lybs.ru
Казак сам себе должен найти судьбу. / Панас Мирный


Книга: Андрей Содомора На пути к самому себе (1996)


Андрей Содомора На пути к самому себе (1996)

© А.Содомора, 1996

Источник: Сенека. Нравственные письма к Луцилию. К.: Основы, 1996 (1999). 608 с. С.: 3-35.

OCR & Spellcheck: Aerius (), 2004

«Спеши ко мне, но к себе - прежде всего»

Сенека, «Письма к Луцилию», XXXV, 4*

Письма Луция Аннея Сенеки (около 4 до н.э.- 65 н.э.) принято называть собственно моральными или этическими**, а не философскими произведениями, поскольку философия (калька в старославянском - «любомудрів», то есть любовь к мудрости***) - понятие шире: по классификации философов-стоиков, эта универсальная наука делится на нравственную, естественную и рациональную, т.е. этику, которая трактует вопросы морали, физика (натурфилософия), исследующая природу, и логика (диалектика), которая изучает законы человеческого мышления, значит, говоря словами Сенеки (LXXXIX, 17), посвящена разума (ratio - разум). И хотя физика, в которой трактовалось также божественное, доминировала в сфере философии, все же именно этика была самой популярной дисциплиной, особенно в Риме, где вопросы морали, религии, гражданской позиции человека всегда привлекали особое внимание писателей, мыслителей, государственных деятелей. Античная философия в целом, в любом своем участке, пользуется языком этического плана, даже в космологии, где говорится о справедливый порядок в мироздании. И отчетливее в своих «Письмах» акцентирует моральную науку Сенека, призывая адресата, чтобы тот, хотя бы о чем читал или писал, все относил к обычаям (LXXXIX, 23), то есть, следуя за Сократом, учился различать, где зло, а где благо, и соответственно знал, чему должен стремиться, а чего избегать (LXXI, 7). Это, разумеется, объясняется не только личными предпочтениями римского мыслителя: причины особого интереса вопросами морали - в политических процессах, происходящих в жизни общества.

[* Римская цифра здесь и далее означает номер листа, следующая, арабский,- параграф.]

[** Греческое ethikos (лат. moralis) означает «обычный», что касается образа жизни, поведения.]

[*** Слово «философия», по преданию, упрямое употребил греческий мыслитель Пифагор (VI в. до н. э.).]

* * *

Обращение к этическим проблемам наметился в Древней Греции задолго до тех времен, когда в Риме жил и творил известный среди моралистов древности - автор «Писем к Луцилию». Социально-экономический и политический кризис системы рабовладельческих полисов (конец V - начало IV в. до н. есть.) привела к основательной перестройки сознания человека, его мировосприятие. Чувствительным к изменениям оказалась, разумеется, философская мысль. Проблемы космологического масштаба, поиски первооснов бытия, что были в центре внимания ионийской натурфилософии (VII-VI ст. к н. есть.), уступили перед гуманистической проблематикой. «Человек - мера всех вещей: существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют» - эти слова представителя нового поколения мыслителей Протагора (481-411 до н.э.) не лучше выражают гуманистическую направленность философии, что обратилась в таких наук, как политика, этика, логика, язык. Популярным становится слово «софист» ( от греч. sophistes - мудрец). Это уже не бывший углублен в изучение тайн природы мыслитель, а специалист, который обучает других мудрости и красноречия. Из среды софистов вышел Сократ (469-399 до н.э.), который, собственно, и стал создателем этики как философской дисциплины, сведя, как упоминалось, всю философию к обычаям, то есть до обоснования нравственных основ бытия человека, его действий и поведения. Наивысшее благо для человека, залог его счастья - это, по мнению Сократа, добродетель (греч. arete, лат. virtus), что ее можно научиться. Знания непременно приобретает практического характера, ведь цель человека, смысл его бытия - постичь счастье. Итак, личная жизнь философа, его поступки добавляют немалого веса учению, которое он провозглашает («Философия учит нас не говорить, а действовать»- скажет Сенека: XX, 2). Сократ даже своей смертью нельзя лучше доказал единство теоретических основ с образом жизни. Несхитна вера в возможность и необходимость нравственного совершенствования человека, стремление самопознания, что позволяет человеку «обрести самого себя», видение добра и добродетели как особого вида знания, без которого не обойтись на нелегком пути к высшему благу и настоящего счастья, - вот основные сократовски идеи; их найдем и в «Письмах» Сенеки, который нередко обращается к этого гениального мыслителя, а также к величайшему среди его учеников - Платона (427-347 до н.э.). Внедряя в круг своих вечных «идей» также идею Добра, - а ее отражает душа человека, - Платон пошел дальше от своего знаменитого предшественника, обогатив этику рядом новых элементов; в частности, размышлял о гармонии отдельных частей души, о любви и дружбе и т.д. Этике («Никомахова Этика», «Большая этика» и др.) не оставлял без внимания современник Платона, его ученик, потом учитель в известной Платоновой Академии, а дальше основатель собственной философской школы в Ликеи на пригороде Афин - Арис-аристотель (384-322 до н.э.). В отличие от своего учителя, он не выводит Добра - «совершенного, самодостаточного блага» - где-то в рассветы, в сферу «идей»: оно вполне реальное, достижимое для человека, который своими осмысленными и настойчивыми действиями должна его добиваться, другими словами - быть кузнецом своей судьбы, своего счастья. Именно эта мысль оказалась особенно плодотворной на почве римского стоицизма*.

С эпохой эллинизма, после смерти Аристотеля, когда у власти стал его ученик - знаменитый Алек-сандр Македонский, рядом с Платоновой Академией и Арістотелевим Лікеєм на переломе IV и III вв. до н. э. возникают новые философские школы - епікурейська и стоїчна. На последнюю большое влияние имели пифагорейцы - сократична философская школа, представители которой (самый выдающийся - Диоген из Синопа) добродетель признавали единственным благом; все остальное (здоровье, богатство, даже свобода) - это, по их мнению, вещи, что не имеют в себе ни блага, ни зла (adiaphora - «равнодушные»); ими, следовательно, следует пренебрегать. Греки, оказавшись вне тесными пределами бывшего полиса, рассеяны на огромных территориях эллинистического мира, были теперь полагаться только на себя. Первостепенное значение в философии приобретает вопрос отношения человека к богам, к другим людям, к государству, к миру вообще. Тогда-то, среди тех же киников, зарождается новое мировоззрение, известный под названием «космополитизм» (греч. kosmopolites означает «гражданин мира»), который стал характерной чертой идеологии эллинистических государств. «Я не рожден для какого-то одного закоулка: весь мир - моя родина» - кратко обрисует космополитическую позицию человека Сенека в своих «Письмах» (XXVIII, 5). Одновременно распространяется ведущая в стоиков мысль о равенстве всех людей, которых роднит единый дух (pneuma) и тот самый разум (logos), что отождествляется с божеством; отличает их лишь незнание того, что является злом, а что - благом. Определяются обязанности человека относительно себя самого, относительно родственников, товарищей, родины, человеческого сообщества вообще. Жить в согласии с божественной и умной, как считали ее стоики, природой, достосо-дывают к. ее законов - вот путь к постижению равновесия, внутреннего спокойствия, что у стоиков называется apatheia, в эпикурейцев - ataraxia. Цель - постижение счастья - была общей для различных философских школ, пути и методы - разные.

[* О человеке - кузнеца своей судьбы - говорил собственно римский государственный деятель Аппий Клавдий Слепой (IV - III вв. до н.э.).]

* * *

Стоицизм - слово, этимологически связано с такими нашими словами, как «стоять», значит, и «устойчивость»*,- на протяжении веков, вплоть до 529 г., когда император Юстиниан закрыл все философские школы, действительно лелеял именно эту, во все времена такую нужную черту человеческого характера, как стойкость, прежде всего - к ударам судьбы, а также равнодушие к материальным благам. Об этом определяющую особенность стоической философии опять же самое лаконичное сказал Сенека: «Того порядка, что в природе вещей, не' можем изменить, но можем вырастить в себе достойную безупречного человека силу духа, что поможет нам мужественно перенести все случайное, находиться в согласии с природой» (CVII, 7).

