lybs.ru
Здоровый человек не думает о своем сердце, а здоровый мужчина - о свое мужество; так и здоровый народ - про свою национальность. / Владимир Державин


Книга: Андрей Содомора До глубин человеческой души (1993)


Андрей Содомора До глубин человеческой души (1993)

© А.Содомора, 1993

Источник: Еврипид. Трагедии. К.: Основы, 1993. 448 с. С.:5-20.

OCR & Spellcheck: Aerius () 2003

Софокл, по известному свидетельству Аристотеля, считал, что именно он изображает людей, какими они должны быть, Еврипид же - такими, какими они есть. Определяя таким образом разницу между собственным творчеством и драмами своего младшего современника, певец «века Перикла» невольно наводит на мысль, что перед театром Еврипида встал значительно сложнее задание, чем то, что его решали предыдущие драматурги. Действительно, одно дело скомпоновать образ героической личности, чьи действия подлежат очерченной нормативности, и совсем другое - заглянуть в человеческую душу, попробовать поэтическим словом передать то, что в ней творится. Гармония пропорций, соразмерность, целесообразность - все, что в представлении эллинов связывалось с понятием прекрасного, что давало наслаждение от восприятия совершенной целости, вихоплювалося из-под Евріпідового пера. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь поэт сосредоточивал внимание на чем-то меняющемся и непостижимом, что не укладывалось в привычные измерения. Еще Гераклит заметил; «Хоть бы какой дорогой ты шел, не найдешь границ души: настолько глубока ее мера».

«Лицо - зеркало души». Возможно, именно Евріпідове лица - лучшее подтверждение этой сентенции. Среди многих изображений поэта самым известным является так называемое неаполитанское бюст с IV в. до н.э. - первый аутентичный портрет, дошедший до нас с тех времен. Задумчивость и грусть, а вместе с тем доброта и отзывчивость отраженные в каждой черте обрамленного волнистой бородой и длинными волосами лицо пожилого человека; а еще на нем - отпечаток страдания, что не добавляет горечи, скорее гармонирует с высоким просветленным челом мыслителя. «Разуметь может тот лишь, кто страдал» - приходят на ум слова «отца трагедии» Эсхила, а еще - Горация, который наставлял своих современников-драматургов: «Хочешь, чтобы я плакал, - страдай прежде всего сам». Поэтому, присматриваясь к античного бюста, ловим себя на мысли; лицо Еврипида, несмотря на всю свою индивидуальность как бы обобщает черты народа, от которого мы переняли не самое весомое из всех понятий - «симпатия», что в переводе с греческого означает «сострадание», точнее - «сострадания».

Образ Еврипида вырезается перед нами и благодаря письменной традиции: уединившись в пещере на побережье родного острова Саламина, весь в своих думах, поэт созерцает морское пространство, а вместе с тем, добавим, - горизонты то взволнованной, то погідної, то снова возмущенной вихрем страстей человеческой души. О ту пещеру, будто ему показывали ее, вспоминает еще греческий историк Павсаний (II в. н. есть.). Произведения Еврипида, кстати, изобилуют связанными с образом моря художественными средствами. Поэт действительно никогда не оставлял философских размышлений над жизнью. А разве не море - его извечный символ?

Однако самые ценные штрихи к портрету трагика найдем в самих его произведениях, например, в «Алкесті»:

Мне - и музы известны,

Я - мыслями и звезд достигал,

Мудрость пил из многих источников -

Сил, грізніших, чем Судьба,

Не нашел...

Так поет хор, и за этими словами видим самого автора - поэта, который немалую долю своей жизни провел среди свитков собственной, что было редкостью на [5] в то время, самого богатого в Афинах библиотеки. Мыслителя, избегал толпы, зато охотно общался с выдающимися философами своего времени.

Необходимо вспомнить и о другой, не очень привлекательный портрет Еврипида. Больше всего стараний приложил здесь знаменитый комедиограф Аристофан. Будучи сторонником патриархальной старины, с уважением отзываясь о Эсхила и Софокла, «отец комедии» всячески высмеивал в своих произведениях (комедия «Лягушки») новаторство Еврипида, корил его за снижение стиля классической трагедии, смеялся над его любви к риторике, к рационалистической философии, что все подвергала сомнению, расшатывала традиционное мировосприятие. С легкой руки Аристофана за Евріпідом закрепилась слава жононенависника, злостивого, замкнутого в себе бирюка и чудака, что вроде и жизнь закончил позорно: по одной версии, его растерзали женщины, по другой - собаки. Насмехались над «низким» происхождением поэта, над «неурядицей» в семье (Еврипид был женат дважды), над якобы физическими недостатками поэта. Из всех тех выдумок и легенд можем заключить одно: самый младший среди трех крупных трагіків был далеко не заурядной личностью своего времени.

Что же представляют более вероятны источники? Согласно Пароською хроникой* , Еврипид родился на острове Саламин в 484 г. до н.э., то есть за четыре года до знаменитой Саламинского сражения с персами. Именно эту найславнішу страницу греческой истории античность пыталась связать с биографией трех наивыс-датніших трагіків - Эсхила, Софокла и Еврипида: Эсхил действительно был участником той битвы; шестнадцатилетний Софокл прославлял победу в хоре юношей; Еврипид - так хотела традиция - якобы в этом же году появился на свет. На самом же деле всех трех поэтов объединяет становления афинской трагедии: каждый из них завершает своим творчеством отдельный этап в ее развитии. Все же родной Саламин, где эллины так славно постояли за свою свободу, не раз будет дарить поэту вдохновение. В трагедии «Троянки» устами хора он пропел хвалу «омитій морем земли, кормилицы пчел».

Евріпідів отец, Мнесарх, был на Саламине земельный удел. Состоятельным не был (прибыльным тогда было ремесло), но смог дать сыну блестящее образование. В мальчишеские годы будущий поэт принимал участие в ежегодном чествовании Аполлона в его делоському храме, а такой чести вдостоювались только выходцы из древних аттічних родов. В юности - так говорят древние биографы - Еврипид одерживал победы как атлет, потом увлекался рисованием. Последнее заслуживает внимания: иногда действительно кажется, что автор трагедий знаком с техникой живописи - настолько яркие у него параллели именно с этим видом искусства. И все же самым глубоким и продолжительным оказался интерес к поэзии и філософії. им и Еврипид посвятил всю жизнь: написал более девяноста трагедий; из них дошло до нас только семнадцать (восемнадцатая трагедия «Рес», приписывается ему ошибочно). В отличие от Софокла, он не занимал, как и Сократ, никаких государственных должностей. Был однако пылким патриотом демократических Афин, честно служил им своей поэзией. Осуждая олигархическую, склонную к жестокости и коварства Спарту, не колебался однако корить и родную демократию, когда и она вооруженно посягала на чужое («Троянки»). Возможно, потому и не наслаждался признанием: за свою почти п'ятдесятилітню творческую деятельность всего четыре раза получил первую награду на состязании драматических поэтов; пятая победа была присуждена Евріпідові уже после его смерти за тетралогию**, в которую входили «Вакханки» и «Ифигения в Авлиде»; эти драмы выставил один из трех сыновей Еврипида - тоже на имя Еврипид. Умер драматург при дворе властелина Архелая, опекуна художников и поэтов, в Македонии, куда направился, очевидно, жаждущий покоя, теряя веру в будущее разоренных Пелопоннеською войной Афин, а еще, возможно, - поражен непониманием своих соотечественников. Наверное, нелегко было сімдесятип'ятилітньому старцу покидать родные места. «Из всех несчастий больше всего - потерять отечество» - как будто предчувствуя свою судьбу, задолго перед тем сказал Еврипид устами Медеи в одноименной трагедии.

[*Речь идет о найденной в XVII в. на о. Парос мраморную таблицу, что представляет хронику Греции от древнейших времен до IV в. до н.э.]

