lybs.ru
Где воля спит, ее еще и приколишуть. / Лина Костенко


Книга: Андрей Содомора Певец вечных перевоплощений (1985)


Андрей Содомора Певец вечных перевоплощений (1985)

© А.Содомора, 1985

Источник: Овидий. Метаморфозы. К.: Днепр, 1985. С.: 5-14.

OCR & Spellcheck: Aerius (), 2004

«Метаморфозы» («Превращения») - крупнейшая по объему в римской литературе поэма, самый сочинение Публия Овидия Назона (43 г. до н.э.- 18 г. н.э.), последнего из великих поэтов «золотого века» римской литературы. Так иногда называют литературу времен правления императора Октавиана Августа (27 г. до н. э. до 14 г. н. есть.) с внимания на действительно блестящие достижения: Вергилий, достойно позмагавшися с Гомером, создал «Энеиду» - национальный эпос римлян; Гораций, ориентируясь на древнегреческих поэтов, подарил Риму яркую лирику, довел до художественного совершенства чисто римский жанр - сатира и изобрел, кроме того, оригинальный вид поэтического произведения - философское послание. Тогда же в полный голос зазвучала элегия - жанр, которым, по словам Квинтилиана, римляне бросили вызов грекам.

Расцвета литературы и искусства в значительной мере способствовал мир. Прекращение гражданских войн, что на протяжении века опустошали Италию, официальная идеология связывала немовбито с приближением повторного «золотого возраста» - времен мифического Сатурна, когда на земле царили мир, справедливость и достаток. Зачинщиком всех счастливых перемен считался Октавиан, что выступил на политической арене как наследник Гая Юлия Цезаря, мститель за его убийство. Победа в морской битве с Антонием круг Акцию (31 г. до н. есть.) и следующее завоевание Египта открыло Октавіанові путь к единовластию, которое он, однако, старательно замасковував; прежде всего - лицемерной политикой восстановление старой республики. ее религии и морали. Тем-то, сложив с себя чрезвычайные полномочия (27 г. до н. есть.), Октавиан не назвал себя ни царем, ни диктатором, зато радушно принял прозвище Август («возвеличен божеством»), а также принцепс, то есть «первый среди граждан». Ряд важных полномочий, в частности высшая военная власть, все же остались в руках Октавиана, что делало его, по сути, неограниченным правителем Римской державы.

При таких условиях для Августа было крайне важно склонить на свою сторону общественное мнение, добиться того, чтобы идеи реставрации республики, возвращение к обычаям и религии предков получили общего признания. Рупором этих идей должна была стать прежде всего поэзия. Неоценимую услугу в этом деле сделал императору Гай Цильний Меценат. Проницательный политик и одновременно тонкий знаток литературы, он стал покровителем поэтов; осторожно но настойчиво направлял их творчество руслом характерных для эпохи Августа идейных течений. Так, Вергіліева «Энеида» прозвучала не только как эпический гимн римскому народу: она была обоснованием нового политического строя - принципата Августа; в духе социально-политических мероприятий принцепса были составлены и «Римские оды» Горация. Но, прежде чем судить о том, насколько искренними были «официальные мотивы» в творчестве больших поэтов, надо учесть, что и Вергилий, и Гораций принадлежали к тому поколению, которому выпало познать на себе ужасы кровавых междоусобиц; их поколение вистраждало мир и знал ему цену.

Другое дело Овидий, молодой поэт эпохи Августа. Его сознание формировалась уже тогда, когда, по словам Тацита, «длительный покой, непрерывная бездействие народа, постоянная тишина в сенате, а наиболее строгие порядки принцепса умиротворили и самое красноречие, как и все остальное».