[* Греч. стоа - колова, стояк; в Афинах, в опертом на колоннах, розмальованому Полиглотом портике преподавал философ Зенон, через то его последователей называли стоиками.]

Сложилось так, что стойкость и пренебрежение к благополучию наилучшим образом соединил в себе тот, кто, собственно, и основал стоическую школу,- уже упомянутый греческий мыслитель Зенон (около 335-262 к н. есть.) с Кітіона, что на острове Кипр. Говорят, что во время бури затонул его корабль со всем ценным грузом (Зенон, как и его отец, был торговцем). Оставшись с ничем, будущий основатель стоицизма прибыл до Афин, где ему в руки попали Ксенофонту и Платону книги о Сократе. Они и определили его дальнейшую славную судьбу: недавний неудачник-торговец («Нет худа не вышло»!) примкнул к высшим духовным ценностям. Вскоре он встретил здесь кініка Кратета, который стал для него учителем и живым воплощением идеалов, что их пропагандировал Сократ. Познакомившись со взглядами других философов, в частности, Стільпона из Мегар, и представителей академической школы - Ксэ-нократа и Полемона, Зенон около 301 г. основал собственную стоическую школу, которой руководил почти тридцать пять лет.

Среди самых известных учеников Зенона такие: Cleanthes (331-251 к н. есть.), не лишен был также поэтического дара (известным является его гимн-молитва к Зевсу)*,- после смерти Зенона он возглавил стоическую школу; Аристон с Хіосу, что свел стоическую доктрину исключительно к этике, т.е. практической морали; Герілл с вот по отношению картагену, который считал знания за высшее благо и цель, что ее должен стремиться каждый человек. Впоследствии самым знаменитым из учеников упомянутого Клеанта был сицилиец Chrysippus (около 280-206 к н. есть.). Именно он, предоставив стоической философии совершенный вид, создал модель мудреца - свободной от страстей человека, который, живя в согласии с природой, пребывает в покое, следовательно, - в счастье. Chrysippus блестяще владел диалектикой - умением вести спор, побеждая собеседника неопровержимыми аргументами; отсюда известная в древности мысль: «Если бы сами боги пользовались диалектикой, то это была бы диалектика Хрісіппа». А Диоген Лаерцій (VII, 7, 183) писал: «Когда бы не было Хрісіппа, то не было бы и стоит». С деятельностью названных философов собственно и связывается первый период развития стоической философии - Древняя Стоя (IV - III вв. до н. есть.).

[* См. письмо CVII, 11.]

Среди представителей Среднего Стоит (II в. до н. есть.) отличается прежде всего Панецій с Родоса. Находясь некоторое время в Риме, он подружился здесь с видными государственными деятелями и писателями, успешно внедрял идеи стоицизма в круги столичной аристократии. Панецій - и это характерно для дальнейшей модификации данного направления - смягчил этический ригоризм Древней Стоит, отвергнув, в частности, идею невозмутимости мудреца. С деятельностью Панеція доктрина стоиков приобретает еще одной, все характернішої для нее черты: становится эклектичной. Так, в отличие от Давней Стоит с ее представлением о периодической гибели мира в огне, Панецій, следуя за Аристотелем утверждал, что мир вечен, а души - смертны; в последнем же он расходился с Платоном, хотя вообще сблизил стоицизм с платоновским учением. Совместить, опять же в эклектическом духе, учение Древней Стоит с принципами Платона и Аристотеля стремился ученик Панеція, мыслитель энциклопедического масштаба Посидония с Апамеї (Сирия). Развивая этику стоиков, он вместе с тем привлек к философии достижения самых разных наук, начиная от космологии, изучающей окружающий мир, макрокосм,- до медицины, которая занята человеком - микрокосмом. Широта интересов греческого мыслителя импонировала многим римским писателям и философам, в частности, Ціцеронові, который был слушателем и популяризатором произведений Посідонія, а также Сенеке - то увлекался практическим характером его этики.

Главные представители Средней Стоит, в основном Панецій и Посидония, отбросив образ абстрактного, невозмутимого мудреца и тем самым приблизив философию человеческой природы, дали представителям той школы простор для дальнейшей деятельности в сфере этики. Достижения греческой, прежде всего стоической философии, ее принципы и главные предписания пропагандировал, как уже упоминалось, в своих блестящих сочинениях Цицерон, дав классические образцы латинской художественной прозы. Но настоящим выразителем духа Новой Стоит (эпоха Империи) стал Сенека. Именно он четко сформулировал новые задачи философии - «первой советчицы», что указывает каждому, будь то раб, или вельможа, тропу к нравственному совершенствованию, к счастью: «Философия - не такое себе, для людной площади вымышленное штукарство; не в словах - в деле ее проявление. Да и не с тем к ней обращаются, чтобы мило провести день, чтобы не скучать на досуге. Нет! Философия лепит, завершает нашу душу, упорядочивает жизнь, руководит нашими действиями, указывает, чем надо заниматься, что - отбросить; сидит за рулем и заботится, чтобы не плыли вслепую те, кто ищет дороги среди туманных волн» (XVI, 3).

* * *

Метафора, которой Сенека завершил свои рассуждения относительно задач философии - это не просто дань литературной традиции: времена, в которых жил автор «Нравственных писем»,- едва ли не лучшее подтверждение того, что опасность подстерегает человека не только среди моря, но и в повседневной жизни. Достаточно взять во внимание хотя бы то, что за тот относительно короткий промежуток времени, когда выпало жить философу (около шестидесяти девяти лет), высшую власть в Риме занимали один за одним пять императоров: Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон. За этими именами, если говорить о состоянии души римского общества,- моральное падение, нарастание всеобщего недоверия, доносов, преследований, убийств. Политической основой такого положения вещей была постоянная оппозиция сенатской аристократии к политике императоров и соответствующие действия последних - репрессии в отношении тех, кто пытался реставрировать сенатскую республику. Особенно мрачным оказался период от правления Тиберия (14-37 гг.) до Нерона (54-66 pp.), когда под предлогом борьбы с сенатской оппозицией, на самом же деле ради присвоения чужого имущества, вошло в привычку по наименьшей подозрению или доносу приговаривать к смертной казни даже далеких от политики состоятельных римлян. Полная бесправность населения, произвол властей, бессмысленность общественной жизни и потеря всяких ориентиров среди общего порчи и растерянности - вот то унылое фон, на нем так ярко блеснул образ сильного духом человека, который, презрев блага, лелея добродетель, ставит лоб даже самым страшным ударам судьбы. Собственно тогда, когда миром, казалось бы, завладело все материальное, насильственное, поквапне до грубых чувственных наслаждений, по противоположной стороне - защитницей разумного, духовного начала в человеке - уверенно заявила о себе стоїчна философия. Привлекая достижимым для каждого идеалом нравственного самосовершенствования, она проникала до самых широких общественных слоев: одним из величайших стоиков был греческий философ Эпиктет (около 53 - 130 н.э.), сначала раб, потом - вільновідпущеник, что учил философии в Риме.

Философы-стоики,- даром что не призывали к спро-тиву, признавая существующее положение вещей по необходимости,- были фактически в пассивной оппозиции к императорской власти, за что наказывались изгнанием, нередко - смертью. Так, к примеру, погиб поэт-стоик Лукан (племянник Сене-ки), а также философ-стоик Петус Тразея. Интересно, что историк Таціт (именно в нем находим немало свидетельств о моральном состоянии тогдашнего общества) отметил, что, скаравшы смертью стоика Тразею, Нерон стремился «искоренить саму добродетель» («Анналы», XVI, 21). Поэтому, беря в руки «Нравственные письма к Луцилию»,- а их автор тоже не избежал кровавой руки Нерона,- должны абстрагироваться от сегодняшнего понимания науки философии: перед нами произведение, действительно призван утешить, подать спасительные лекарства для оздоровления зболілої души тех, кому суждено жить во времена глубокого морального кризиса, которая предшествовала эпохе христианства.