[**Во время весенних праздников Великих Дионисий каждый из поэтов выставлял три трагедии (трилогию) и один развлекательный произведение - «сатирівську драму», что и составляло тетралогию; у Еврипида она уже не связывалась единым сюжетом в целое.] [6]

Не такова была судьба Софокла. Певец «века Перикла» не знал мучительной дисгармонии между личным успехом и служением отечеству. Его неоднократно избирали на высокие государственные должности, он получил двадцать три победы на состязаниях трагических поэтов. Глубокое уважение к богам сочеталась у него с верой в человека, которая, ясно осознавая мотивы своих действий, способна преодолевать огромные препятствия. Его не мучили постоянные сомнения. Не теряя бодрости, утешаясь особым уважением и пониманием среди афинян, он умер девяностолетним старцем, сохраняя светлый ум и надежду на будущее: всего несколько месяцев не дожил до окончательного поражения Афин в Пелопоннесской войне. Как тут не вспомнить великого греческого лирика Архилоха, который отметил, что мнения и настроения людей такие, которым лампадой Зевс озарит землю? Еврипид, хотя лишь на десять лет моложе Софокла, своим мироощущением принадлежит другому поколению людей - тех, кому суждено видеть охмарене долголетней войной небо Эллады. Хотя первую свою тетралогию поэт выставил в 455 г. до н.э., в сам расцвет возглавляемой Периклом афинской демократии, и почти все, что дошли до нас, Евріпідові трагедии, написанные во время войны и в той или иной мере является откликом на тревожные события его эпохи - столкновение демократических Афин и олигархической Спарты.

С кризисом демократического полиса пошатнулось то, что до сих пор представлялось непоколебимым, прежде всего вера в богов, в відвічну гармонию и справедливость; усиливается конфликт между интересами личности и незыблемыми, как казалось до сих пор, традициями полиса, производятся другие нравственные понятия. Взлелеянные Периклом, увенчанные на Акрополе знаменитым ансамблем, белокаменные Афины вступают в драматическую эпоху перемен, что глубоко отразится на сознании человека - во всех сферах ее деятельности. Уже не гармоничность и уважительность, как в скульптурах Фидия, а противоречивые чувства, физические и духовные страдания людей проступают из-под резца Скопаса и Праксітеля, из-под кисти Полігнота.

Слом традиционных форм жизни и верований становится благодарным почвой для деятельности софистов (учителей мудрости), что провозглашают относительность всех моральных устоев и самого познания. Важнейшим предметом образования становится риторика, вооружает умением убедительно аргументировать ту или иную позицию. Глагол peitho - убеждаю - одно из наиболее часто употребляемых в трагедиях Еврипида слов. Каждый в то время стремится снискать расположение Пейто - богиня красноречия и убеждения.

Еврипид был выдающимся мыслителем своего времени. Достаточно вспомнить хотя бы нескольких людей из его окружения, чтобы почувствовать интеллектуальную атмосферу, в которой он формировался как философ и поэт. Это, прежде всего, Анаксагор - философ из малоазийского города Клазомен, который за Перикла распространял материалистическое учение в Афинах. Мировой порядок, по его мнению, образованный и дальше творится деятельностью «ума», что упорядочивает хаотичные частицы. Солнце и другие небесные светила он назвал раскаленными от движения каменными глыбами, отрицая их божественную природу. За это вольнодумство его изгнали из Афин, обвинив в религиозном бесчестии. Еврипид был не только самым добросовестным учеником, но и другом этого мужественного, до конца преданного своему делу мыслителя. Разбирался Еврипид и Сократ, который в противовес к Анаксагора увлекался не физической, а моральной философией: силой разума стремился понять, как человеку надлежит жить. Неслучайно именно Евріпідові трагедии привлекали внимание этого философа, который никогда не выпускал из поля зрения человека, методом диалога указывая ей путь к самопознанию. Большое влияние на нашего трагика имел величайший среди софистов и учителей риторики соотечественник и современник Демокрита Протагор из Абдери. Именно в доме Еврипида, по свидетельству Диогена Лаэртского, он прочитал свое сочинение «О богах», за который тоже поплатился изгнанием. Это ему принадлежит известное высказывание: «Человек - мера всех вещей: существующих - что они существуют, несуществующих - что они не существуют». Убежден в относительности всех произведенных человеком понятий, этических норм и оценок, он доказывал, что о каждой вещи можно с равным на то правом говорить и за, и против. В так называемых агонах - спорах двух лиц в трагедии - Еврипид покажет себя способным учеником Протагора. Не меньшей популярностью - прежде всего как теоретик и практик красноречия - пользовался Горгий (Платон посвящает ему одноименный диалог). Евріпідові, несомненно, импонировала его исключительная внимание к слова, остроумные софистические аргументации, философский скептицизм. Видимо, под влиянием Горгия так часто [7] удается Еврипид к антитезы, контраста, особенно же к оксиморона - сопоставление двух, казалось бы, несовместимых понятий, как: «безжизненное жизни», «бездоріжна дорога», «бездольна судьба», «несчастливое счастье» и прочее. Именно здесь становится очевидным стремление поэта-мыслителя преодолеть устоявшийся взгляд на вещи, дать новое о них представление. Иногда, подыскав синоним, четче обозначить то или то абстрактное понятие, скажем, «стыд»: «...он двойной: из них незлой один, А второй - бич семейства. Стоило бы разными Для ясности словам их окреслювать». («Гіпполіт», г. 386-387). В последнем заметна осведомленность Еврипида учению еще одного софиста и языковеда - Продіка, что был, кстати, основателем синонимики. Можно бы назвать и других мыслителей, чьи взгляды нашли отзвук в творчестве Еврипида, и все же не найдем кого-то такого, кто стал бы для нашего поэта непререкаемым авторитетом: сомнение - знак времени - кладет отпечаток на все его мировоззрение. А еще - стремление смотреть на вещи собственными глазами. «О многое я сужу не так, как другие люди» - говорит Медея, и в этих словах - существенный штрих к портрету Еврипида.

Но Еврипид не последователен даже в собственных взглядах, например, в вопросе, что такое жизнь, а что - смерть: «кто Знает, жизни, которым живем, не является смертью, а смерть - жизнью» - читаем в одном из фрагментов несохраненной трагедии. «Тело идет в землю; душа, зблиснувши звездой, взлетает до бессмертного эфира» - в духе піфагорейців, а впоследствии и Платона отзывается поэт о бессмертии души в другом отрывке. В «Алкесті» же традиционно говорится о Аид, где «благородных ждет награда». И все же Еврипид не был бы «самым трагичным среди трагіків» (Аристотель), когда бы в его мировоззрении не преобладала мысль, которую в свое время почти дословно повторит Гораций: «Мы лишь прах и тень». На этом контрастном фоне полной аннігіляції вырисовывается Еврипида (как и у Горация) озарено солнцем, полна чувственных наслаждений человеческая жизнь; каждая его капля (то в молодости, в старости) - бесценна. 1 пусть люди обычно несчастливы (на этом отмечается чаще всего), все же желать смерти может только сумасшедший, ибо «смерть превращает человека в ничто, а в жизни есть хотя бы надежда».

Сомнение доминирует также в вопросе о существовании богов: «А кто же то уверен, что боги на небе?..» - спрашивает Беллерофонт в одноименной трагедии, которая сохранилась в отрывках. Когда же подобное сомнение было высказано относительно самого Зевса, да еще и в начале одной из трагедий, то зрители, по словам Плутарха, посхоплювавшись с мест, требовали, чтобы Еврипид тут же сменил зачин произведения. В «Электре» хор излагает миф о том, что Зевс однажды изменил движение солнца и звезд. Далее устами этого же хора вещает, без сомнения, сам автор - ученик Анаксагора: «Так говорят. Мне же, Право, что-то не верится...» Но Еврипид не только сомневается: он избавляет богов их подвального атрибута - справедливости: «Если боги совершают зло, то уже они не боги» - приходит к выводу упомянутый Беллерофонт. Так и в «Вакханках» несмотря на хвалу, которую хор поет Дионису, само действие трагедии подтверждает позицию автора: излишняя мстительность Диониса бросает тень на его божественность. И все же отношение Еврипида к богам до сих пор является предметом дискуссий. А впрочем (вспомним судьбу Анаксагора, Протагора), можем надеяться на последовательность Еврипида в решении этого дратливого для официальной идеологии вопрос?.. В одном, идя за Эсхилом, поэт не оставляет сомнений: существуют несхитні законы природы, воплощением которых является Неизбежность (Апапке), или Судьба (Туспе), которую Гомер называет Мойрою, и этой силе должны повиноваться не только смертные люди, но и боги во главе с Зевсом. Критика мифологической системы, которая началась еще в VII в. до н.э. (Фалес, Анаксимандр, Анаксімен), подъем авторитета человеческого разума - вот что определило позицию Еврипида относительно мифических богов.

