lybs.ru
Кто отрекся от всего, а себя не отрекся, не любит тот. / Леся Украинка


Книга: Франсиско Гарсия Павон Рыжие сестры Перевод Вячеслава Сахно


Франсиско Гарсия Павон Рыжие сестры Перевод Вячеслава Сахно

© Pavon F.G., Las Hermanas Coloradas, 1972

© В.Ф. Сахно (перевод с испанского), 1991

Источник: Зарубежный детектив: Романы. К.: Молодежь, 1991. 384 с. - С.: 280-380.

Сканирование и корректура: SK, Aerius (), 2004

Содержание

Одного осеннего утра

Отъезд

Дом Рыжих сестер

Дон Хасинто Аммат и Хосе Мария Пелаес

Государственная тайна

Зажженый свет

Тайник с драгоценностями

Встречу

Тайна Карабанчелю

Одного осеннего утра

Мануэль Гонсалес по прозвищу Плиний, шеф МГТ - Муініципальної гвардии города Томельйосо в провинции Сьюдад-Реаль - своему обыкновению вскочил с кровати ровно в восемь утра. Часовые стрелки были так подогнаны к его мозгу, что едва на башне выбивало первый из восьми утренних ударов, он открывал глаза и хлопал ресницами, встречая дневной свет со смутным ощущением первого пробуждения к жизни. Где-то за четвертым ударом дзиґаря уже становился вполне сознательным своего существования, своей семьи и обязанностей. А за восьмым сидел на краешке кровати, почесывая затылок и уставившись глазами в разукрашенное ракушками шкатулку на шитье, что испокон веков стояла на мраморной плите комода.

Пока он так сидел, напіводягнений, Грегорія, его жена, занесла в комнату хорошо выглажено серый летний мундир и начищенные до блеска черные ботинки.

Нарядившись, затянув ремень с должным по уставу пистолетом (будучи шефом, дубинки не носил) и надев фуражку без каких-либо обозначение лихости, вышел на побеленный известью дворик с колодцем, смоквою и повитою виноградом беседкой. Бросил взгляд на равнодушное небо, где плавали в ясной лазури белые игривые облачка.

Дочь Альфонса подошла к нему со своим привычным «здравствуйте, папа» и чашкой черного кофе, которым Плиний начинал свой день. Между тем, как он молча смаковал напиток, не садясь, жена и дочь смотрели на него, как всегда, с затаенной нежностью. Он допил кофе и, не уриваючи молчания, неторопливо скрутил сигарету. Глубоко затянулся, выпустив дым густой струйкой, и молвил:

- То я пошел. Может, что надо?

- На обед придешь?

- Да.

- Не забудь сказать бакалійникові, что у нас заканчивается масло.

- Ладно. А тебе, доченька, ничего не надо? [280]

- Нет, папа.

Не вступая в лишние разговоры, он улыбнулся им и, поднеся правую руку на прощание, вышел через калитку, потому что главный вход в дом предназначался только для визитов.

Дорога всегда была и сама. Поздравления и слова, с которыми обращались к нему встречные, повторялись почти без изменений:

- Здравствуйте, Мануэлю!

- Поздравляю, шеф!

- Сегодня не нарікатимеш на погоду, Мануэлю. День выдался прямо-таки июньский.

Плиний, не вынимая изо рта сигареты, лишь мычал в ответ, улыбался несколько или кивал головой - в зависимости от обстоятельств.

Женщины подметали улицу перед своими жилищами, приставали на минутку, пропуская его. Поскольку был понедельник, на дороге аж роилось от грузовиков с прицепами и мотоциклов. Еще не все подавили виноград, хотя большинство уже сдала урожай до кооператива. Уличный гомон первых утренних часов был гулкий, далекий и немногословный. Белые стены на солнцепеке больше влияют на человеческую психику, чем тень. Жизнь еще не слишком угнетает. А под вечер все сгибается под тяжестью дня, набирает вес, становится громче и не таким чистым.

Маноло, старейший цирульник городка (известный, кроме того, своими мастерски плетеными стульями и игрой на гитаре), что вывешивал в ту пору голярське причиндалы над дверью своего заведения, спросил Плиния:

- Ты виноград продал или сделал вино, Мануэлю?