* * *

Луций Анней Сенека Младший, или, как еще называют его, Сенека-философ, родился в Кордубе (теперь Кордова) в Испании, древнейшей западной провинции, ее Рим активно колонизировал и романізував во времена Августа. Отсюда, кроме Сенеки, вышли такие выдающиеся писатели, как уже упомянутый Лукан (сын младшего брата Сенеки), Квинтилиан, Марциал, Колумелла и др. Собственно, провинции обогащали Рим немалым количеством литературных деятелей, в т. наз. «серебряный век» (i в. н. есть.) римской литературы. Сведения о Сенеку черпаем из его собственных произведений, а также из произведений других авторов, таких как историки Корнелий Таціт, Светоний, Кассий Дион, ритор Квинтилиан и др. Отец Сенеки, тоже Луций Анней Сенека (Старший), отпрыск состоятельного вершницького рода, оставил своеобразные «риторические мемуары» - сборник, где помещены образцы речей различных ораторов и риторов, что дает нам представление о богатый арсенал средств тогдашнего красноречия. И хотя под влияние риторики в то время больше всего подпала поэзия, все же и в философской прозе Сенеки Младшего увидим яркие следы эффектных риторических фигур, присущих стилю «декламаций» - речей по поводу вымышленных судебных споров (т. н. контроверсій). Именно отцу, который мечтал о ораторское (но никак не философскую) карьере для своего сына, Сенека обязан начальным образованием, которая раскрыла перед ним первые секреты искусства речи. «Детство слаще»,- сопоставляя поры человеческого возраста, скажет Сенека в своих «Письмах» (IX, 7), и наклонном, болезненном философу, что в конце своей нелегкой жизни писал эти слова, наверное, всплыло на память собственное детство, пожалуйста его матери Гельвии, тоже образованного, с высокого рода женщины, которая всем сердцем любя своих детей (Сенека был средним из трех ее сыновей), поощряла их к наукам, потому что и сама была открытой для свежих веяний в интеллектуальной жизни; вырисовывались ему горизонты родной Кордубы, о которой с такой болью он вспомнит когда, находясь в изгнании на дикой и пустынной Корсике.

Впрочем, также будучи подростком и в ранней юности, Сенека, как видно, не имел причин для разочарования. Дальнейшее образование он получил уже в Риме, находясь здесь под теплой опекой своей тети, будущей жены наместника Египта Вітразія Полліона. Продолжая риторические студии, которые прокладывают дорогу для карьеры прав-ника, Сенека со всем пылом отдается философским занятием. Именно в конце i в. до н. э. в Рим приходило немало философов, преимущественно греческого происхождения,- представителей различных направлений этой науки. Из писем Сенеки узнаем о первых метров неостоїцизму в Риме. Таким был, к примеру, Квинт Секс-той, стоик с оттенком пифагореизма; от него Сенека заимствовал, в частности, обычай вечернего отчета перед самим собой о том, что хорошего и что плохого сделано за день, каких успехов достигнут в самосовершенствовании,- обычай, который так отчетливо перегукуватиметься с христианской традицией: мысленно озирнувши прожитый день, молитвенно «вздохнуть к Богу». Сенека, как сам он об этом пишет (CVIII, 3), первый приходил на беседы, которые проводил со своими учениками славный красноречием философ-стоик Аттал, который горячо выступал против богатства и наслаждений; увлекшись философом Сотіоном и его призывом не употреблять в пищу мяса, Сенека и сам какое-то время отказывался от мясной пищи (CVIII, 22); большое влияние на будущего писателя-стоика имел ученик упомянутого Секстия, бывший ритор Фабиан Папірій: его красноречия посвящен весь сотый письмо к Луцилию. Удивление Сенеки вызвал киник Деметрий, что жил в предельной нищете, пренебрегая любым материальным достатком (XX, 9).

Углубленные студии, увлечение призывами к самоотречению взорвали уже от детства не слишком крепкое здоровье страстного адепта стоицизма. А еще же сказались усилия другого характера: за настойчивыми домогательствами отца бывший провинциал все-таки идет хлопотным путем государственной деятельности. Чтобы помочь дошкульній недугу, что навевала мысли даже о самоубийстве (LXXVIII, 2), Сенека отправляется в Египет, где им опять же занимается его тетя, теперь жена наместника этого края. Далекое путешествие, пребывание на земле древней мудрости оказали положительное влияние не только на здоровье юноши, но и расширили горизонты его знаний, обострили врожденную наблюдательность. Впрочем, этот период, который охватывал более десяти лет жизни Сенеки, не имеем определенных сведений; не дошедшие до нашего времени произведения, написанные под впечатлением той поездки (например, «О стране и обряды египтян»).

Вернувшись домой, Сенека, как видно, увлекся успехами в государственной сфере (должность квестора, урядника при казны, открыла ему путь в сенат); именно тогда он чуть не поплатился жизнью: блестящей речью в сенате вызвал такую зависть Калигулы, что тот решил уничтожить своего соперника. Если верить Кассію Діонові (59, 19, 7), то слишком ревностного оратора спасло вмешательство одной из наложниц при дворе императора: стоит, мол, обращать внимание на того, кто и так уже близок к смерти. Этот случай был словно предупреждением самой судьбы: с началом правления Клал-действие, в 41 p., на Сенеку упал грозный удар. Его обвинили в любовной связи с Лівіллою, дочерью Германика, который был племянником Тиберия. Смертную казнь, на которой настаивали сенаторы (не аплодировали и они стремительной карьере своего товарища) император Клавдий заменил изгнанием на неприступную в то время скалистую Корсику, что ее населяли далекие от цивилизации племена. Связь Сенеки с Лівіллою был, пожалуй, надуманным предлогом. Речь шла о придворные интриги Агриппины, одной из дочерей этого же Германика, второй (после Мес-салины) жены Клавдия: она стремилась закрепить власть за своим сыном Луцієм Доміцієм Агенобарбом (Нероном), устранив талантливого Брітаніка, сына Клавдия и Мессалины. Последняя раскрыла интриги, и Сенека, что вроде бы был в них замешан, оказался на Корсике. Впрочем, истинная причина изгнания Сенеки, как раньше и Овидия, остается не разгаданной до конца загадкой.

На той суровой земли изгнаннику пришлось вспомнить основы стоической философии: «Родина мудреца - весь мир», «Все люди - родственные, равны между собой» и т.д. Не оставалось ничего другого, чем, преодолев оцепенение, бдительнее глазом (как, было, и Овидий) присмотреться и к людям, и к краю. Верх взяла врожденная интеллектуальная заинтересованность, влечение к природоведческих исследований: изгнанник размышляет над астрономическими явлениями, над природой приливов и отливов, касается фольклора и этнографии; собранный материал войдет впоследствии в природоведческого сочинения «Семь книг по вопросам изучения природы»; пишет «Утешения» (Consolationes) к матери Гельвии, в которых в духе стоической философии пытается убедить ее в том, что изгнание не сделало его несчастным. И все же сквозь строки эпиграмм, что их пишет здесь Сенека, время от времени проглядывает уже совсем не стоїчна - подавленная болью и безнадежностью впечатлительная душа человека:

Корсико, земля, которую заселил поселенец фокейський,

Корсико,- название Кірніс ты еще носила тогда,-

Корсико, ты от Сардинии уже, стрімкіша, чем Эльба,

Корсико, множеством рыб славятся реки твои,

Корсико, грозная в разгаре лета, когда же над тобой

Блеснет созвездие Пса,- ты самая страшная тогда -

Сжалься над теми, что здесь в изгнании, над мертвыми, итак:

Пусть здесь для праха живых будет легкой земля*.

[* Эту и другие эпиграммы Сенеки см.: «Вселенная», 1976, № 8, с. 166 - 169.]