Знаем однако (об этом говорил еще Аристотель), что важнейшим элементом трагедии есть миф. На мифическом материале строит свои драмы и Еврипид. Немалое количество его произведений («Троянки», «Ифигения в Авлиде», «Электра», «Орест», «Андромаха» и др.) связанные с троянским циклом мифов, другие - с фиванским («Геракл», «Алкеста», «Геракліди»), с легендой о походе аргонавтов за золотым руном («Медея») и др. И лучше прорабатывает Еврипид аттічні, в основном малоизвестные мифы о героях и обладателей, например, о Тесее и его сына Ппполіта, о Ксута и его сына Иона. И только в «Вакханках», последней своей трагедии, обращается к дионисийского цикла - интерпретирует миф о Пентея, что пытался запретить культ Диониса в Фивах. [8]

Миф - именно та сфера, в которую Еврипид учитывая новое задание, что предстало перед его театром, вынужден был вмешаться серьезно. Не признавая догмы в философских взглядах, он и мифологический материал не считал каноном, неприкосновенной святостью. Превыше всего ценя в творчестве свободу, он модифицирует легенду так, чтобы найрельєфніше обрисовать человека, какой она есть - с ее страстями, душевными сум'яттями. Так, Еврипид впервые сделал Медею убийцей своих детей. Тем самым смог поставить героиню перед самым трудным выбором, ведь ее душа действительно рвут два противоположных чувства: материнская любовь к детям и ненависть к их отца-предателя. В известном мифе автор «Медеи» увидел патологию мести, и именно эту жажду сделал захватывающим зрелищем. Таких действительно болезненных душевных мук не знала, скажем, Софоклова Антигона: то, что вопреки всем запретам она должна похоронить павшего брата, не вызывало у нее никаких сомнений. В трагедии «Алкеста» из жизни уходит не молоденькая жена обладателя, а мать, которая знает цену озаренного детьми жизни, и тем трагичнее есть ее жертва. Так и Ифигения не по принуждению, а добровольно идет под нож в Авлиде, что позволило раскрыть весь спектр ее переживаний: от естественного страха перед смертью - и до героического преодоления этого чувства. Однако самой показательной является модификация мифа о Геракле: у Еврипида он убивает своих детей уже после всех подвигов, на вершине славы, что неизмеримо увеличивает силу удара, который упал на большого труженика. Свой глубокий смысл, как увидим далее, имеет здесь и вмешательства Тесея, что тоже является нововведением Еврипида. «Трудно по-своему сказать о общеизвестное» - скажет в «Поэтическом искусстве» Горация, намекая, возможно, на новаторство Еврипида в сфере мифа - общего для всех античных авторов материала.

Заметные изменения претерпевает сама композиция классической трагедии. Еврипид не заботится, как Софокл, о стройную симметрию произведения. Композиционный тип Евріпідових драм определяется опять же стремлением поэта раскрыть глубины человеческой натуры. В «Медее», скажем, все подчинено центральной фигуры - героини, чью душу потрясают демонические страсти. В «Гіпполіті», «Ифигении в Авлиде» определяющим в отношении композиции является главный конфликт. Зато в «Троянках», где автор отклоняется от важного для классической трагедии принципа «единства действия», видим ряд блестяще выполненных, но не связанных между собой сцен - градацию несчастий, которые сваливаются на вдову Приама. Иногда на строение трагедии влияет мощный из изобразительных средств - контраст; драма (например, «Геракл») делится на две части: Геракл-победитель, освободитель своих детей - Геракл-детоубийца, неудачник, и это разделение подчеркнуто словно вторым прологом (монолог Ириды).

Существенные изменения, которые вносит Еврипид в миф, часто лишь обрамляя им трагедию, собственно определяют характер и самого пролога. Здесь он уже не столько драматический, как у Эсхила или Софокла, а скорее повествовательный, довольно растянутый: информируя зрителя об изменениях в всем известном мифе, очерчивая будущее действие, называя вовлеченных в нее лиц, автор словно развязывает себе руки для изображения основного - человеческих страстей и глубоко трагических ситуаций. Привлекает внимание пролог драмы «Ифигения в Авлиде» - единственный среди всех, что сохранились, древнегреческих трагедий случай, когда традиционная, выполненная в ямбічних триметрах рассказ (г. 50-113) обрамована анапестичним диалогом между Агамемноном и его старым слугой (г. 1-49; 114-160); перед нами - своеобразная целостность, захватывающий грандиозный образок. В драматическое действие не вплетен также эпилог: он просто добавляется к тому, что Делалось, чтобы зритель узнал о дальнейшей судьбе участников драмы. Все же самый яркий показатель новаторства Еврипида - его отношение к хору. Роль последнего в сравнении с трагедиями Эсхила и Софокла значительно меньше. Хор у Еврипида - уже не непосредственный участник действия. Его появление на сцене* часто случайна, например, в «Ифигении в Авлиде», где участницы хора - женщины из соседней Халкидики - пришли, чтобы осмотреть сияющий оружием ахейский лагерь. Иногда хор даже мешает автору, когда речь идет, скажем, о какой-то тайне, к примеру, в «Медее» (г. 263); во время спектакля хор покидает сцену, чтобы

[*Точнее - на «орхестрі», то есть на круглом, покрытом мрамором площадке в центре амфитеатра. Именно здесь пел и танцевал хор; за орхестрой, на возвышении, что прилегало к небольшой каменной постройки (скене), на фоне декораций выступали актеры. [9] в конце драмы снова появиться, как в «Алкесті» (г. 757). Зато поэт увлекается монодією - сольным пением, где тот или иной персонаж выливает свою боль, например, Гіпполіт (г. 1161 и след.), Электра (г. ш и след.), Ифигения перед тем, как погибнуть в Авлиде (г. 1277 и наст.) т.д.; также - «дуэтами», как в «Троянках» (г. 587 и след.), «Гіпполіті» (г. 58 и след.).]

Еврипид - непревзойденный мастер диалога. У него найдем образцы так называемой стіхоміфії - обмена короткими, длиной в строку или піврядка, репликами, которыми обмениваются два персонажа, вступая в яростный спор. В сутки, когда высоко ценилось умение вести спор, внимание зрителей было приковано к тем, скажем ныне, словесных «перепалок» (например, между Адметом и Феретом в «Алкесті» - г. 728 и наст., Дионисом и Пентеєм в «Вакханках» - г. 455 и наст., т.д.): нужно решить каждому для себя, на чью сторону стать, где здесь правда, а где заблуждение. Впрочем, сделать это было не так легко, в частности, когда доходило до упомянутых уже агонов, где два противника в достаточно просторных монологах выкладывают свой взгляд, доказывают свою правоту. Так, в духе софістичної основы «что полезно, то не является злом» убеждает Медею в своей «невиновности» Ясон (р. 548 и след.). Так и Елена, казалось бы, безысходности находит «убедительные» слова для своей защиты перед мужчиной, которого она предала («Троянки», г. 917 и след.). Лживость ее языка мастерски разоблачает Гекаба (г. 972 и след.). Подобных отклонений от хода действия, разумеется, не находим у Эсхила, который не разбирался с софистами; в незначительной степени наблюдаем их у Софокла. Еврипид же, видим, охотно прибегает к риторике, но не только ради того, чтобы похвастаться своим поистине выдающимся талантом*, а прежде всего для того, чтобы показать, как нелегко доискаться правды. Ведь она у каждого вроде своя: у Адмета и в: Ферета, у Медеи и Ясона, в Гекаби и у Елены... «Суждение трудно», - скажет современник Еврипида знаменитый врач Гиппократ, который тоже пристально присматривался к человеку.