Овідієві, в отличие от его предшественников, ничто не мешало пройти основные этапы . обучения, доступные сыну материально обеспеченных родителей, тем более, что Овідіїв отец, гордясь давней принадлежности своего рода к вершницького состояния, стремился дать своим сыновьям - Луцієві и на год младшему Публієві-щонайкращу образование. Прежде всего была начальная школа в родном Сульмоне, итальянском городе в предгорьях Апеннин, недалеко от Рима. Потом, уже в Риме,- грамматическая школа; учитель-«грамматик», читая с учащимися [5] греческих и римских авторов, давал пояснения по истории, географии, астрономии и, чаще всего,- из мифологии. Высшим этапом обучения была риторическая школа. Здесь под рукой опытных ораторов знатные римские юноши овладевали тайнами красноречия, готовясь в основном к судебной карьеры, ибо все важные государственные дела решала теперь одна «авторитетная» человек - император. Основной формой обучения были так называемые декламации - ораторские упражнения на исторические и мифологические темы. Они делились на контроверзії, то есть споры, имитирующих судебный процесс, и свазорії - уговоры и советы, которые вкладывались в уста исторических и мифологических лиц. Ценился юмор, неожиданный ход мысли, свежая сентенция, умение по-разному трактовать одну и ту же тему и, разумеется, строить свое выступление по всем правилам ораторского искусства. Овидий, как свидетельствуют его современники, блистательно удовлетворял все эти требования риторической школы, кроме разве что последней наделен богатым воображением, он уже тогда с удовольствием погружался в мир мифологии, с удивительной легкостью сочинял стихи, менее всего заботясь о будущей судебную карьеру.

Не суждено исполниться мечтам старого всадника из Сульмона, даром что его сыновья с весной вошли в жизнь, а с миром - в совершеннолетие. Едва достигнув зрелого возраста, умер старший болезненный сын. Не оправдал надежд и младший, хотя и успешно завершил образование в Риме. Побыв членом коллегии триумвиров, то есть одним из низших городских чиновников, а затем - судебной коллегии децемвиров, он вскоре проникся такой неохотой к служебной карьеры, решительно отказался от государственных должностей, удовлетворившись принадлежностью к вершницького состояния. Не порадовал отца и семейными делами. Неудачным оказался первый брак: как вспоминает поэт в своем автобиографическом произведении («Скорбные элегии», IV, 10)*, его женили чуть ли не парнем с не милой ему, непутящою женщиной. Расставшись, он женится во второй раз. Но и эта жена, хоть подарила ему дочь, недолго находилась с ним в браке.

[* Римская цифра здесь и далее означает книгу; следующие, арабские,- порядковый номер произведения и стихотворной строки. (Прим, ред.)]

Что же до самого Овидия, то он, глубоко пережив смерть брата, не очень интересуется жизненными неудачами. Вероятно, и не называет их неудачами. Его дальнейший жизненный путь неотделим от поэзии, что требует творческого досуга; это досуг он и считает лучшим даром для себя. Путешествие по Греции и воспетом в Гомера побережье Малой Азии, посещение богатой легендами Сицилии стали не только венцом образования, но и толчком к творчеству. «Чувства, что вызывает в нас повествование, не может сравниться с тем радостным восторгом, что дает созерцание»,- скажет на склоне лет автор «Метаморфоз», поэмы, где так много насыщенного красками пространства. И пока что, поражен широтой горизонтов, вдохновленный греческими образцами, юноша берется к эпосу «Гігантомахія», а также пишет трагедию «Медея», которую высоко оценили тогдашние литературные критики.

И все же блестящий поэтический дебют Овидия не случайно связан с элегией, что была настоящим ребенком своего времени. В этом жанре с особой яркостью отразились настроения представителей средних слоев общества, которые не находили и не искали, деятельности в условиях принципата Августа и погружались в сферу личной жизни. Не удивительно, что римские поэты-елегісти были ярыми сторонниками александрийской поэзии с ее исключительным вниманием к личным переживаниям и стояли в стороне от современного им литературного классицизма, нашел свое воплощение в произведениях Вергилия и Горация. Овідієві было двадцать лет, когда он взялся любовных элегий. Поэт с благодарностью вспоминает зачинателя римской элегии - Корнелия Галла, своего сверстника Альбія Тібулла и Секста Проперція. Овидий, однако, не был лишь подражателем: свои элегии он составляет в совершенно другой тональности, что отражает своеобразие его мироощущения, его понимание любви:

Я не в одно что-то влюблен, не на одно засмотрелся:

Множество всяких мелочей пробуждает любовь во мне.

(Любовные элегии, II, 4, 10).

Эта жизнерадостная поэта влюбленность обусловила игривое, иногда и легкомысленное трактовки темы любви. Публичные декламации, появление трех книг «Любовных элегий» сразу же .принесли их автору всеобщее признание. К Овидию льнет «золотая молодежь» Нима. Не [6] воспринимая насыщенной философскими размышлениями поэзии Горація. не увлекаясь высокой героикой Вергілієвої «Энеиды», равнодушная, в конце концов, к морализаторских наставлений Августа, она видит в Овідієві своего поэта.