В последних строках эпиграммы слышится тоже далека от стоических принципов жалость к себе - «мертвого» - чувство, которое, очевидно, и побудило изгнанника в последний, восьмой, год пребывания на Корсике написать (в надежде на ласку) хвальне послание к влиятельного при императорском дворе бывшего вольноотпущенника Полибия - поступок, которым впоследствии будут донимать Сенеке его недоброжелатели.

Вскоре сами события положили конец изгнанию. В 48 г. велению Клавдия казнили его влиятельную, склонную к скандальных происшествий жену Мессаліну. Агриппина, заняв ее место, сразу приступила к осуществлению давнего замысла - добилась, чтобы Клавдий усыновил ее сына, который принял имя Нерона Клавдия Цезаря, а также поспособствовала тому, чтобы из изгнания вернулся Сенека: в его лице она видела помощника в осуществлении своих далеко идущих планов.

Вернувшись в Рим, Сенека еще раз, теперь как спасен, имеет возможность убедиться, насколько не-предсказуемыми являются повороты судьбы - он снова на гребне политической жизни: вчерашний изгнанник сразу же получает высокую правительственную должность претора, а в то же время становится опекуном и воспитателем юноши Нерона.

Последнее несло в себе начало новой беды. Но пока были только хлопоты - будущий император, пренебрегая незначительными предметами, охотно прибегал к более веселых, чем те, что их дораджувала стоїчна философия, занятий: еще мальчишкой он видел в себе то знаменитого музыканта и певца, то художника или поэта, то победителя в гонках колесниц. Напрасными оказались усилия и Сенеки и префекта преторианских когорт Бурра, которому тоже было доверено воспитание легкомысленной, склонного к жестоких козней юношу: он все глубже погружался в пороки. А тем временем, упрямо идя к выбранной цели, Агриппина отравляет Клавдия, освобождая таким образом императорский престол для Нерона. В связи с гибелью Клавдия Сенека пишет дошкульну, направленную против вчерашнего императора сатиру «Огарбузення» (боги, вместо того, чтобы осуществить над покойным ритуал обожествления, превращают его в тыкву - символ глупости), что, понятное дело, не сделало чести автору: его обвиняют в угодливости (сатира, вероятно, понравилась Неронові) и неблагодарности, ведь Клавдий все-таки сохранил Сенеке жизни.

Будущий автор «Нравственных писем» поднимается на высшую ступень государственных почестей - становится консулом (56 p.). Теперь он не только найвладарніша (в течение нескольких лет вместе с Бурром он руководил государством), но и самый богатый в Риме лицо: огромный, примножений дарами Нерона наследство по родственникам, неограниченные возможности обогащения при должности консула, женитьба с состоятельным Помпеей Павлиной, дочь высокого чиновника, который заведовал снабжением города,- все это без особых усилий Сенеки сделало его владельцем сказочного имущества; оно же никак не вязалось (этим особенно упрекали философу) с стоїчними установками довольствоваться только необходимым. «Велик тот,- обороняться в «Письмах» (V, 6) Сенека,- кто глиняной кружкой пользуется так, словно он был серебряный. И не менее велик и тот, кто серебряной кружкой пользуется так, вроде он был из глины. Над кем берет верх богатство - того считай слабодухом». И как это хорошо сказано, все-таки душевнее выглядят другие слова: «Никто не бывает счастлив чужим несчастьем». Особенно, когда взвесим, что казну Сенеки, хотел он того или нет, пополнила немалая доля имущества потерпевших, в частности, отравленного Нероном Брітаніка. Следующей после Брітаніка жертвой упала сама же Агриппина, его мать: Нерон был не из тех, кто, идя к единовластию, не переступил бы и через мамин труп. Сенека, наконец, понимает: настала пора стать в стороне темных дел императорского двора и, «свернув парус,- читаем в одной из эпиграмм,- завернуть лодки до уютного берега». Если недавно в трактате «О спокойствии души» (59 г.) наш философ и государственный деятель вияснює, в какой степени мудрец должен участвовать в политической жизни, то в другом произведении, названном «О досуге», ссылаясь на Зенона, он обосновывает уход мудреца от политики. Но Нерон отверг просьбу Сенеки - не принял от него в дар ни имущества, ни его самого не отпустил, понимая, что тот ему еще понадобится для смягчения отношений с сенатом. И все-таки Сенека чаще всего находится теперь в своей загородной усадьбе, отдаваясь любимому занятию - философии. Именно тогда наряду с другими философскими произведениями из-под пера мыслителя выходят его знаменитые «Нравственные письма к Луцилию» - размышления человека, для которого Горациев призыв «прожить день так, словно он был для тебя последним» уже не относится к сфере абстрактных медитаций. «Жизнь - не весьма деликатная вещь»,- скажет Сенека в «Письмах» (CVII, 2), оглядываясь на прожитое - свои взлеты и падения, свое стремление к стоических добродетелей и свои амбиции далекого провинциала. В этих словах - ответ тем, кто упрекал, кто и сейчас упрекает писателю-стоїку за расхождение между личной жизнью и философскими установками.

Впрочем, настал именно тот день, когда Сенека, если уж не жизнью, то по крайней мере смертью таки доказал верность стоическим принципам. В апреле 65 p., обвинен в участии в заговоре против Нерона, по велению императора Сенека перерезал себе вены. Его смерть действительно была достойная философа-стоика, ярко описал Таціт в своих «Анналах» (XV, 62).

Учитывая то, что большую часть своей жизни Сенека провел в водовороте политических событий, не можем не подивиться его исключительной писательской активности. Сенека, как справедливо отметил Квинтилиан (X, 129), «коснулся содержания почти всех отраслей науки; он оставил и речи, и стихи, и письма, и диалоги». То есть был и философом в сжатом смысле слова (как автор трактатов-диалогов по этическим вопросам: «О гневе», «О кратковременности жизни», «О милосердии», «О стойкости мудреца», «О счастливой жизни» и др.), и ритором (как автор утешительных посланий - к Гельвии, Полибия и др.), и исследователем (как автор Семи книг по вопросам изучения природы» и других, не дошедших до нас произведений), и поэтом-драматургом (как автор десяти трагедий на мифологические темы, что их использовали греческие трагики, в частности, Еврипид), и - добавим - писателем в современном понимании слова: отдельные из «Писем к Луцилию» писаны действительно в настроєвому новелістичному ключи.

* * *

Собственно «Письма к Луцилию» (рядом с произведением Марка Аврелия «К самому себе» и славными «Исповедями» Августина Блаженного) - наиболее известные, чаще всего перечитувані среди всего, что писали древние философы; именно «Письмам» Сенека обязан своим бессмертием. Тайна великой притягательной силы этого произведения, возможно, и в том, что уже с первых слов автор призывает читателя ступить на тропу, которая должна вывести его к себе самому. И именно эта тропа,- хоть она иногда и теряется среди трущоб философского диспута, в распутывании диалектических и терминологических трудностей,- именно эта тропа всегда будет манить читателя, поскольку от нее - то тонкий ностальгический настрой возвращение к себе, следовательно, и к истокам, к детству. «Детство,- еще раз вспомним слова Сенеки,- слаще»...

Адресат писем - Луцілій, младший приятель Сенеки, сторонник философии Эпикура, человек образованный, не лишенный поэтического дара, но, как и сам автор, втянутая в суетливой и клопітної служебной карьеры, которая и не дает увидеть ориентиров полноценной жизни. Однако далеко не все, что адресовано Луцілієві,- результат подлинного переписки: обращение к отсутствующему приятеля нередко является лишь поводом для собственных размышлений, а лучший способ сделать те размышления искренними, непосредственными - это выложить их в виде письма, потому что в нем «правдивые черты отсутствующего друга, правдивый отпечаток его души» (XL, 1). Сенека, по сути, обращается к себе (XXVI, 7), до своих современников, потомков - беседует с ними (VIII, 2, 6). Одно слово, имеем дело со своеобразным эпистолярным (греч. epistole - письмо, послание) жанром, что среди других видов словесного искусства отличается краткостью, живостью изложения, интимностью тона, то есть имитирует непринужденную поучительную беседу - діатрибу*. И хотя письма дидактического, публицистического, философского характера писали еще в IV в. до н. есть. Исократ, Платон, Аристотель и другие мыслители, самым ярким представителем этого жанра стал впоследствии Эпикур, память которого найдем ли не в каждом письме Сенеки. Среди римлян на автора «Писем к Луцилию» не могли не оказать влияния письма Цицерона, в частности,- до писателя и издателя Тита Аттика, знаменитые любовные послания Овидия и философские - Горация.