[* Высокую оценку красноречия Еврипида дал выдающийся знаток ораторского искусства Квинтилиан (i в. н.э.).]

Поэтому Еврипид, складывается впечатление, иногда забывает, что пишет для сцены: драма, то есть ход действия в сжатом смысле слова, его не очень интересует. Часто, когда действие не находит естественной развязки, поэта выручает «бог из машины» («Ифигения в Тавриде», «Гіпполіт», «Вакханки» и др.). Однако, увлекаясь философскими и риторическими отступлениями, Еврипид отклоняется не только от действия, но и от правдоподобия: красноречивыми у него, как заметил Аристофан в своих «Лягушках», в равной мере оказываются все - и женщины, и рабы, и их обладатели, и девушки. Постоянно готов к рефлексии, Еврипид заставляет своих персонажей говорить на философский лад. Так, к примеру, в духе Гераклита, «философа, который плачет», пессимистический взгляд на жизнь преподает кормилица в трагедии «Гіпполіт» (г. 188 и след.); ряд философских установок дает в «Алкесті» славен до сих пор своим кием и луком Геракл. Но в том-то и величие Еврипида, что он не подражает ни монументальных образов Эсхила, ни идеальных - Софокла. Он стремится понять жизнь. Видит людей, которым в основном приходится страдать. Присматриваясь к ним, сам переживает их болью. И этот большой труд его души оценили еще в древности: не зря же назвали «самым трагичным из трагіків», а также «философом на сцене».

Известным является высказывание Канта о две величайшие тайны: звездное небо, высоко над нами, и душа, что в нас самих. Еврипид сопоставляет эти две тайны: макрокосм, звездный вселенную, и человека - микрокосм. Имеем в виду уже упомянутую начальную сцену из «Ифигении в Авлиде». Агамемнон, верховный вождь ахейцев, в большом смятении: чтобы суда могли двинуться с безветренной залива на Трою и разрушить ее, он должен (такое гадание) принести в жертву свою дочь Ифигению. Как отец - он всем своим существом встает против кровавой расправы над любимым ребенком; как предводитель войска - из чувства долга готов пожертвовать дочерью. И есть еще третья, которую он сам не осознает, сила - амбициозность наделенного полнотой власти обладателя. Она и склоняет весы сомнений не в пользу родительских чувств. Зритель встречается с Агамемноном в момент невыносимых колебаний. Скаламучена болью душа человека - на фоне невозмутимой, что бывает перед рассветом, тишины. На фоне особо чистого в [10] эту пору загадочных рисунках, сценах звездами неба. Выйдя из палатки после бессонной ночи, Агамемнон обращает взор к космосу, как к советчику, и слышит лишь тишину; видит - извечную гармонию звезд:

Это что за светило в небе плывет?..

СЛУГА

То Сириус. К семизір'я Плеяд

Подкатился... На полпути теперь.

АГАМЕМНОН

Ни звука вокруг. Не закричит птица,

Ни море хлюпнеться. Молчит Евріп...

Какая божественная тишина!..

Вождь ахейцев словно не слышит слов старого слуги. Весь он - в молчаливых глубинах космоса. Начальные строки трагедии - это словно безмолвный диалог человека со звездным вселенной, диалог двух родственных загадочных миров. В этом смысле вступительная сцена из «Ифигении в Авлиде», пожалуй, не имеет себе равных в мировой литературе.

И еще один контраст. Душа Агамемнона, который заплутавсь в своих чувствах и амбициях, - в сопоставлении с чистой, почти детской душой Ифигении. Непревзойденной можем назвать и сцену встречи отца с дочерью (г. 629 и след.). Именно здесь, возможно, лучше поймем, почему Аристотель назвал Еврипида «самым трагичным среди трагіків». Ведь страдания Агамемнона действительно достигают предела: что большая радость дочери (долгожданная встреча с отцом, предчувствие свадебных радостей), то разючіший боль пронизывает Агамемнона, который заманил в ловушку собственную дочь. Мало того, он еще и веселого должен изображать:

ИФИГЕНИЯ

Говорил, что рад стрічі, а грусть в глазах...

АГАМЕМНОН

Ну вот, я уже веселый... в меру сил моих...

ИФИГЕНИЯ

Веселый, а в глазах он - еще слеза звенит...

Ифигения, перестраждавши, преодолев страх, понимая, что «жизнь безвестном лучше славной смерти», все же сумела принять твердое решение: ради общего дела добровольно умереть на жертвеннике. В этом сила образа Ифигении; возможно - и назидательность: место для двух противоположных чувств - слабости и героизма - нашлось именно в чистой, не засоренной марнославністю и эгоистическими расчетами души.

И все же, дочитав трагедию, мысленно возвращаемся к вождю ахейцев. Снова видим его на фоне безмолвного космоса. Уже и не Агамемнона - привычную, хоть и в багряницу, человека (именно таким изображает его Еврипид), п недостатками, с ее, хоть бы и была властной и человек, неволей и недолей. И здесь невольно приходит на ум один из лирических отступлений в Шевченковой «Екатерине»:

Есть на свете судьба,

А кто ее знает?

Есть на свете воля,

А кто ее имеет?

Есть люди на свете -

Серебром-золотом сияют,

Кажется, царят,

А судьбы на знают -

Ни судьбы, ни воли!

Со скукой и с горем

Жупан надевают,

А плакать стыдно...

Как и Агамемнону, властителю «богатых золотом Микен:

Так вот мне, державцю, стыд слезы лить,

И стыдно и не плакать, раз беда такая

Свалилась на меня...

[11]

Философский итог этим размышлениям делает сам Еврипид в трагедии «Гекуба»:

Нет такого, кто бы на самом деле был свободный:

Как не богатству, то уже судьбы служим.

Не избежал насланных судьбой испытаний и фессалийский обладатель Адмет. Разгневав Артемиду, он должен был умереть, но Аполлон добился у сестры ласки: Адмет не умрет, если кто-то добровольно согласится отдать за него свою жизнь. Никто из близких, в том числе преклонным возрастом Адметів отец Ферета, не захотел уступить Адмету своей жизни. Делает это только его молодая жена Алкеста.

Чтобы почувствовать эмоциональную силу Евріпідової «Алкести», должны, сегодняшние читатели, «расшифровать» доминирующий уже в прологе контраст - столкновение двух фигур: солнечного Аполлона («видеть солнце» у греков - значит «жить») и зодітого в темное Танатоса, бога смерти («сойти во тьму» - то же самое, что «умереть»). Когда же представим себе античный театр - озаренные чистой голубизной склоны Акрополя, белый мрамор охрестри - то фигура темнокрилого демона смерти вирізьбиться еще мрачнее.

После пролога Аполлон и Танатос покинут сцену, но на протяжении всего произведения зритель будет видеть то, что они олицетворяют свет и тьму: именно на этой грани - между жизнью и смертью - находится героиня трагедии. «А как можно умереть и... видеть солнце?..» - удивляется кто-то из действующих лиц. Но собственно сам болезненный момент ухода от жизни (Алкеста «умирает» на сцене, что было новаторством Еврипида), самую «клинику» умирания пытался изобразить автор драмы: «Ноги слабеют... Темной ночи мгла Вползает в глаза... они словно тяжелеют...» Зритель как будто и сам заглядывал за ту черту, откуда нет возврата. Прислушиваясь к словам умирущої, осматривал ее глазами жуткие видива:

Или не видишь?.. Он здесь, он гонит меня

В жилище мертвых...

Он гневом глаза блестят из-под бровей -

Это смерти бог крылатый.

И еще одно следует учесть, когда хотим постичь глубину трагизма, заложенного в сцене «умирания» Адметової жены. Есть, по Евріпідом, что-то еще дороже, чем свет дня, с которым прощается Алкеста: это - дети. «Пи милое лучи солнца, ни мерцающая морская волна, ни расцветший луг - читаем в одном из фрагментов Евріпідової трагедии - ничто не может сравниться с сияющей радостью, которая посещает дом, где родилось долгожданное дитя». Наш поэт, кажется, единственный среди античных авторов, кто присматривался глазом психолога и детей. Неслучайно только он из всех древнегреческих трагіків предоставляет в своем театре слово и ребенку (монодия Евмела в «Алкесті» - г. 403 и след.).

