышался богатый дворец со стремительной башней. Здесь ждал его Меценат, истощенный болезненным бессонницей, раздражающий. Ожидал похвал Август. И не только похвал: он предлагает поэту быть его личным секретарем. Гораций отказывается. Зато выполняет другое важное поручение императора: сочиняет «Песню возрастного праздника», которая выполнялась в 17 году до н. е. на «юбилейных играх» - величайшему загальноримському торжестве. Вскоре Август требует от лирика похвал своим пасынкам Тиберию и Друзу за их победы над альпийскими племенами. А еще через какое-то время, недовольный тем, что Гораций, издав книгу философских посланий, не адресовал ему ни одного из них, пишет поэту: «Знай, что я гніваюсь на тебя, потому что у многих такого рода произведениях ты не ведешь язык прежде всего со мной. Или боишься, что заживеш в потомках дурную славу за то, что был близким ко мне?» Напоминание было недвусмысленным, и Гораций - хоть и закончил третью книгу ед знаменитым «Памятником», а книгу посланий - поэтическим автопортретом, берется поправить свое невнимание к принцепса. Так возникает последняя, четвертая книга од, составленная в возрасте, на поетову мнению, не подходящем для такого жанра, с традиционными для него любовными мотивами. Так появляется больше с Горацієвих посланий - послание к Августу (II, 1), в котором. Правда, поэт нарушает не политические, а литературные вопросы, чем, видимо, не очень зрадував высокого адресата.

Первая ога последней книги посвящена Венере, богине любви, красоты, творческих сил природы, которую так часто чтит Гораций в своих песнях. Этот образ и здесь навеян [9] мотив быстротечности времени, предчувствием близкой смерти: через восемь лет поэта не станет. Теперь, на пороге своего пятидесятилетия, он противопоставляет себя молодежи, которая кружится в танце вокруг мраморной статуи вечно прекрасной богини, над которой не властно время. Упоминанием про Венеру и заканчивается четвертая книга ед.

В самом ее центре - жемчужина Гораціевої лирики: ода к Торквата (IV, 7), где взволнованность лирика вылилась в найдосконалішій поэтической форме. Это - настоящий дыхание весны; он - в протяженном и легковійному «Díffugére nivés» - «сбежались снега». И хотя на месте печальных снегов видим зелень лугов, буйные кудри деревьев, мерцание ручьев - пьянящей радости, однако, нет: ее пригашує второй, короткий стих, что повторяется вздохом протяжении всего произведения. Как скрушне вздох, звучит в оде и самый известный из высказываний Горация: «Púlvis et úmbra sumús» - «Мы - только прах и тень». Перевод не отдает здесь звукового образа - губных «г», «b», что в сочетании с низким «u» бухают, словно заступ могильщика. Потрясающий контраст к легковійного начале оды! Источником Горацієвої лирики все же была тоска, хоть сам поэт, сторонник душевной радости, не мог с этим согласиться:

И страх, и тоску, Музам доверившись,

Пущу с ветрами - пусть по воде морской

Развеют их...

(Оды, И, 26)

«Я не умру», - писал Гораций в конце второй книги од. «Не весь я умру» - несколько осторожнее высказался он в своем «Памятнике» (III, 30). И вот - мрачный афоризм, помещенный в центре четвертой книги. И все же последняя ода этой книги заканчивается светлым и бодрым «Поем!» Обращаясь этим призывом к хору юношей и девушек, поэт верит во всепобеждающую силу песни и, возможно, соглашается с Епікуром, который считал: «Человек не должен пугаться своей знищенності, потому незыблемым остается род человеческий».

Мотив смертности звучит, следовательно, рядом с жизнеутверждающей верой поэта в творческие силы человека, которые могут ее увековечить.

Гораций, хоть и вернулся к лирике, все же основным своим жанром в позднем возрасте считал послание. Он сам взрастил этот жанр и чувствовал себя в нем свободнее. Мысль, словно вырвавшись из узких строфічних рамок, плыла пространным гекзаметром. Снова, как и в сатирах, поэт вел живую беседу. Прежними остались и темы этих бесед: об умеренности, о важности познать самого себя, о преимуществах сельской жизни над городским, о счастье, душевное равновесие и т.д/ И хотя каждое послание посвящено определенной проблеме, в его канву, відтінюючи мнению, порой вплетается байка, эмоциональный строка идет рядом с отлитой в гекзаметр философской сентенцией. .'В посланиях Гораций соединил наконец философию и поэзию, что, по словам Платона, издавна были словно в каком-то несогласии.

Только согласия с собой поэт все же не добился. Размышляя в посланиях над морально-психологической проблемой «быть и казаться», он не мог не заметить, что независимость и душевное равновесие, которых так стремился,- мнимые. И поэтому искренне сверяется своему другу:

Может, обо мне спросит, скажи: несмотря замыслы славные,

И до сих пор живу я беспорядочно и не сладко...

Что мне вредит - к тому хилюсь; служебного - отркаюсь.