Читая «Письма к Луцилию», можем растеряться среди огромного количества возбуждаемых проблем, многочисленных исторических личностей, событий, множества разных эпизодов, картинок из жизни и т.д. Даже в рамках одного письма, когда бы мы хотели дать ему название, нечего кратко определить, о чем здесь речь: основная тема, как это бывает в беседе, не раз словно обрывается, уступая место другому, не менее важному предмету для обсуждения. И все же, исходя из общей тематики, можем различить среди этих писем отдельные группы. Самую обширную из них составляют, разумеется, письма, посвященные чисто моральной проблематике (размышления о времени и его использование, про жизнь и смерть, богатство и нищета, о дружбе, старость и т.д.); письма-трактаты сугубо теоретического направления, где классифицируются и анализируются понятия нравственной философии; есть и такие, в которых обсуждаются сугубо литературные, в частности, стилистические проблемы; является т. н. утешительные письма; наконец, тонким юмором и живостью изложения выделяются те, в которых описаны впечатления из путешествий, изображены бытовые сцены и т.д. Но, о чем бы не шла речь в письме, Сенека неизменно остается верен уже упомянутой установке, которую дает Луцілієві: «Все связывай с обычаями, все направляй на укрощение бешеных страстей».

[* Греч. diatribe - беседа; основан кініками популярный устное изложение этических установок.]

* * *

Идея нравственного совершенствования, что так ярко прозвучала в тогдашней темноте неслыханного порчи, катастрофического падения доброзвичайності всего общества,- вот что вяжет письма Сенеки в целое и, несмотря на все разнообразие материала, делает их довольно стройным изложением практической морали, итогом важнейших этических взглядов автора. Эта идея - не в сфере абстракций: она реализуется ежедневными шагами («День - это шаг жизни», XII, 6) на пути самопознания, формирования независимой от всего внешнего целостной личности. Поэтому-то настоящая свобода не в бездействии, а в самому преданному служении философии, ибо только она учит жить согласно с природой, следовательно, в соответствии с разумом, а он - «что, как не частица божественного дыхания, что проникла в человеческое тело?» (LXVI, 12). Sapere aude! («Решись быть умным!») - еще раньше призывал своих современников к умственной активности Гораций. От глагола sapere («быть умным, мудрым»), кстати, sapiens - мудрец, понятие, которое едва ли не чаще встретим на страницах «Писем».

На нелегком пути познания не обойтись без живых ориентиров. Самый заметный среди них - страстный защитник республиканского строя, «обычаев предков» Катон (около 96-46 к н. есть.), прозванный Утіць-кем (от Утіки, где он покончил самоубийством), поистине стоического закалки мудрец, который в последнюю свою ночь спокойно читал Платона, положив конец своего приголів'я меча, чтобы утром вогнать его себе в грудь (XIV, 6). Образец стоика заключался еще и в том, что он активно (в отличие от эпикурейцев, которые советовали держаться в стороне от политики) выполнял свои гражданские обязанности. Впрочем, всячески смягчая ригоризм Древней Стоит, Сенека никому не навязывает своего идеала: «...если он (то есть Катон - А. С.) покажется тебе слишком суровым, то бери за образец мужа лагіднішої нравы...» (XI, 10); только бы, добавим, он служил добропорядочности.

Мы подошли к стержневого понятия стоической этики - virtus (от vir - муж), безупречный гражданин, который не избегает трудностей, является образцом для других и в годы мира и во время войны, не боится страданий, смерти*. Соответствующее понятие в нашем языке (калька) «муж-ность в сравнении с латинским virtus сузило свое значение, розгалузилося (говорим о мужестве военную, гражданскую, профессиональную и т.д.). Так же в моральной философии это понятие предполагает, прежде всего, самосовершенствование человека, то переводить его следует не как «мужество», а, к примеру, «добродетель». В понимании Сенеки (LXXXVIII, 29) virtus - это такие качества, как храбрость, верность, умеренность, человечность. Но вместе с тем стоїчна добродетель - единая и неделимая: кто занимает какую-то одну добродетель, тот будет занимать все, ведь все они исходят из единого источника совершенного знания, или мудрости. А если именно добродетель, а не что-то внешнее, является единым истинным благом, то только она обеспечивает человеку незахмарену радость - gaudium (XXVII, 3), а также - счастья: «Сам себя сделай счастливым! А на это сможешь тогда, когда поймешь: благо (bonum) - это то, с чем сопряжена добродетель, а что причастно злу (malitia),- то позорное (XXXI, 5). Поэтому-то даже найзичливіші люди, думая, что осчастливливают других, на самом деле делают их несчастными. А причина этого в неведении, ибо ничто не является злом, ни благом само по себе, а лишь в его сопоставлении с добродетелью (LXXI, 21). Самая большая помощь - «указать заблудившемуся дорогу» к той добродетели, а значит - к обеспеченной от ударов фортуны (ибо и те удары, если не схитнуть добродетели, не является злом) спокойной жизни. Даже преждевременная смерть не является злом в сжатом смысле этого слова: ценность жизни не в ее длительности, а в том, сумели ли мы постичь добродетель, или не смогли это сделать. Постичь ее - это искусство: природа не подает нам добропорядочности готовой (ХС, 44). «Нравственные письма к Луцилию» - своеобразное пособие для тех, кто хочет тем искусством овладеть.

[* Еще Сенека Старший в своих «Контроверсіях» сетует на то, что среди современной ему молодежи никто не заслуживает того, чтобы его назвать «мужем» (vir). Ср. у И. Франко, который тоже обращается к молодежи: «Я бы мужей из вас вывел» (Франко И. Сочинения в 50 т.- К., 1976.- Т. 3.- С. 268).]

На противоположном от добродетелей полюсе - пороки (vi-tia), что ими поражены люди. Хоть невидимая, и грізніша от оружия сила*. Окружающий мир для Сенеки - это «больница», где находятся «больные»; одни из них, узнав о своей болезни (а это - шаг к оздоровлению, XXVIII, 9), обмениваются «спасительными средствами», то есть философскими установками, другие и не подозревают о своем недуге. За особенно обильной у Сенеки цель-форикою медицинского характера - действительно больное (взгляните хотя бы в Ювеналові сатиры) общество, в котором то, что раньше считалось пороками, стало нравами. За такого положения вещей, по мнению Сенеки, лекарства уже перестают быть целительными. Собственно пороки - нечто «противоестественное» - мешают нам жить в согласии с природой. Простая, казалось бы, вещь - жить в согласии с природой, но на самом деле, как тонко замечает автор «Писем», очень тяжелая, потому на пути становится наше «совместное безумие»: кто-то один, став порочным, тут же толкает к порокам ближнего, «загрязняет» ими; пороки становятся настоящей «заразой», который распространяется среди людей (СХХІІІ, 8). Вот почему в «Письмах» так часто звучат призывы избегать толпы, даже себя самого, кто еще не стал добродетельным человеком: пребывание наедине с собой, порочным, еще опас-пічніше, чем быть среди толпы (XXV, 7). Поэтому дорога к себе самого пролегает через преодоление пороков; это - путь к добродетели. Значит, приходит к выводу Сенека, все наши сетования безосновательны: «зло не в вещах, что вокруг нас, а в самой душе человека» (XVII, 12). Отсюда - глубокая субъективность римского моралиста, что проявляется, скажем, в его отношении к рабству. По мнению Сенеки, раб только телом зависимый от хозяина; по высшей, духовной, свободы, то от самого же раба или вольноотпущенника зависит, быть ему или не быть равным со всеми другими вільнонарод-женимы людьми (XLIV, 6). Важно, что Сенека вовсе не претендует на роль безупречного мудреца-мораліза-тора: причисляя и себя к «больным», писатель-стоик с особым задором и мастерством (на что указывает Квинтилиан в своих «Ораторских наставлениях», X, И, 125-131) бичует пороки, ведь речь идет и о собственных болячках.