- Продал.

- Дона Лотарио, понятное дело?

- Ну да, - буркнул тот, не останавливаясь.

- Да, он хорошо платит и человек порядочный...

Когда Плиний достался ратуши, стражник при входе по-бранной, но небрежно отдал ему честь:

- Ничего нового, шеф.

В вестибюле под присмотром капрала Малеси происходила смена караула. Восемь или десять вартівників, что дежурили ночью, заросли бородами и имели синяки под глазами. Зато те, что пришли их изменить, были чисто выбриты и выспанные, и теперь, после инспекции, неторопливо доставали сигареты и выходили парами на патрулирование.

- Ничего не случилось? - спросил Плиний в Малеси, не отвечая на его приветствие.

- Ничего, шеф. В городе порядок и супокій, - усмехнулся тот. Если нет ничего неотложного, я с удовольствием позавтракал бы в баре «Ловле».

Плиний зашел в свой кабинет шефа МГТ. Полистал рапорты, [281] что лежали на столе. Накрутил настенный часы, который висел здесь еще с времен алькальда дона Хесуса Ухена, и бросил взгляд на блестящую серебряную пластину над своим креслом: «его экселенция господин Министр и в его имени светлейший господин Генеральный директор Безопасности номинирует Гонористым Комиссаром бригады уголовного розыска дона Мануэля Гонсалеса Родриго, шефа Муниципальной гвардии Томельйосо, на признание его чрезвычайных заслуг... и т. д. и т. п.».

Затем он выглянул в окно на улицу Полевую и какую-то волну наблюдал за людьми, что поспішалися на рынок или возвращались оттуда с плетеными корзинами или же пластиковыми сумочками в руках

Людей так засосала обыденность и они настолько верили своим узвичаєнням, что Плиний знал почти наверняка, кто вот-вот появится на углу улицы, кто завернет к потрошителя Каталіно, с кем остановится поболтать Херонимо Торрес и кто выйдет из костела после утренней мессы. Рыночная площадь - его площадь - не что иное, как театральный кин, где каждый день шла один и тот же спектакль с очень незначительными изменениями в составе актеров.

Задумавшись, Плиний простоял у окна до девяти часов, после чего вышел на площадь и направился к кондитерской, владелицей которой была его добрая приятельница Росио.

Там, кроме женщин, лакомились сладкими пирожными, в углу возле кофеварки сидели уже Браулио, философ, и Лотарио, местечковый ветеринар.

- Про вовка помовка, - не отрываясь от своего теста, сказала на его появление Росио. - Как стал комиссаром, то и бреется каждый день, а не дважды в неделю, как раньше.

Плиний, как будто и не к нему говорилось, прервал поток слов немного холодным «здравствуй».

У Браулио, философа, в ногах стояла корзина с холодными закусками и большим арбузом, что светил своей лысиной из-под крышки. Едва Плиний подсел к нему, тот произнес словно продолжая прерванную беседу:

- Я уже говорил и повторяю, что в нашей жизни все не так, как должно быть, а самый факт существования человека является ошибкой природы.

- А факт существования псов - не является ошибкой природы? - на уважительное спросил Плиний.

- Не является. Псам, віслюкам, слонам, китам, блощицям, так же как и всем другим созданиям, ходят и ползают по земле, летают или плавают, не хватает ума понять, что они угодили в ловушку. Зато человек наблюдает это, едва начинает мыслить. Худшее и найпечальніше том, что она осознает свою смертность. И первое, что она открыла благодаря своему уму, - это не колесо, огонь и одежда, а собственный неизбежный конец. [282]

Животное не ведает, чем она является и чем станет. Человек же знает, и поэтому ее жизнь есть постепенное умирание.

- Ладно, Браулио, - нетерпеливо прервал его, даже не донеся пирожное в рот, ветеринар Лотарио. - Но что это имеет общего с назначением нового алькальда, о чем мы давеча говорили?

- Так, так. Что здесь общего? - живо завторувала ему Росио.

- Неужели непонятно? Ведь если человек является ошибкой природы, то все ее поступки, слова и намерения должны вытекать из той первичной ошибки. Поэтому однаковісінько, кто станет алькальдом - Рамон или Роман, ибо все, что они сделают или, наоборот, не сделают, приведет со временем к новой череде ошибок.