Благородное, влюбленную в жизнь Алкесту, как и Ифигению, подивляємо; над поведением Адмета, как и Агамемнона, - размышляем: поэт-мыслитель обращается к сердцу, и к разуму. И чтобы сразу же не проникнуться антипатией к фессалийского правителя, который без колебаний принимает жертву Алкести, перенесемся на мгновение в тогдашнюю эпоху, в которой жизнь женщины не могло идти сравнению с жизнью человека, особенно - обладателя: «...погибает муж в семье - Большая потеря. Женщина - мало ценится» - слышим из уст Ифигении («Ифигения в Тавриде» - г. 981-982). Адмет, правда, время от времени вскрикивает: «Какой я несчастный!» или: «Какую жену теряю!» Но за этими словами еще нет понимания потери, а значит - страдания. По-философски, как то бывает у Еврипида, высказывается по этому поводу служанка: «Только перестраждавши, поймет это». Внимательный читатель обратит внимание на сказанные затем (г. 959) слова Адмета: «Только теперь понял я это!» Именно эта строка - граница между, скажем, двумя Адметами: тем, что казался несчастным, и тем, который стал им на самом деле. Еврипид углубляет намеченную Эсхилом морально-психологическую проблему «быть и казаться»* .

[*Проснувавшись через века, эта проблема вызовет особый интерес писателей и философов-моралистов XVII в. (стоит вспомнить хотя бы «Мемуары» Сен-Симона).] [12]

Что же помогло Адмету понять свое горе? Еврипид как тонкий психолог показал «механизм» этого прозрения. Оно пришло внезапно, когда Адмет ступил на порог пустой спальне, оказался среди вещей, которые неизбежно ассоциировали с образом хозяйки. В одно мгновение Адмет увидел согрета присутствием Алкести прошлое, которого до сих пор как будто и не замечал, а что касается своего будущего, то он услышал о нем из уст хора: «Никогда уже Не посмотришь ты в глаза жены... У них - день твой угас, потьмаривсь». Не так и Пенелопу, что случайно заглянула в одну из комнат, где были Одиссею вещи, его оружие, пронял внезапная грусть? Не с этой сцены, что в «Алкесті», виснувався загадочную строку Вергілієвої «Энеиды»: «Есть же слезы вещей; что смерть - касается сердца?..»

Так кто же все-таки эгоист? Старец Ферета, что отказался умереть, чтобы продлить жизнь сыну, сам Адмет, что ценой жизни жены продолжает «видеть солнце»?.. При поверхностном чтении трагедии конечно спешат противопоставить благородство Алкести «низости» крайне «эгоистического»: Ферета. Однако Вчитавшись в ритористичну спор между отцом и сыном, поймем, что драма имеет значительно более глубокий смысл. Прав по-своему Адмет, веские доводы и в: Ферета, ощущение правоты придает силы и Алкесті. У каждого, подчеркнем еще раз, своя «правда». И все же из уст: Ферета слышим слова, которым Адмет уже ничего не мог противопоставить: «Одно прожить нам дано, а не две жизни». Не слышится здесь голос автора трагедии? Еврипид - настоящий мыслитель - ставит проблему., И не только перед своими современниками. Не нашла поставлена в «Алкесті» проблема неожиданного запаха отголоска и в наши дни - в медицине - когда речь идет о трансплантации жизненно важных органов одного человека другому?

Не вызывает сомнения зато эгоизм Ясона из трагедии «Медея». Казалось бы, вовек должен быть благодарен предводитель аргонавтов своей замечательной помощницы - дочери колхидского обладателя Медеи; спасла его, отечество ради него бросила, сыновей родила ему в Коринфе... Но Ясон, порывая с Медеей, решает жениться Креусою, дочерью коринфского властелина Креонта. Мало того, разбушевавшейся Медеи, чтобы не натворила бед, велено тут же вместе с детьми покинуть Коринф. С холодным цинизмом Ясон доказывает ей, что брак с Креусою - не только здравомыслящий, но и полезный поступок как для Медеи, так и для детей. К тому же, чтобы «облегчить» ему жизнь в изгнании, предлагает оставить детей с ним, в Коринфе. Здесь, видимо, внесла Медея действительно трагическую (для себя и для Ясона) изменение в свой предварительный замысел: теперь, кроме Креуси и Креонта, хочет убить не Ясона, а детей - двух его сыновей, чтобы «в самое сердце поразить мужа». Страшная внутренняя борьба потрясает эту демоническую фигуру: верх берут то нежные материнские чувства, то снова побеждает безудержная жажда мести. Драматический конфликт между разумом и страстями заканчивается победой последних:

Беда вижу, на которое я решилась,

И гнев сильнее всех моих желаний, -

Он горя людям наносит худшему.

Чтобы понять эти исключительно важные для всего творчества Еврипида строки, должны сосредоточить внимание на двух ключевых понятиях: с одной стороны «thymos» - вечно подвижная душевная субстанция, от которой зависят эмоции (в том числе и «гнев», как в переводе), которую, следовательно, надо постоянно обуздывать (ср. наше: «Дай сердцу волю - заведет в неволю»); с другой стороны - «bulemata» - мысли (или «желание», как в переводе). В противоположность Сократу, Еврипид, как видим, не считал, что понимание является залогом правильного, счастливой жизни: не всегда можем справиться с той могущественной иррациональной силой, что способно нанести человеку незмірних страданий.

Медея же не только не справилась - хитро позаботилась и о силе удара: вроде злагідніла, примирилась с Ясоном, а тогда жестоким коварством убивает Креонта и его дочь - Ясонову невесту. Но это еще не удар. «Несчастный, своего горя еще не знаешь ты...» - слышит от какой-либо из женщин Ясон, что прибежал «любимым детям врятувать жизни». Он видит их мертвыми. Медея не позволяет ему даже коснуться убитых - берет с собой, улетая на запряженной змеями колеснице. Ясон, для которого смерть была бы облегчением, - в одиночестве со своим пожизненным горем, с причиненным ему в самое сердце неизлечимой раной. [13]

Вообще же эту, как и множество других трагедий Еврипида, по заложенной в них эмоциональной силы можно сравнить с напнутим луком: противоположности вроде сходятся (Медея «примирюється» с Ясоном), острие, отступая, прячется (Ясон и не подозревает, что ему метят в сердце). Но зритель, наоборот, находится во все большем напряжении: вот-вот должно произойти нечто ужасное. Еврипид - мастер именно такой, в высшей степени трагедийной атмосферы.

Если темой «Медеи», как упоминалось, является патологическая жажда мести за преданную любовь, то трагедия «Гіпполіт» изображает на сцене патологию недозволенного любви. Федра, жена обладателя Тесея, волей Афродиты запрагнула Ппполіта, что был сыном Тесея от первой его жены - проводарки амазонок Антиопы. Поклонник безшлюбної Артемиды, гордый своей девственностью Гіпполіт с негодованием воспринимает сообщение Федриної служанки о пылкое чувство своей хозяйки. Однако поклялся не разглашать услышанного. Погорджена Федра накладывает на себя руки. В то же время обрекает на смерть Гіпполіт а: Тесей находит в ее руке предсмертную записку, в которой жена извещает, что Гіпполіт посягал на ее честь. Тесей, не желая и слушать сына, наказывает его изгнанием, еще и навлекает на него гибель проклятием. Испуганные лошади смертельно калечат изгнанника. Об этом с живыми подробностями рассказывает вестник. Ослепленный гневом Тесей даже эту ужасную весть, как И появление самого окровавленного сына, воспринимает невозмутимо: «Ни радоваться не буду, ни тужитиму». И лишь вмешательство Артемиды снимает пелену с глаз Тесея - он видит весь безмерность горя, что налягатиме на него на протяжении всей жизни: «Если бы-то я, мой сын, вместо тебя умер!..»