[* Ганнибал побеждал оружием, но сам был побежден пороками (ИЛ, 6); непереводимая игра слов и аллитерация (armis vicit, vitiis victus) добавляет этой мысли еще большей убедительности.]

Своеобразные «кладки», что ведут человека к порокам и самых страшных преступлений,- это страсти (affec-tus), иррациональная, то есть несовместима с разумом, враждебная ему сила, которая ассоциируется с тьмой и злом*. Сенека, будучи последователем греческих трагіків, не мог недооценивать той разнузданной силы, которая, по словам Еврипида («Медея», 1078 - 1080), берет верх над разумом и становится для смертных причиной ужасных бед. Самому жестокому натиску страстей, прежде всего жажде наслаждений и обогащения, гневу, страху, подлежит глупость (stultitia); она не знает, что благо - в самом человеке, в его душе, а все остальное (богатство, чувственные наслаждения, развлечения) - чужое. В какой-то мере «чужим» есть даже тело, которому не надо потакать (VIII, 5): «зато душа наслаждается, чувствуя, что почти ничего не вяжет ее с телом» (XXVI, 2), душа, которая должна ясніти только своим достоянием - справедливостью, добродетелью, розважністю. Свободная от страстей душа мудреца - «словно тот простор, что свыше месяцем: там всегда мерное сияние» (LIX, 16). Захваченный видением того скрытого в человеке света, Сенека невольно отклоняется от стоической доктрины и, следуя за Платоном, говорит о бессмертии души, для которой тело является не чем иным, как тюрьмой, преградой на пути к свободе (LXV, 20).

[* Ср. у М. Рыльского: «Спокойный ум сердце нежно греет, Потушив темные страсти и зло» (Рыльский М. Собр. сочинений в 20-ти т. Т. 1.- К. 1983.- С. 65).]

* * *

И вернемся к реальной жизни, которое Сенека, замечтавшись, оглядывает с высот, что достижимы лишь для очищенной от всякой скверны души. Оно, как уже упоминалось, «не весьма деликатная вещь». А то, каким живут глупые люди (Сенека считал себя разве что «лучшим среди худших»),- это «вещь гнетущая, гнусная, противная, рабская, что служит многим найшаленішим страстям» (XXXVII, 4). «Жить - это как служить в армии» - подытожит Сенека свои размышления над жизнью (XCVI, 5), отвергая бездумный, бездеятельный покой, что превращает человека в живого мертвеца, а ее дом - склеп (LV, 4). Но и эта борьба, добавим, не всегда чистая: вспомним кровавые интриги при императорском дворе, от которых Сенека не мог по крайней мере стоять в стороне. Человек, не достигнув идеальной мудрости, не сумев вернуться к простому, в согласии с природой, жизнь, наконец,- к тому состоянию, в котором она пришла на свет, такой человек обречен на эту однообразную, часто безнадежную борьбу. Отсюда - философия добровольного ухода, самоубийства, о чем так часто идет речь в «Нравственных письмах». Собственно ухода, а не бегства (XXIV, 25), ибо «когда тебе что-то мешает хорошо жить, то хорошо умереть таки ничто не препятствует» (XVII, 5). А впрочем, не так философские абстракции, как тогдашние реалии (неуверенность человека . в завтрашнем дне) побуждали Сенеку «приучать» своего современника, прежде всего самого себя, до смерти: «...умираем ежедневно» (XXIV, 20). И не только приучать - научить пригорнутись к ней: «хорошо умереть - значит охотно умереть» (LXI, 2). А это возможно только тогда, когда в каждый момент, независимо от нашего возраста, будем чувствовать целостность, завершенную полноту жизни (LXI, 4), когда преодолеем ненасытное «жажду жизни» (XXVI, 10). В той философии смерти, которую так скрупулезно разрабатывает Сенека,- нотки усталости от ежедневной борьбы, постоянных взлетов и падений, недремлющих размышлений над благом и злом, о чем так искренне и просто сказал современный поэт:

Мне книгу зла читать невмоготу,

а книга блага вся перелисталась.

О матерь Смерть, сними с пеня усталость,

покрой рядном худую наготу*.

[* Чичибабин Б. Мои шестидесятые. Стихотворения.- К., 1990 - С. 191.]

И все-таки смысл жизни для Сенеки - не только борьба. Отдавая дань стоицизма своей причастностью к государственных дел, стремясь воплотить в жизнь платоновский идеал мудреца-правителя, автор «Нравственных писем», по примеру Гераклита, Анаксагора, Лукреция, других философов, не представляет себя вне вдумчивым созерцанием окружающего мира. «Жить - значит мыслить». Эти слова сказал ранее в своих «Тускуланських беседах (V, 38, 111) Цицерон, но именно Сенека выразительнее показал, что такое полнота жизни собственно в таком смысле: «где бы я ни был, всюду обращаюсь к своим размышлениям...» (LXII, 1). Перед нами - образец активного созерцания, которым отличается античная человек: хоть бы на что упал взгляд мыслителя - все служит стимулом, опорой, пищей для мысли: прибрежный песок, который становится более плотным под ударом волны, а в затишье рассыпается, наводит на мысль о разрушительной для человека бездействие (LV); застенчивый румянец - про врожденные недостатки (XI, 1); водяные часы помогает кратко, образно подытожить рассуждения о природе жизни и смерти (XXIV, 20); переезд через темный туннель - сделать тонкое наблюдение над врожденным чувством страха, которого до конца не искоренить (LVII, 4); знакомая местность навевает размышления о загадочной трогательность воспоминания, о природе реминисценций (XLIX, 1) и т.д. То не в этом, в частности, секрет необычайной творческой производительности не только Сенеки, а вообще античной человека? И не в этом ли существенная разница между ней и нами, сегодняшними,- теми, кто сетует на нехватку времени, забывая ежесекундно наполнять его мнением, а значит - жизнью?

Присматриваясь к своей мысли, словно анатомуючії ее, Сенека доходит, казалось бы, парадоксального (если руководствоваться нашими представлениями о оригинальность и заимствование) выводу: «Все, что хорошо сказано... также мое» (XVI, 7). Писатель не раз вернется к этому исключительно важное соображение, которое проливает свет на его понимание, что такое «свое», то есть оригинальное, а что - «чужое». «Одна вещь помнить (meminisse), другое - знать (scire)» - четко дифференцирует он те два понятия (XXXIII, 8). Далее (LXXXIV, 7), имея в виду чтение, беседы, т.е. пищу для души, ума, призывает читателя: «Перетравімо его, иначе войдет лишь в память (memo-гиа), а не в разум (ingenium)». Итак, «перетравлене», то есть усвоенное душой, умом,- то «наше», а что просто помним, то все еще остается «чужим», а даже, как и непереваренная пища,- обременительным. Сенека, к примеру, не просто помнит сто восемнадцатый стих из первой книги «Энеиды», где говорится о том, как буря разбила флот Энея:

Где-пловец выныривает на бескрайние моря, -

он мыслит ним, уже «своим», предоставляя ему не меньшего по выбранной силой метафорического, философского звучания: «Напливе и на нас необъятная глубь времени, и только некоторые, из наиболее одаренных, еще будут поднимать над тем безкраєм голову... сопротивляться забвению» (XXI, 5). Следствием такого глубокого понимания преемственности идей, образов, настроений является глубокая шана Сенеки до многих мыслителей, писателей, в которых он черпает духовную пищу, прежде всего к Эпикуру, а из поэтов - Вергилия*, Горация, Овидия и других мастеров слова.