Посвятив любовной элегии почти десять лет жизни, Овидий прощается с этим жанром, но не с темой любви: викінчує три книги дидактической поэмы «Наука любви», который содержит практические советы для влюбленных, молодых и беззаботных современников поэта. Усвоенные в риторической школе знания, что должны были вывести Овидия до высоких должностей, послужили теперь куда легковажнішій делу. «Наука любви», кроме того, прозвучала словно насмешливым отголоском на ряд законодательных мер Августа, направленных на оздоровление нравов и укрепление семьи. Далее Овидий выдает «Средства от любви» - своего рода дополнение или «противоядие» к «Науки любви»; пишет и чисто практический произведение «О косметике».

С годами и Овидий обращает взгляд в прошлое. И не с тем, чтобы в угоду Августу воспеть, наконец, подвиги предков, равняться на их военную и гражданскую смелость. Эту заботу (как это делал не раз и Гораций) он оставляет другим, его устраивает досуг, изящество и розніженість, что воцарились с «веком Августа» в отделанном мрамором, щедрым на радости Риме; в душе все то, с чем этот же Август ведет безуспешную борьбу. Беря за образец отдельные произведения Проперція, Овидий выдает «Героїди» - любовные элегии в виде посланий, что их вроде бы писали знаменитые женщины давности - реальные и мифические фигуры - то ли своих мужей или любовников, с которыми они были в разлуке. Здесь и понадобилась поэту риторическая наука, в частности упражнения в увещаниям - свазоріях. Словно врівноважились, положенные на весы, природный талант чувствительного поэта и отточенное в риторической школе холодное искусство убеждения. «Героїди», хотя и продолжали - правда, на высшем, мифологическом уровне-любовную тематику, предвещали обращение «певца любви» к более почтенных жанров и тем. Склонял к этому не только возраст поэта - ему было уже за сорок,- а и более весомые мотивы. Овидий стал ведущим поэтом Рима: не было уже Вергилия, Горация, Проперція. К более серьезной труда побудило и то, что Фабия, третья жена Овидия, приходилась родней императору. Надо было, наконец, подумать и об увековечении своего имени.

Овидий берется к осуществлению поистине величественного замысла: начинает поэму «Фасты» - своеобразная летопись, где, идя по календарю, от праздника к празднику, хочет описать сотни мифов и исторических событий, связанных с историей Рима. А что реформу официального календаря осуществил Юлий Цезарь, а о восстановлении храмов и религиозных праздников заботился Август, это произведение приобретал государственной важности. Одновременно с «Фастами», что должны включать двенадцать книг и отображать праздники, события и обычаи людей, появлялся еще обширное эпическое полотно - поэма «Метаморфозы», в которой на материале мифов о разнообразные перевоплощения (людей - в растения, в животных и птиц, в ручей, в камень и др.) автор задумал объяснить все, что происходит в быстро меняющемся, достойном удивления мире природы.

Овидий - в расцвете творческих сил, поэтому работа над обеими поэмами продвигалась быстро: в течение семи лет «Фасты» были сделаны наполовину, «Метаморфозы» - полностью, правда, еще не окончательно отшлифованы. Эти весомые произведения могли реабилитировать Овидия в глазах Августа, компенсировать предыдущую невнимание поэта к социально-политических мероприятий принцепса. Но было поздно: в один из декабрьских дней 8 г. до н. есть. личному распоряжению Август засылает Овидия в город Томы, греческую колонию возле устья Дуная (ныне Констанца в Румуніт). Поэт сам неоднократно подчеркивает, что погубил его собственный талант - стихи, прежде всего «Наука любви». Был и некий непосредственный повод, что-то «ненароком увиденное» (видимо, какой-то факт, что компрометировал Августа или его семью), но этот намек Овидия остался неразгаданным. Перед отъездом изгнанник в отчаянии сжигает «Метаморфозы», хотя именно эту поэму считал залогом своего бессмертия, своим памятником; друзья, к счастью, сохранили копии произведения. Печальная метаморфоза постигла самого поэта, точнее его судьбу: «недавно радостная, она моментально стала печальной» («Скорбные элегии», И, 1, 122). Словно легендарный Фаэтон, оглянулся Овидий с далекой чужбины на Рим и понял, что вернуться ему не придется. И все же надежда теплилась. Она и мучила поэта, и держала его при жизни. Впрочем, изгнанник не называет своего существования жизнью - такое неподібне оно к тому, что было в Риме: краски и движение изменились монотонностью скифской зимы; широкий круг друзей - одиночество; легкость в работе - усталостью. Не называет своего состояния и смертью, потому что длится боль, а самое главное - память неутомимо представляет перед «глазами души» все подробности счастливого прошлого. Изгнан и из жизни и из смерти - именно таким представлялся поэту состояние перевоплощения («Метаморфозы», X, 487). Имел, однако, Овидий большое преимущество над воспетыми в поэме перевоплощенными фигурами: их страдания «не имели своих слов», были немыми (X, 506), он же имел возможность их высказать. Многоголосая душа поэта звучит теперь, правда, своей единственной [7] печальной струной. Постепенно предстают пять книг «Скорбных элегий» и четыре книги «Посланий с Понта».