(Послание, И, 8)

Вот почему в поэзии Гораций никогда слепо и безоговорочно не идет по той или иной философской школой, что обещает счастье и успокоение. Вот почему и в собственных суждениях он никогда не был категоричным, а всегда готов принять чью-то лучший совет:

Ну, все хорошо. Бывай. И когда наткнешься на что-то лучшее -

Радостно и мне сообщи. А тем временем - и этим вдовольняйся.

(Послание, И, 6, 67-68)

"Последние годы жизни и творчества Горация связанные с его посланием к Пісонів, известным под названием «Поэтическое искусство», где изложены наблюдения и наставления, которые передает автор молодому поколению поклонников поэзии., [10]

В центре внимания поэта - слово. Надо хорошо подумать, прежде чем послать его в мир, потому что оно, как и пущенная тетивой стрела назад не возвращается. «Только відчиниш уста - и не вернешь летучего слова»,- предостерегает Гораций еще в первой книге посланий (И, 18, 71), находясь под влиянием гомеровского образа «крылатого» слова. И если Гомер как будто действительно окрыляет слово, придает ему эпического размаха, то Гораций впервые открывает его глубинные измерения. Пылкий сторонник «малых форм», он добивается смысловой и эмоциональной насыщенности произведения не за счет расширения его рамок, а путем раскрытия внутренних возможностей слова. А они раскрываются, как заметил поэт, лишь тогда, когда слово мастерски вписывается в контекст. Неповторимость поэтического почерка Горация - именно в этом действительно сверкающем сочетании слов. Только тогда, когда «именно здесь будет сказано то, что именно здесь должно быть сказано», художественное произведение, по словам автора «Поэтического искусства», блеснет своим «светлым порядком»/

Гораций любит слово - источник своего бессмертия, поэтому и язык для него - не просто материал, из которого он лепит свои произведения, язык - это пространное, шумящее дерево, которое время от времени обновляет свои листья. На одной из веток того дерева «прививает» и он, Гораций, свое слово, радуясь его свежей, лискучій красе.

Есть в «Поэтическом искусстве» мысль, на которой поэт особенно настаивает:

Только в знании - источник и залог настоящего стиха.

И далее:

Талант или мастерство нужнее стихам? - Вот где вопрос.

И, как на меня, то и бдительность сама, без природного таланта.

Как и без бдительности талант,- это слово пустое: они в паре,

В дружбе и в работе взаимной и силы, и веса приобретают.

И молодые поэты, которых на то время в Риме было немало, не очень прислушивались к тем Горацієвих установок. Молодежь, что не изведали на себе лихолетье, утешаясь плодами длительного мира, спешила подняться к славе не такими стремительными и тернистыми тропами, на которые их направлял Гораций. Молодежи не ценили тонкого мастерства его поэзии, да и к скрытому в ней боли были глухие.

«Вещий певец» римского народа все острее чувствовал свое одиночество. Слова «изгнание», «забвение» уже и раньше встречались в его произведениях, а теперь, когда уже не стало его лучших друзей - Вергилия, Варія, когда и Меценат в своем болезненном бессоннице доживал, Горацієві было, видимо, нелегко: ведь он превыше всего ценил дружбу и ласковые беседы. И все же надо отдать поэту должное: присущий ему тонкий юмор пронизывает и «Поэтическое искусство» - последний из его произведений. Воспитанный на философии эллинов, Гораций не забыл их призыва - с мужеством принимать перемены. Он остался верен своему призванию, о котором писал еще в юности:

Итак, кінчатиму уже: то ли ждет меня старость погідна,

Или надо мной - уже крыло смерти, или вельможей буду,

Или бедняком, то в Риме, судьба пошлет на изгнание -

Буду и тогда изображать жизнь во всех ее красках.

(Сатиры, II, 1, 57-60)

«Поэтическое искусство» Горация, в отличие от последующих его подражаний, в частности, «Поэтики» Буало, не укладывается в никакие статические схемы, это - воплощение динамизма, причудливого хода мысли, что переливается всеми красками жизни.

Осенью 8 года до н. э. умер Меценат. А еще задолго до этой осени Гораций писал ему:

Когда же - о горе! - ты бы отошел-таки

Раньше, взяв часть моего естества -

Калека, сам себе не мил,

Я остался бы... да нет: в эту днину

И меня бы не стало...

(Оды, II, 17)

Гораций словно предчувствовал, что этой же осенью, 27 ноября, и сам будет похоронен подле могилы своего друга на Есквілінському холме. Сын вольноотпущенника - у «потомка древних властителей». [11]

Гораций-лирик так предвещал себе бессмертие:

Смерти все не скорюсь: не западет в мглу

Доля лучшая моя. Между потомками

Буду в славе цвести, пока с Весталкой

Пойдет понтифик-жрец до Капитолия.

(Оды, III, 30)

Жизнь далеко раздвинуло границы славы, что их начертил римский певец. Не много поэтов мира может равняться с ним славой. Везде уважают Горация, берут его за образец и сегодня прислушиваются к его поэтических установок.