[* См.: Lino Doppioni. Virgilio nell'arte e nel pensiero di Seneca. Firenze, 1937. В этом детальном исследовании не указано, однако, на вищеподану яркую реминисценцию из Вергілієвої «Энеиды».]

* * *

«Позорно, когда мы одно говорим, другое - думаем, и насколько позорнее, когда одно пишем, другое - думаем!»- замечает Сенека (XXIV, 19), подчеркивая тем свое особое отношение к писаному слову. В приведенной фразе Сенека употребляет глагол sentire, которое означает не только «думать», но и, прежде всего, «чувствовать» (sensus - это также «настроение»). Философская проза Сенеки, как упоминалось, привлекает прежде всего своей эмоциональностью. В отличие от Цицерона, автор «Писем к Луцилию» действует на читателя не последовательностью изложения и исчерпаемостью аргументов, не строго взвешенной относительно грамматических норм фразой, а прежде всего образами. Перед нами - ряд вловлених глазом художника и тонкого психолога пейзажей, в частности, морских, которые так и просятся в рамки (например, пейзаж перед бурей, LIII, 1), настроений (первые позывы весны, LXVII, 1), портретов, среди которых наиболее интересным является, возможно, несколькими точными штрихами намеченный портрет Марцеллину (XXIX) - легкомысленного, утопающий в пороках, но живого, бойкого на язык юноши, который и «философа-спасителя может потянуть за собой», колоритных сцен - такова, скажем, проникнута тонким юмором сцена в бане (LVI) и т.п. Огромная притягательная сила «Писем» также в том, что повсюду здесь слышен живой голос человека. А «живой голос,- скажет потом еще один представитель эпистолярного жанра Плиний Младший,- трогает гораздо больше» («Письма», II, 3). Диапазон этого голоса действительно достоин удивления: от коротких и разящих, словно меч гладиатора, возгласов жаждущей крови толпы (VII, 5) - и к раскидистому периода, которым Сенека обращается сам к себе или к кому-то другому (XXI, 5).

С исключительно богатого арсенала риторических фигур, изобразительных средств, которыми виртуозно владеет Сенека, представитель «нового стиля», назовем здесь лишь некоторые, самые важные. Это, в противовес классической фразе Цицерона,- сжатые, эмоционально насыщенные фразы-сентенции, что ими автор любит завершать мысль, давая ей, так сказать, «ударную» концовку, к примеру: «Нет рабства позорнее, чем рабство добровольное» (XLVII, 17). Иногда кажется, что из подобных отшлифованных высказываний сотканный весь лист - от начала и до конца (например, письмо второе). Впрочем, даже обычная фраза, хотя бы та, которую взят эпиграф, становится, по сути, афоризмом, удивляет читателя (действительно: как можно спешить к себе самому?), а значит, заставляет задуматься. Собственно парадокс, антитеза, оксиморон - вот те средства, которыми Сенека стремится вырвать читателя из-под гнета устоявшихся, но далеких от истины мнений общественности (opiniones). И поэтому, когда Сенека утверждает, что он стал «нелюдяніший - побывал среди людей» (VII, 3), что «служение философии - это уже свобода» (VIII, 7), что «кто в ладу с нищетой, тот богат» (IV, 11), что «найнещасливіші люди - это счастливцы» (конечная фраза последнего письма),- то в этих парадоксальных высказываниях он пытается воплотить свой отличный от общепринятого взгляд на такие важные в сфере этики понятия, как человек и человечность, свобода и рабство, нищету и богатство, счастье и несчастье и т.д. Одно слово, старается смотреть в корень, советует: «не только с человеческого лица, а и с каждой вещи надо сорвать машкару» (XXIV, 13). Эмоциональности таким высказываниям придает основном непереводимая игра слов, как, скажем, в вышеприведенном мнении о Ганнибале, которого победили пороки.

Настойчивые поиски истины требуют исключительного внимания к смыслу слова, считая его выразительных оттенков (отсюда - богатство синонимических рядов). Так, Сенека кладет четкую грань между тем, кто путешествует, и тем, кто просто бродит чужими краями (XXVIII, 5), между тем, кто уходит из жизни, и тем, кто убегает с него (XXIV, 25), кто плачет и кто рыдает (LXIII, 2), между тем, кто уходит, и тем, кого просто ноги несут (XXXVII, 5) и т.д. «Уточняйте значения слов, и вы избавите мир от половины его заблуждений и блужданий»- скажет уже в новые времена Декарт, трактуя подобные проблемы.

Чтобы максимально, и в эмоциональном, и в смысловом плане насытить минимальный отрезок текста, Сенека, ориентируясь на опыт мастера «малых» форм Горация, виртуозно использует природные возможности латинского языка - краткость, звуковую экспрессию грамматических форм слова. Среди множества примеров выделим только активное причастие будущего времени на urus, знакомый с высказывания ... morituri te salutant - «...те, что идут на смерть, приветствуют тебя». Описательность (в новых языках эта грамматическая форма отсутствует) передает содержание на уровне информативном; бесследно пропадает густая эмоциональность этого слова-образа. Города (urbes) у Сенеки casurae stant - «стоят, чтобы упасть» (ХСІ, 12). Теряется ли не важнейшая черта мировоззрения писателя-мыслителя: на всем - печать падение (casurae - эпитет* к urbes). В украинском (да и не только украинском) переводе, несмотря на все наши усилия, эти два противоположных образа (города, которое возвышается и которое под натиском времени падает в руины) никогда так тесно не соединятся, как, кстати, и на холсте под кистью художника*. Перефразируя высказывание самого Сенеки: «какая жизнь - такая и речь» (CXIV, 2), скажем: «Какое мироощущение, такова и речь». Читая «Письма к Луцилию», невольно воспринимаем мир глазами и сердцем автора этого произведения.

[* Эпитет, как известно, это не только то, что «прикладывается» к определяемому слову: он и накладывается на него.]

* * *

Даже из того, что сказано здесь о Сенеку, не можем не заметить, что в мыслях знаменитого стоика, в его мировоззрении, в мироощущении - немало такого, что перекликается с христианской моралью. Скажем, взращивание духовного начала и борьба с грубыми страстями, пренебрежение к телу и телесным наслаждениям, осознание кратковременности и тщетности всех земных сокровищ, человеческой славы; видение смысла жизни в очищении от пороков, в подготовке к смерти, которая одна дает истинную оценку человеку, а еще - ощущение постоянного присутствия бога: «Бог - рядом тебя, с тобой, в тебе... наблюдатель всех наших добрых и злых поступков, наш сторож» (XLI, 2), призыв без нареканий воспринимать удары судьбы, не помнить понесенных обид, надлежащим образом использовать время и т.д. Не удивительно, что такая близость доктрины стоиков основ христианства на рубеже III - IV вв. вызвала к жизни легенду о христианстве Сенеки, в частности, о его переписку с апостолом Павлом. Не прибегая к более глубокому рассмотрению этого вопроса (сегодня те «письма» зачисляются в апокрифической литературе), заметим: то, что отличает философию Сенеки от христианской морали, значительно существеннее, чем то, что их сближает. Эта разница, минуя все остальное (к примеру, настойчивое оправдание самоубийства),- в концепции христианского человеколюбца Бога и во внушенном стоическим пантеїзмом представлении Сенеки о тождественное с природой божества («превосходства», IV, 8) - рассеянный во вселенной «огненный» ум, который иногда мыслится также в традиционном образе Юпитера. Отсюда и совершенно другой характер отношений, устанавливаемых между человеком и Богом: у Сенеки не найдем и намека на ту взаимность, что в христианстве объединяет человека, творения Бога, с самим Творцом. Мудрец, по Сенеке, не выпрашивая ласки, должен полагаться на самого себя; совершенствуясь - равняться на бога (XXXI, 8), а кое в чем даже превышать его, спорить с ним, ведь «тот не ведает страха благодаря природе, человек - благодаря себе самой» (LIII, 12 и др.). Самую высокую дань уважения, по мнению писателя-стоика, люди должны составлять философии, поскольку боги дали им только жизнь, она же - умение хорошо им пользоваться (ХС, 1).