Именно в этой трагедии новаторство Еврипида очевидное в прямом смысле слова: зритель впервые увидел на сцене вызваны любовной страстью, срисованные с удивительным знанием женской души страдания; следил, скажем еще раз, за «клиникой» (от греч. kline - кровать) душевных мук - Федра таки среди сцены лежала на своем «болезненном ложе». И если Медея не сопротивлялась жажде мести, а лишь разрывалась между двумя противоположными чувствами, то Федра действительно по-геройски противостоит навальній страсти. Не поддается ей не только из-стыд и осуждение, что упали бы на нее, перелюбницю: осознание вины (даже если бы любила Гіпполіт ом тайком) было бы для нее невыносимой; ее, скажем, несколько модернизируя, мучила бы совесть (г. 414 и След.)*. Федра вибиргє смерть. Но перед тем, как упоминалось, обрекает на смерть и Гіпполіта своей запиской. Что двигало ее рукой в предсмертный миг? Страх, что останется свидетель ее постыдной страсти?.. Внезапная ненависть к тому, кто не откликнулся на ее чувства?.. На этот вопрос едва ли ответила бы сама Федра. Разве что словам Медеи - признав превосходство той иррациональной силы, которую греки называют іпутов, мы чаще всего - сердцем, или, как римляне, духом (лат. animus - дух, настроение)**. Не забывайте, что Еврипид изображал людей не идеальными, а такими, какими боны есть в жизни.

[*См. об этом: В.Н.Ярхо. Бьіла ли у древних греков совесть? (Античность и современность. - М.: Наука, 1972. - С. 251-263).]

[**Греч. euthymia - важное понятие моральной философии. Наша калька - «добро-душність»; в Сковороды - «веселие сердца», то есть не скаламучена страстями, углубленная пониманием мирового порядка жизненная радость.]

И все же главный герой трагедии - Гіпполіт. Его прекрасная, как в белом мраморе резная фигура еще четче выделяется на фоне бушующей страстями мира. Резная с особой симпатией: как и юноши Иона в более поздней одноименной трагедии, так и Ппполіта Еврипид наделяет чертами собственного нрава. Сын обладательницы амазонок, скажем, предпочитает перебучати на лоне неторкнутої природы, среди безлюдья; он молчалив среди толпы, красноречивый - в узком кругу единомышленников; дружит только с «справедливыми, ни сами не делают зла, ни другим в злые не способствуют». Правда, от осознания своей несравненной девственности Гіпполіт бывает не только гордый, несколько самовлюбленный, но и шероховатый в отношении к близким людям, даже к самой Афродиты. Опять же подчеркнем: Гіпполіт - не идеальный герой, а человек, хотя, разумеется, далеко не рядовое. [14]

Бессмысленным, жестоким парадоксом, когда обратим внимание на моральную чистоту Ппполіта, выдаются причиненные ему мстительным Афродитой физические страдания; Еврипид изображает их с поистине лекарственным осведомленностью*:

Мою голову тне молниеносный боль,

Аж в мозг раз за разом языков жалит что-то.

И не только физические: герой трагедии еще и душой страдает от того, что погибает без всякой вины, мало того - поплатился за свою добродетель:

Напрасно добродетели груз тяжелый

Терпеливо я нос между людьми!..

Отсюда - страдницька резиґнація, не самый мрачный взгляд на жизнь человека:

Переполнено болью жизнь человеческая,

I не имеет просвета в муках.

Все же благодаря Артемиде Тесей примирюється с сыном. Муки Гіпполіта перед самой смертью (тоже интересное наблюдение) как влягаються. Просвет все-таки заблиснув.

Не увидим его однако в трагедии «Троянки». И не удивительно, ведь речь идет о повержену Трою, что стала символом вызванных войной страданий. Здесь только черно-красные тона: багряное, что поднимается к небу, пламя, клубы густого дыма. На этом фоне - то простерта в пепле пожарищ, то снова с поднятыми к небу руками седовласая женщина. Это - жена Приама Гекуба, найнещасливіша из всех женщин, потому что имела все, что только может вимріяти себе человек, и все это потеряла: богатство, славу, наделенного высшей властью мужа, прекрасных сыновей. Но и это не предел несчастий: ее дочь, вещую Кассандру, забирает себе для любовных утех Агамемнон; вторая дочь Поликсену приносят в жертву на могиле Ахилла... Один лишь лучик надежды держит страдницю при жизни - маленький сын Андромахи, ее внук Астианакс. Но и этот луч гаснет: чтобы избавиться от будущего мстителя, Гекторового сына бросают с высокой башни. Саму же Гекабу назначают служить найненависнішій для нее человеку - тому же Одиссею, чьим подвохом пала Троя, кто и теперь посоветовал избавиться Астианакса. И, наконец, величайшее из несчастий - потеря отечества: Гекабу, да и других троянок, отрывают от родного, пусть и сплюндрованої, земли и гонят на суда - их ждет пожизненная неволя в чужом краю; «для свободного же неполя - гирш гибели». Впечатляющие зрелищные эффекты, к которым прибегали в античном театре, богатая музыка, помножувала эмоциональную силу драматических сцен, - вот что должен иметь в виду сегодняшний читатель, чтобы оценить несравненную силу этого произведения, что своим острием направлен против самого страшного из бедствий - войны. И хотя «Троянки» - это живой отголосок на тогдашние события**, Еврипид как настоящий художник делает свое произведение в высшей степени обобщающим, придает ему неперехідної ценности. Слова сторонника Трои моревладного Посейдона звучат укором не только тем грекам, что в героическую эпоху оружно отправлялись к берегам Іліоиа, предостережением не только современникам Еврипида, которые казнили вольнолюбивых мелосців и посягали на Сицилию, а и всем, кто склонен к захвату:

Какой же глупый, кто города берет,

Могилы, храмы, все святое опустошает! -

Он завтра же не избежит и сам гибели.

[*У многих греческих и римских писателей наблюдаем почти профессиональное знание медицины, что оставалось важным элементом мировоззрения.]

[**В 415 г. до н.э., когда и выставлены были «Троянки», афиняне, чтобы улучшить свои дела в войне со Спартой, снарядили морскую экспедицию для покорения урожайной Сицилии, а год перед тем учинили жестокую расправу над жителями острова Мелоса: за отказ подчиниться Афинам все мужчины были перебиты, а женщины и дети проданы в рабство.]

И наконец - тоже одинаково ценно для всех времен и народов наставление из уст вещей Кассандры: [15]

Поэтому умный пусть войны сторонится,

А началась - за край свой пусть жизнь кладет.

Черное крыло Танатоса отінює каждую из Евріпідових трагедий: таково требование жанра. Именно отінює, ибо смерть - не самое страшное, что творится в его театре. Против моральных и физических мук, что их изображает поэт, она является облегчением. Дойдя, как Гекуба в «Троянках», пределы страданий, человек даже без надежды остается жить. Так где же все-таки предел человеческих страданий?.. Именно этот вопрос, кажется, чаще всего ставил перед собой Еврипид. Языков профессиональный психолог, накапливая страдания, он присматривается к поведению людей в тех, скажем, экстремальных ситуациях, с настойчивостью исследователя стремится «заглянуть в бездну несчастья».

Интересной в этом отношении является трагедия «Геракл». Героя, что выдержал все испытания на прочность мышц, Еврипид подвергает самым душевным испытанием. И действительно, горе Гекаби, которая потеряла своих многочисленных сыновей и дочерей, отступает перед силой удара, упал на сына Алкмены: в приступе бешенства он своими же руками убивает родных детей. Да еще и тогда, когда совершил свой последний подвиг и, вернувшись в Фивы, спас сыновей от насильственной смерти. Перед нами - ряд впечатляющих контрастов, парадоксов: безнадежность меняется нежданным спасением; слезы горя становятся слезами радости; красочная Ирида, вестница богов, - рядом с Ліссою, самым темным демоном подземелья; сочувствует Зевсу именно зодіта в черное, бледнолицая Лисса, а не сияющая радужными цветами Ирида. И над всем этим доминирует определяющий для этого произведения контраст: Геракл, что на вершине славы, - Геракл, что на дне неслави и горя. Поэтому только этажном, следит за внешними изменениями, читателю это сочинение может показаться лишенным динамики, статичным.