- Если так рассуждать, - важно сказал Плиний, - то бай» очень, добрый ты или злой, умный или глупый, обманутый или обманщик.

- Конечно, никакой разницы. Все заканчивается полным забвением под могильной плитой. Все это весит столько же, сколько ветер, что год назад прошелестел в верховьях деревьев на кладбище.

- Чур вам! - снова вмешалась в разговор Росио. - Вы думаете, приятно слушать каждое утро Брауліові разговоры о смерти?

- Но, Росио, это единственная стоящая тема разговора. Это единственное, о чем должны заботиться по-настоящему. А остальное - пустое.

- Меня лично смерть мало волнует, філософе.

- Ложь и глупость, дорогая моя.

Браулио - в берете, чуть сдвинутом на затылок, без галстука, с сосредоточенным лицом - не сводил глаз с очередного собеседника и безостановочно водил указівним пальцем правой руки, словно очерчивая в воздухе контуры своих мыслей.

- Дело в том, что вы, женщины, скорее иррациональные существа, вы слишком ленивы размышлением, чтобы думать о смерти. Вы не хотите ничего о ней знать. Вы слишком приземленные, слишком суетливы, не-здольні к взлетов мысли, что является привилегией нашего, мужского мозга.

- Браво, черт побери! Ты и Цицерона за пояс заткнешь, Браулио! Если бы ты имел образование, то печатался бы сейчас в «Ревіста где Оксіденте». Хотя, искренне говоря, те, что достигают мнением таких глубин, не нуждаются писати. их розмисел живет в веках.

- А любовь? - спросила Росио, которая слушала мудрствования Браулио кисло. - Неужели любовь ничего не весит? Это ли не тема для разговора, как вы говорите?

Браулио, еще не оправившись от ветеринарового комплимента, сразу убрал сосредоточенного выражения.

- Любовь - это наваждение, помрачение ума, когда кровь ударяет в голову или ниже живота. Оно проходит быстрее чем суббота... [283]

Мы всю жизнь придумываем бог знает что - оттоку желоба и канавы для слез, чтобы только не думать о том единственное, что есть на самом деле и реальное.

Помалу-малу к кондитерской набилось столько людей, что приятелей прижали к стене, и разговор прервался. Дон Лотарио спохватился первый, взглянув на часы.

- Тем временем бывайте, господа! Мне надо еще к винодельне. Если я буду нужен, Мануэлю, то знаешь, где меня искать.

И, энергично протискиваясь, направился к выходу из кондитерской.

Плиний и Браулио, которых толкали со всех сторон локтями и затрагивали корзинами, приняли в угощение от Росио по бокальчику касальї и еще какое-то время тихо болтали о «черевообдимання» (філософове словечко), то есть мелочи жизни. Исчерпав эту тему, они также направились на улицу.

- Ходите с богом, ты, законнику, и ты, ворожбите на черепах! - сказала им вслед Росио, вытирая со лба пот.

Плиний, прежде чем вернуться в кабинет, немного покружил своему обыкновению площадью. Поздоровался с несколькими прихожанами, входивших в костел на траурную службу за упокой души дона Антонио Саласіо, который скончался накануне в мадрідському госпитале; провел глазами огромную цистерну со спиртом; зашел к Фелипе Ромеро, чтобы тот доставил домой масла; купил в Кинто в киоске «Лансу» - провинциальную газету и вернулся к ним. Пока он прочитал «Лансу», где подробно описывались все футбольные матчи, сыгранные накануне в провинции, словно вся наша жизнь - сплошной матч, и полистал бумаги, выбило одиннадцатого.

Вскоре принесли утреннюю почту. Среди разнообразной корреспонденции образец журнала испанских муниципальных гвардейцев, проспекта какой-то энциклопедии, анонимного письма, городского советника и рекламы оружия он наткнулся на конверт со штемпелем «Генеральная дирекция Департамента безопасности. Бригада уголовного розыска. Мадрид».

У Плиния сузились глаза и напряглись мышцы лица, словно он силился угадать содержание письма. Ощупав и покрутив его в руках, неторопливо распечатал.