Частым и желанным гостем был Гораций и на Украине*. Рядом с Вергилием, Цицероном, Квінтіліаном и другими древними авторами, славного лирика изучали в Киево-Могилянской академии. В центре внимания были его сатиры и послания - жизненная философия поэта, а также «Поэтическое искусство». Именно к Горацієвої лиры прислушивались Ф. Прокопович, Г. Довгалевский, Л. Горка и много других преподавателей піїтик и ораторского искусства. Многочисленные написанные латынью курсы піїтик, начиная с первой половины XVII века, густо усеяны обрывками Горацієвої поэзии, которая считалась классическим образцом совершенства и красоты. ,

[*См. статью Н. Г. Корж «Переводы произведений Горация на Украине (XVIII-XIX вв.)»-36. «Иностранная филология», Львов, 1970, № 20, с. 68-73.]

Первые яркие следы Горация на украинской почве связаны с творчеством Григория Сковороды - его большого поклонника. Сковорода, как и Гораций, был того убеждения, что цель человека - постичь счастье, к которому ведут не богатство и почести, а погідність духа и радость сердца. Поэтому и увлекался украинский писатель прежде всего двумя одами римского лирика: к Ліцінія (II, 10) и к Гросфа (II, 16), перепевая и перекладывая их достаточно свободно.

На звучание Горацієвої поэзии в украинской литературе немалое влияние имела «Энеида» Котляревского. С ее выходом в свет начался долгий период перелицювань и пародий. В 1837 году отдельные оды Горация перелицовывает П. Гулак-Артемовский. «Гараськові оды» - остроумные, написанные сочным языком - влились живым колоритным потоком в украинскую литературу. Однако звучание оригинала было существенно изменено: не переданы важные для понимания Горация его стихотворные размеры, отвергнуто сложный мир мифологии, тонко оттеняет настроения автора. Остались привычные выражения, как: «лови день», «не беспокойся будущим», «от смерти не убежишь» и т.д. Переводчик, українізуючи оригинал, густо окрашивает их Народным юмором, как, например, в оде к Деллія (II, 3): «Пархоме, в счастье не брикай!»

«Гараськові оды» Гулака-Артемовского, какими далекими кажутся они сегодня от оригинала, были шагом на пути к познанию Горация: исключительно важным был сам намерен подчеркнуть то живет в произведениях древнего автора, что объединяет его с читателем новой эпохи. Во всяком случае Гораций, каким видим его в Гулака-Артемовского, отбросил маску невозмутимого и холодного «парнасця», что на то время уже живет прикрывала лицо римского лирика.

Последовал Горация и Левко Боровиковский.

Первый, кто полностью отказался от перепевов, начав новый этап развития переводческого дела на Украине, был Иван Франко. В Франковых переводах произведений Горация, которые вышли в свет в 1894 году, уже заметное внимание переводчика к стихотворных размеров оригинала: поэт воспроизводит некоторые элементы строфічної строения Горацієвої лирики, иногда пытается хотя бы графически - расположением строк - приблизиться к подлинника.

Путем сохранения размеров оригинала шел Василий Щурат, который издал в 1901 году подборку из 22 од Горация украинском языке. Переводы предназначались главным образом для школьного обихода, в них заметен не преодолен еще в то время переводческий формализм: «дослівність» в передаче содержания и копирования метрической схемы без учета природы віршового ритма.

Словно игривым отголоском старой школы перепевов были опубликованы в 1913-1918 годах переводы Тараса Франко, о чем красноречиво свидетельствуют уже сами заголовки: «Влюбленный спортсмен», «На волнах любви» и т.д. [12]

Новым шагом в освоении Горацієвої поэзии стали переводы Николая Зерова. Поэт в поисках ключа к оригиналу, переводит то размером подлинника, то модернизированным рифмованным стихом.

На дальнейших этапах приближения к Горация в переводах Андрея Билецкого, Бориса Тена и других - окончательно перевесил принцип адекватного воспроизведения стиховых особенностей оригинала.

Советскому читателю Гораций близок своим глубоким вниманием к внутреннему миру человека, гуманностью, гражданскими мотивами, что звучат в его лирике. Сегодня читатель хочет видеть истинное лицо римского лирика, ощутить все тонкости его поэтического мастерства. Однако передать их на языке перевода нелегко, особенно, когда речь идет о оды, где сложные настроения и переживания поэта вплетаются в такие же своеобразные меняющиеся ритмы. Недаром кое-кто, отчаявшись в возможности полнокровного перевода од Горация, сравнивает их с засушенными цветами, которым нечего вернуть прежние краски и благоухание. И все же новые и новые переводчики постоянно ищут и находят свой путь к Горация.

Андрей СОДОМОРА

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Андрей Содомора Гораций и его поэтическое творчество (1982)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Андрей Содомора Гораций и его поэтическое творчество (1982)

На предыдущую