И не подумаем, что Еврипид - беспристрастный экспериментатор. Упомянутые контрасты и парадоксальные ситуации - не просто литературные средства. За ними - розшарпане противоречиями, богаче потерями, чем приобретениями, жизнь, каким видел его и болел над ним автор «Геракла». Давно уже пошел на изгнание Анаксагор. Фидий, что на долгие века прославил в мраморе величие Періклової суток, закончил жизнь в тюрьме. Потеряв двух сыновей, умер и сам Перикл от чумы, косившей тогда население Афин. Отходило в прошлое и обозначено его вдохновенной общественной деятельностью пятидесятилетия - самая блестящая в истории Афин эпоха... Жизнь полна перемен, очень часто - не в лучшую сторону. Человек должен мужественно переносить удары судьбы, какими бы тяжелыми они были. Такова основная мысль трагедии «Геракл», выставленной не десятый год изнурительной Пелопоннесской войны.

Впрочем, перед Евріпідом тоже - найгнітючіша с перемен - старость «языков Этна виснет над головой, мглой устилает глаза»: сочиняя «Геракла», поэт перешагнул рубеж своего семидесятилетия. Собственное мнение о непродолжительности человеческого счастья, о текучести всего сущего особенно часто повторяет в своих произведениях Еврипид. В трагедии «Ион» устами Креуси в стиле Гераклита он заключает:

Такая-то смертных судьба: не стоит ничто

На месте - неустанно все меняется.

Но именно этот стремительный поток - как ни парадоксально - дает человеку спасительную точку опоры: надежду. Еврипид особенно настаивает на этом понятии. «Надеяться» и «быть в безнадежности» становятся у него критериями морального плана, скажем, в этой же трагедии «Геракл»:

Лучшим тот, кто и в беде имеет еще

Надежду; безнадежность - знак злых людей.

Поэтому-то, говоря о пессимизме «трагичного среди трагіків», не забывайте именно об этой жизнелюбивой позицию поэта, не раз назвал жизнь «самой высокой среди всех ценностей». И эта воспетая Евріпідом надежда даже в безнадежности, невгасна жажда жизни откликнутся через века в творчестве многих поэтов, ярче, возможно, у нашей Леси Украинки (Contra spem spero). Как и в Ивана Франко:

Лишь кто любит, терпит,

В ком кровь живо кипит,

В ким надежда еще лик, [16]

Кого бой еще манит,

Человеческое горе печалит,

А добро веселит, -

Тот целый человек.

«Целый», то есть не ущербный душой, или, как у Еврипида, «лучший» (aristos). Интересно, что в Франковій концепции настоящей, целостной человека на первом месте стоят именно «любовь» и «терпение» - самые яркие проявления человеческого чувства укрепляет силу свою, без которого невозможна любая творчество, прежде всего, - творчество поэта-трагика, кого должен «человеческое горе смутити».

Человек перед лицом ненастанних перемен - вот что назвали бы мы, следовательно, главным объектом творческих исследований Еврипида. Славу, власть, богатство, счастье, жизненную силу - все подхватывает и обращает в противоположность неумолимый поток извечных перемен. Непреходящая ценность, приходит к выводу Еврипид, - только в самом человеке. Это - «природа души», характер* , то есть то, что «вырезано» самой природой. А значит - и счастье: если в человеке больше хорошего, чем плохого, то уже тем она должна быть счастливой («Гіпполіт», г. 472-473).

Вот здесь отчетливо видим независимость взглядов нашего трагика: обладать неоценимым сокровищем - доброй, благородной душой, без чего счастье немыслимое, может не только аристократ по происхождению, но и обычный человек - как крестьянин в трагедии «Электра». То, что дочь обладателя Агамемнона стала женой простого земледельца, да еще и называет его «богорівним», было, пожалуй, самым дерзким с точки зрения привыкшего к незыблемых традиций зрителя нововведением Еврипида. А еще - услышан из уст этого же крестьянина трезвый взгляд на ценность труда человеческих рук:

Хоть как богам молись, нива колосом Не утешит, пока потом не влей ее.

Мозоли на руках крестьянина лишь подчеркивают кротость его души; «мозолистой», как мы уже наблюдали, оказалась душа Електриного отца, который все-таки отдал под нож Ифигению. Кстати, связана с трудом на ниве метафоризация выводит Еврипида до еще одного наблюдения: не отвергая значение воспитания в формировании характера, поэт все же настаивает на мнении, что честный человек всегда будет честной, подлая - всегда подлой. Не так земля плохая, когда підживиш, дает добрые плоды; добра, когда не получит должного, - плохие.

[От греч. charatto - делаю углубления, різьблю.]

Если Еврипид оригинальный в представлениях о благородность и порядочность, то относительно умеренности (sophrosyne) он развивает взгляды своих предшественников, в частности, Эсхила. Лишь тот, часто повторяет наш автор, обладает «высшим даром богов», кто умеет держаться степени - в богатстве, в славе, в радости, в желаниях. Немало страданий человек сам навлекает на себя, нарушая древнюю мудрость: «Ничего сверх меры». Прежде всего - в любви. Еврипид не раз поет хвалу «мерной» любви («Гіпполіт», г. 252, 526 и наст.; «Медея», г. 626 и наст.; «Ифигения в Авлиде», г. 537 и след. и т.д.). Интересно, что и в истоках крупнейшего бедствия - войны - стояла, по представлениям древних греков, именно любовная страсть - измена Елены. Не иначе и в отношении обычаев, жизненных принципов вообще: необычная целомудрие погубила Гіпполіта: упрямая, чрезмерная трезвость - Пентея. Веру Еврипида в спасительную силу умеренности наблюдаем даже в его общественно-политическом мировоззрении: основой афинской демократии он видит именно средние социальные группы («Благальниці», г. 238), представителем которых был Уже упомянутый крестьянин из трагедии «Электра».

В ласковом свете умеренности Еврипид рисует свой идеал жизни, например, словам Иона в одноименной трагедии. Будучи прислужником в храме (вспомним мальчишечьи годы самого трагика), он убеждает своего отца в преимуществах именно такого, далекого от суеты, жизнь:

Прожить скромно, без забот хотел бы я.

Поэтому слушай, отец, чем это место выгодно:

Досуг здесь (а что, скажи, милее есть?)

Да и народ не суетится...

Позволь, чтобы я жил сам для себя, в тени: [17]

Большим достатком или утешаться малым -

Какая разница?..

Впоследствии именно этот идеал далекого от амбициозных желаний и страстей созерцательной жизни найдет щедрое эхо в мировой литературе; най-теплее - в творчестве Горация, что воспел умеренность и досуг, далее - у нашего Сковороды, который не только воспел, но и превратил эту мечту в жизнь: мир ловил странствующего философа своими звабами, и все же не поймал. Вспомним здесь и трогательную, как вздох, мечтаю Об - на фоне недавней трагической эпохи: «О тихая пристанет рабочего стола...»

Размышления над умеренностью, что является подвальным понятием античной философии, ведут нас к последней, самой драматичной (а по словам Гете - и лучшей) из всех Евріпідових трагедий - к «Вакханок». Именно здесь мечта о «спокойное, мерное жизни», которое «не схитнеться, хоть бы ударила буря», вырезается из . особой рельефностью. Важно и то, что в конце жизни Еврипид устами хора подытоживает размышления над счастьем человека:

Счастливым является тот, кто из бури

Вырвался, в гавань судно обратив.

Счастливец тот, кто стлумив

Бурю души!..

А кто и день беззаботно

Відпровадив за горизонт -

Тот действительно блаженный.

Отсюда и напрашивается вывод сконденсированная в знаменитом афоризме Горация (Сагре сНеш - Лови день) философия «дня» - временного отрезка, над которым еще властный человек. Во всех своих желаниях, учит Еврипид, должны ориентироваться на свою «коротковічність». Иначе потеряем и то, на что и так поскупились для нас бессмертные боги:

Возраст наш - это миг. Вот почему тот,

Кто на далекое метит,

Из рук упуска счастье свое -

День перелетная.