Во времена, когда в этих краях за тягловую силу служили мулы, дон Лотарио имел предостаточно работы. Однако, с тех пор как поле, по его же выражению, змеханізовано, а крупных преступлений или публичных скандалов в последнее время не лучалося, ветеринар скучал. Скучал как мясник во время великого поста, прозябал в своей «клинике», которую после того, как мулы стали ненужные, предпочитал называть «винарнею». По правде говоря, большой дом дона Лотарио на улице Вера Крус всегда исполнял оба эти назначения. [284]

В октябре там бродил виноградный сок, а животных лечили круглогодично. Сразу за дверью, так сказать, в сенях, было помещение для клеймения скота. От тех времен осталось только заржавленное наковальня и півтузіня подков, развешанных, как в музее, на стене. Дальше, по левую сторону, содержались кабинет и лаборатория. Справа - винотока, а под ней погреб.

Сейчас, по прошествии винобрание, вокруг стояла тишина и пустота сараи для повозок. Около одиннадцати часов утра дон Лотарио скучающе просматривал различные служебные бумаги. Время от времени он с тоской поглядывал на полки, уставленные старинными книгами по ветеринарии, и на белый стол, где выстроились всевозможные реторты, банки, весы и позолоченный микроскоп, что, как заколдованный птица, затаился под стеклянным колпаком. На свободных от полок простенках висели запилюжені анатомические таблицы, фотоснимки породистых лошадей и заправленный в рамке его диплом, а на письменном столе - несколько папок с бумагами, расчетные книги и телефон.

Но, по правде, куда больше чем по своей прежней славой и профессиональными заботами дон Лотарио, истосковавшегося за полицейскими приключениями, пережитыми когда-то вместе с Плинием... Даже больше чем истосковавшегося-он бредил себе во время своих каламарських утренников о захватывающих приключениях, которые бы вошли в славных анналов истории МГТ, представлял уголовные тайны, которые, опираясь на большой опыт Мануэля Гонсалеса, он мог бы распутать на славу их обоих и их города Томельйосо. Каждый день он обдумывал новый, каждый раз сложнее и тяжелее случай.

Того утра, когда в его мыслях начала вибудовуватись история загадочной смерти семи уважаемых лиц в городском казино, возле его локтя зазвонил телефон.

- Алло!

- Дон Лотарио?

- Слушаю тебя, Мануэлю,

- Не могли бы мы встретиться в полпервого на террасе «Сан Фернандо»?

- Что-то случилось??

- Да.

- Что именно?

- Письмо... с Мадріда. Подробно расскажу при встрече.

- Ладно, Мануэлю.

Понятное дело, что уже полдень дон Лотарио кружил плодею. От бензозаправної станции до улицы Независимости и обратно.

Было это в понедельник, как уже сказано, по окончании винобрание, когда воздух застывает в бездвижения. Погреба были битком набитые бочонков, а карманы - надежд или же новеньких банкнот, щоїх [285] выдают банки в октябре. Люди смягчились, отдыхая после многодневных трудов. Лишь виноградники с опавшими отраслью и сухим письмом тосковали по утраченным гроздьями.

Дон Лотарио несколько раз обошел площадь, поздоровался с пастором доном Мануэлем Санчесом Вальдепеньясом - осунувшимся, но, как всегда, жизнерадостным и остроумным; перекинулся шуткой с лікаревим сыном Пепіто Ортегой; помахал рукой своему коллеге Антонио Боласу, что проехал мимо него на авто, и, когда в очередной раз взглянул на часы, подоспел полицейский Чичарро.

- Добрый день, дон Лотарио! Шеф просит, пожалуйста, зайти к нему в бюро.

- Что же, идемте!

Они пересекли площадь на нарушение правил уличного движения, хотя оба представляли законность, и дон Лотарио почти рысью забежал в кабинет комиссара.

- Вот и я! То что за тайну ты хотел мне поведать, друг Мануэлю?

Плиний вынул табак и бібулку, скрутил сигарету, закурил и лишь тогда произнес торжественным тоном, старательно разделяя слова:

- Я получил письмо от нашего приятеля, комиссара бригады уголовного розыска в Мадріді дона Ансельмо Пералеса.

На лице дона Лотарио отразилось радостное удивление.