[* На известной картине К. Брюллова изображен город, который падает.]

«Жизнь - это дорога к небу, нашей настоящей отечества» - такую тему для медитаций чаще всего выбирали те, кто посвятил себя душпастырской работе. «Жизнь - это дорога к себе самому» - еще и так можно было бы подытожить размышления автора «Нравственных писем», перефразируя избран здесь для эпиграфа призыв к Луцилию. И все же Сенека, заметим еще раз, не замыкается на себе; дорога к себе - это одновременно дорога до других людей, и эту мысль, повторяемую на разные лады, очень часто встретим на страницах «Писем»: «Кто не живет для других, тот, значит, и для себя не живет» (LV, 5); «Кто стал другом себе, тот будет другом для всех других» (VI, 7); «Живет тот, кто многим приносит пользу» (LX, 4) и др. Призывая избегать толпы и, насколько возможно, «углубляться... в себя самого», Сенека вместе с тем советует общаться с теми людьми, которые нас могут сделать лучше (VII, 8). Вот почему, направляя читателя на дорогу до себя самого, римский стоик, возможно, глубоко проработал тему дружбы, товарищества. Собственно эта тема щедро украшенная сентенциями, не менее проницательными, чем афоризм, что принадлежит философу-стоїку Гекатонові (И в. до н. есть.) - в предельном лаконизме кристаллизуется мысль, на которой Сенека ставит особый акцент: Si vis amari, ama - Если хочешь, чтобы любили тебя, люби сам». Кстати, именно эта дорога - к себе самому - на которой преодолеваем общепринятые, сверху кем-то навязываемые представления, дорога, которая непременно выводит не к бездумной, покорной толпы, а к группе единомышленников, к обществу,- именно эта дорога является особенно опасной для тоталитарных режимов?

* * *

Когда вспомним вышеприведенный образ времени, который, наплывая, все покрывает забвением, то не можем не признать, что Сенека - один из тех «плавников», которые и в далеком будущем будут поднимать голову над плесом вечности. Потому и работал над «вечными» темами, «занимался делами потомков» (VIII, 2), беседовал с ними. Интимные интонации той беседы - именно в «Нравственных письмах к Луцилию». Собственно такие произведения (как и уже упоминавшиеся размышления Марка Аврелия «К самому себе» и знаменитая «Исповедь» Августина Блаженного) находят сердечный отклик у читателя независимо от того, где и в какое время он живет.

И все-таки книги Сенеки, в том числе «Нравственные письма к Луцилию», в Украине не всегда пользовались одинаковым признанием. Первое знакомство нашего читателя с философской мыслью римского стоика достигает, очевидно, начала XIII вв. , когда на Руси становится известной заключено еще в XI в. в Византии антология афоризмов под названием «Бчела». Уже самим заголовком этот сборник обязан, видимо, автору «Нравственных писем», где читаем: «Мы должны, как говорится, подражать пчелам, которые облетают поля в поисках медоносных трав» (LXXXIV, 3). В «Бчелі» находим, в частности, составленные в духе римского стоицизма сентенции о богатство и нищета, которые впоследствии будет использовать в своих произведениях Г. Сковорода.

Дальнейшая популяризация принципов стоической доктрины связана с деятельностью украинских гуманистов XIV - XVI вв., которые учились, а затем преподавали в разных краях Европы (Юрий Дрогобыч, Павел Русин из Кросна, С. Ореховский-Роксолан и др.)*.

[* См.: Роговыч М., Кирик Д. Философия Аристотеля на Украине (XIV - первая половина XVIII ст.) // Философская мысль.- 1978.- № 6.- С. 97.]

Распространению идей стоицизма в Европе, в первую очередь в Королевстве Польском, в состав которого входила и Украина, особенно послужил выдающийся представитель ренессансного стоицизма (неостоїцизму) фламандский гуманист, филолог и философ Юст Ліпсій (1547-1606 pp.). Он не только писал оригинальные, посвященные проблемам стоической философии труда (в частности, «О стойкости»), но и издавал классиков этого философского направления, в первую очередь произведения Сенеки.

Значительное внимание этике стоиков и эпикурейцев уделяли в ученых кругах известной в Европе Замойской академии, где учились украинцы: К. Сакович, С. Косов, И. Трофимович-Козловский, И. Кононович-Горбацкий и др. Так, К. Сакович в своем известном произведении «На жалосний погреб зацного рицера Петра Конашевича Сагайдачного...», ссылаясь на Сенеку, говорит о сердечности в дружбе, когда разделяем с приятелем и радость, и горе.

Заметная роль в формировании гуманистического мировоззрения, прежде всего на основе произведений Цицерона и Сенеки, принадлежала представителям школ род нове рце (социніанів, антитринітаріїв и других реформаторов), что действовали также на территории Украины (XVI-XVII вв.); среди них стоит вспомнить хотя бы Ф. Социна, М. Руара, А.-Ф. Мод-жевського, М. Рея и др.*.

Философское наследие писателя-моралиста не раз наивысшей похвалой вдостоювали выдающиеся деятели Киево-Могилянской академии**: уже упомянутый И. Кононович-Горбацкий, И. Гизель, С. Косов, а впоследствии - Ф. Прокопович, С. Яворский, М. Довгалевский, М. Козачинский, Г. Конисский и др. Цитатами из Сенеки пестрели многочисленные тогдашние «Поэтики», курсы риторического искусства, этики и др.

[* См.: Studia nad arianizmem. Warszawa, 1959; Ziomek J. Rene-sans. Warszawa, 1973.- S. 129-197; Паславский И. Из истории развития философских идей на Украине в конце XVI - первой трети XVII вв.- К, 1984.]

[** См.: Захара И. Философское наследие Сенеки в Киево-Моги-лянской академии. Отечественная философская мьісль XI-XVIII вв. и греческая культура.- К, 1991.]

Выпестованный Сенекой идеал мудреца особенно пришелся по нраву Г. Сковороде, который не только произведениями, но и образом своей жизни, дружбой и перепиской со своим учеником - писателем М. Ковалинским засвидетельствовал глубокую симпатию к философам-стоикам, и прежде всего к Сенеки, который так страстно призывал жить в согласии с природой.

Интересно, что стоические идеалы, такие, как нравственная независимость человека от нередко враждебного ему внешнего мира, воспитание мужества, дружбы и побратимства, пренебрежение к розніженості и пренебрежение богатством ценились в то время не только среди украинских ученых, но и проникали в массы, в частности, в кругах казацкой старшины. Так, экслибрис на одном из изданий «Политики...» Ю. Ліпсія показывает, что эта книга принадлежала писарь Войска Запорожского Григорию Томашівському*. Впрочем, когда речь зашла о казачестве, стоит вспомнить хотя бы одну, связанную с той славной эпохой нашей истории, присказку: «Терпи, казак,- атаманом будешь». Именно терпение, несгибаемая стойкость в страданиях, пренебрежение к боли - эти едва ли не самые важные черты мужа стоического закалки** - ярче всего показали наши национальные герои, для которых ничто не было выше над человеческое достоинство и свободу своего края. Вообще, стоические идеалы лучше соответствовали ментальности украинца, обобщенный образ которого представлен в «Энеиде» И. Котляревского***.

[* Роговин М. Теоретические источники философии Григория Сковороды: Методические рекомендации для студентов. - Львов, 1993.- С. 12.]

Книга: Андрей Содомора На пути к самому себе (1996)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Андрей Содомора На пути к самому себе (1996)
2. [** Вспомним любимый образец мужества для стоиков - Муція...

На предыдущую