Центральный конфликт трагедии - между Пентеєм и Дионисом - становится выражением двух противоположных жизненных позиций: с одной стороны опираются на рационализм моральные принципы, что их с чрезмерной ревностью отстаивает Пентей, с другой - исконный влечение человека к наслаждениям, что является голосом самой природы, которую олицетворяет здесь могучий бог вина и пьянящего вдохновения Дионис. В результате конфликта погибает не только ослепленный своим ригоризмом Пентей: ужасной участи подверглись и те, кто угождал богу вина - Агава и Кадм. Читатель «Вакханок» не найдет прямого ответа на вопрос, какой из тех двух позиций следует держаться. И все же стоит прислушаться к последних строк, что их отпевает хор:

Чем люд простой

Живет, одобрил он, -

Тем советовал бы я руководствоваться.

Или как раз не эти слова являются совету самого автора трагедии? И действительно, познав хитроумные доказательства софистов, достигнув глубин тогдашней философии, Еврипид отсылает своего участника к испытанной веками мудрости народа. Не будем забывать, что культ Диониса был популярен не так среди аристократии, как именно между простым людом. «Всему свое время» - вот одна из незатейливых, но в то же время глубоких его основ. «Иногда с трезвой мыслью можно смешать и минутную глупость. Сладко и разум потерять, когда этого требует догідна мгновение» - так в одной из последних своих од скажет поклонник Дионисия Гораций, который тоже охотно прислушивался к мнению тех, кто «ученый не из книги - из жизни». Уместно здесь еще раз повторить одну из самых интересных мыслей Еврипида: «Если больше в тебе хорошего, чем плохого, - считай себя счастливым».

«Один вид имеют вещи, когда они близко, другой - если взглянуть на них издали». То, что Еврипид заметил глазом художника, вяжется с исторической судьбой его собственного наследия. Современники, как уже говорилось, не смогли по достоинству оценить того, что в произведениях великого драматурга выходило за рамки классической трагедии, что противоречило канону трагического жанра. Лишь с определенной временной расстояния стала очевидной выдающаяся роль Еврипида в развитии [18] греческой литературы. Именно в его драмах вызревали новые идеи и настроения, зарождались нетрадиционные литературные формы, которые нашли свое развитие в поздней античности. Так, с социально-бытовых драм (скажем, таких, как «Алкеста», «Ион», «Елена») на заре эпохи эллинизма (с концом IV в. до н.э.) возникла так называемая «новая» (бытовая) аттічна комедия, разрабатывала темы любви и семейных отношений. Мотивы Евріпідових произведений заметны также в тогдашнем эпохе, в любовном романе и в пантомиме - своеобразном сольном танце, что сопровождалось пением хора.

Сюжеты, характеры, изобразительные средства Евріпідових трагедий питали и римскую литературу: 3 произведениям знаменитого драматурга знакомил римлян в III в. до н.э. Ливий Андроник - первый переводчик Гомеровской «Одиссеи». На Еврипида ориентировался создатель римского эпоса Энной. Впоследствии, в i в. н.э., сюжеты Евріпідових произведений прорабатывал в своих трагедиях, прежде всего в «Федре» и «Медеи», философ Сенека. Кстати, трагедию «Медея» (не сохранилась) в молодости написал также Овидий, чьи «Метаморфозы» не щедро отмечены влиянием Еврипида. Яркие реминисценции находим у Лукреция и Вергилия, в не раз уже упоминавшегося Горация, других римских писателей.

С началом византийской эпохи на значение античной литературы обращает внимание выдающийся богослов и писатель Василий Кесарийский (IV в.). В одной из своих гомілій (бесед) наряду с несколькими наиболее интересными с его точки зрения авторами он называет и Еврипида - за правдивое изображение им душевной дисгармонии. Об авторитете Еврипида в данной эпохе красноречиво свидетельствует хотя бы то, что в единой, которая дошла до нас с тех времен (XI-XII вв.) драме неизвестного автора «Страдающий Христос» использован материал Евріпідових трагедий «Медея», «Гіпполіт», «Вакханки».

В эпоху Возрождения, для которой мудрость древних сосредотачивается в основном в двух сентенциях: «Познай самого себя» и «Ничто человеческое не чуждо и мне», интерес Евріпідом, разумеется, растет. Прежде всего - в Италии - на формирование драмы в XVI ст. (Тріссіно, Дольче, Сперони и другие). Неисчерпаемые сострадание к человеческой боли роднят с Евріпідом гения новой драмы Шекспира.

В эпоху классицизма (XVII ст.) особого влияния Еврипида потерпел Расин («Андромаха», «Федра», «Ифигения в Авлиде»). Да и потом, веком позже, Евріпідова «Ифигения в Тавриде» аукнется одноименной драме Гете, а сюжет «Фінікіянок» проснується в драме Шиллера «Мессінська невеста».

Что касается нашей культуры, то знакомство с Евріпідом, с сюжетами из его драм связывается с византийским хронистом Иоанном Малалою (VI ст.), чьи произведения переводятся и распространяются в Киевской Руси еще с XII в. Исключительную роль сыграли здесь популярны сборники афоризмов вроде «Пчоли» (XIII в.), к которым охотно обращались писатели разных эпох, в том числе и Григорий Сковорода.

Не угасает интерес к Еврипида и новых времен. Франко особенно высоко ценил трагедию «Медея», назвав ее гениальным произведением (статья «Макбет»). Драматическая сцена «Ифигения в Тавриде» пишет Леся Украинка. Одноактную оперу по этой драмой компонует Кирилл Стеценко. Отдельные трагедии (прежде всего «Медею» и «Гіпполіта»), а также отрывки других Евріпідових произведений переводили на украинском языке. Франко, Борис Тен, А.билецкий, О.Роздольський, Ф-Самоненко. Над переводом «Медеи» и «Гіпполіта» работал в гимназические и студенческие годы сын {.Франка Тарас Франко (переводы - в рукописи). В предлагаемых сегодня переводах - те с Евріпідових трагедий, что нашли самое широкое эхо в европейской литературе.

Еще. в древности обратили внимание на особую изобразительную силу языка Еврипида: даже услышанное со сцены вызвало в воображении зрителя живые образы; он плакал, думая, что все происходит не на словах, а на деле. Да и сегодня, прочитав Евріпідові драмы, увидим ряд фигур: от Алкести, мучительно прощается с жизнью. - Ифигении, которая, преодолев страх, решительно ступает к жертвеннику. Но, возможно, дольше задержится перед нашим зрением «друг людей, большой благодетель» Геракл: не сломается после самого ужасного, что лишил его всякой надежды, удара? Что может спасти неутомимого труженика?.. Ответом - последняя сцена трагедии: Гераклу, который и не омылся еще от крови, подает руку, не боячися скверны, Тесей. Геракл опирается на плечо друга... И тут вспомним, что именно дружбу Еврипид воспел с особым вдохновением; именно с [19] его произведений злинуло в мир больше всего связанных с понятием дружбы крылатых выражений. И не только высказываний: живыми людьми предстанут перед нами Орест и Пилад из трагедии «Электра». Поймем, что Еврипид достойно продолжил начатое еще Гомером тему дружбы. Увидим Ахилла и Патрокла из «Илиады», Бериллиевых Ниса и Эвриала... А дальше - уже не литературных героев, а живых людей: Дамона и Фінтія, Сенеку и Луцилию, Эразма Роттердамского и Томаса Мора, Григория Сковороду и Михаила Ковалинского... Даже тех, кто был отделен друг от друга веками: Вергилия и Данте... И снова, возвращаясь мыслью к последней сцены «Геракла», встретимся уже не с мифическими героями, а с обычными, которыми тона есть, людьми - на дороге уже и не до Афин, а просто человеческого жилища, где в почете самая уважаемая из богинь - Мудрость.

Книга: Андрей Содомора До глубин человеческой души (1993)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Андрей Содомора До глубин человеческой души (1993)
2. Андрей Содомора © Aerius, 2003

На предыдущую