Плиний достал из кармана письмо, осторожно развернул его, нацепил очки и зачитал, тщательно соблюдая знаков препинания:

«Господину Мануэлю Гонсалесу, шефу Муниципальной гвардии Томельйосо. Уважаемый и дорогой мой друг! Извините, что беспокою Вас, но теперь я веду дело, в котором выступают лица, которые происходят с Томельйосо. Поэтому мне пришло в голову, что, возможно, Вас заинтересует этот случай и Вы согласитесь помочь нам. Недаром Вы имеете славу лучшего детектива в Испании.

У нас достаточно работы, мне не хватает людей, поэтому я хотел бы как можно быстрее передать Вам дело. А учитывая то, что Вы имеете почетное звание комиссара и крест за особые полицейские заслуги (я не люблю слово «полицейский», и уж простите), мне кажется уместным просить Вас о сотрудничестве. Я согласовал это со своими военачальниками, которые очень благосклонно относятся к Вам и дали мне, как ныне говорится, «зеленую улицу». Я получил также достаточные средства на покрытие всех Ваших расходов в столице, так же как и расходов нашего многоуважаемого дона Лотарио. Я не знаю, какие у Вас отношения с алькальдом (думаю, наилучшие), ни Ваших обязанностей, но не думаю, чтобы существовали уважительные препятствия (в противном случае прошу меня уведомить) для вашего отъезда. Помните, что наша просьба является высокой [286] честью как для Томельйосо, так и для городской гвардии. Одно слово, Мануэлю, дайте мне знать по телефону о Вашем решении. Я считаю, что вдвоем вы быстро справитесь с этим делом, мы будем иметь удовольствие провести с вами несколько дней.

Искреннее поздравления уважаемому дону Лотарио. С наилучшими поважаннями Ваш добрый приятель и товарищ Ансельмо».

Кончив читать, Плиний сложил письмо, вложил его в конверт и, сняв очки, посмотрел на дона Лотарио.

- Но это же прекрасно, Мануэлю! Лучше и быть не может, - вскочил тот, как розпрямлена пружина. - Прекрасная возможность для твоей профессиональной карьеры, не говоря уже об удовольствие провести несколько дней в Мадріді. Мы уже бог знает когда выбирались из Томельйосо.

- Больше всего меня радует то, что наконец что-то сдвинулось, потому что со времени «похищение сабинянок», с тех пор прошло уже полгода, был полный застой, и я даже боялся, что нам засохнет в голове. Что же касается карьеры, о которой вы говорите, то она меня меньше всего волнует. Хуже всего, что я не знаю, как об этом сказать алькальдові. Вы же знаете, что я не люблю кого-то просить.

- Ты имеешь право на ежегодный отпуск, как и все. Хоть раз воспользуйся с него... А что до семьи, то чего они могут желать твоего триумфа в Мадріді?

- Не люблю оставлять их надолго.

- Это будет ненадолго. Увидишь, что мы справимся за неделю. Да и они могут приехать в Мадрид, сходить в театр. В этом году ты взял неплохие деньги за виноград.

- Но не об этом речь...

- Да ладно тебе комизитись Мануэлю!

- Я, собственно... Дело в том, что привыкаешь к старым методам работы...

- Да брось ты свои болтовню про старое и новое! В искусстве детектива, как и в любом другом, нужны прежде всего ум и интуиция. А здесь ты на голову выше всю испанскую полицию.

- С вами трудно спорить, доне Лотарио...

Книга: Франсиско Гарсия Павон Рыжие сестры Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Франсиско Гарсия Павон Рыжие сестры Перевод Вячеслава Сахно
2. Отъезд Приготовления к путешествию были поспешные и радостные....
3. Дом Рыжих сестер Инспектор Хименес Пандорадо подался...
4. Дон Хасинто Аммат и Хосе Мария Пелаес Поскольку других новостей...
5. Государственная тайна Привыкли завтракать в кондитерскую Росио...
6. Зажженый свет Вечером Плиний проснулся и бестолково...
7. Тайник с драгоценностями Сразу после кофе Плиний и дон...
8. Встречу С утра до полудня, когда начали сходиться...
9. Тайна Карабанчелю Поев в охоту, выпив кофе и...

На предыдущую