Время, однако, делал свое. Не такими дикими начали издаваться поэту местные жители - он в общении с ними находил живое сочувствие. Ведь сам когда-то советовал простой: «Беседа, людные места - вот что спасет тебя...» Незаметно отзывались в душе и другие струны: возникает замысел поэмы «Наука рыболовства». Но слишком суровыми оказались для розніженого поэта испытания, что выпали на его судьбу: истощенный бедностью и болезнями, он умирает на чужой земле, которая все же дала ему убежище - «воду и огонь»,-"которых лишил своего гражданина Рим. Памятник Овідієві, что стоит сегодня в румынском городе Констанце, на территории древних Томов,- свидетельство уважения и благодарности великому поэту, что добрым словом одгукнувся и о месте своего изгнания.

«Метаморфозы» стали, следовательно, на грани, что отделяет большую, светлую, часть жизни - «пятьдесят безупречно прожитых лет» - от мрачного, словно умноженного страданием, - десятилетия, которое поэт провел в изгнании.

Овидия не первого заинтересовали легенды о перевоплощении. Ряд попыток собрать подобные, известные еще Гомеру, переводы наблюдаем в эллинистической поэзии. Так, желающие блеснуть своей ученостью, этот материал обрабатывали Каллимах (III в. до н. есть.), Нікандр из Колофона (II в. до н. есть.), Парфений Никейский (i в. до н. есть.). Были такие попытки и в римской литературе, например, в небольшом эпическом произведении «Ціріс», который приписывают молодому Вергілієві; к этой теме обращались Гельвій Ценная и современник Овидия поэт Эмилий Макр. А впрочем, мотив перевоплощения характерен не только для греко-римской древности: он звучит в древнейших фольклорных произведениях разных народов, в том числе и в украинских балладных песнях Это понятно, ведь идея перевоплощения, визрівши на почве древних анимистических представлений о природе, стала поэтическим видением мира; зона близка к древнейших и важнейших поэтических средств, которые создаются на основе сходства и олицетворение - сравнение и метафоры. В украинской балладе, например, человек становится камнем, потому бросил «жену и мелких деток»; у Овидия в камень превращается гордая девушка, что пренебрегла любовью, приведя к гибели влюбленного в нее юношу (XIV, 750),- в обоих, значит, было каменное сердце. Ликаон (1, 233) не только волком взвыл среди поля, но и стал им, потому хищный и жестокий был, как волк, его аналогом у славян может быть вурдалак - нелюдимая, бедствия человек, что, по народному поверью, оборачивается в волка. Аскалаф превратился в зловещего ночного филина (V, 545), потому что темный, плохой замысел вынырнул в его душе. Между существом, которое перевоплощается, и тем, во что она перевоплощается, существует, следовательно, определенная связь, одинаковая прочная склонность к чему-то. «Вот какая постоянство души!» - удивляется, подмечая эту связь, Овидий (XI, 293). Наблюдательный художник, он очень точно описывает также внешнее сходство, например, между Лікаоном и волком:

Все же, хотя волком зробивсь, и не потерял все свои приметы:

Та же седина кое-где, то же темной дикости выражение,

То же в зрачки огонь, и же во всем подобие зверя.

(7, 237-239)

Немало перевоплощений связано с магией. Одни заклинания несправедливо наказывают человека - так в «Лесной песне» Леси Украинки Килы на заклинает Мавку в иву в «Метаморфозах» злой Юнона меняет нимфу Каллисто в медведицу. Другие - восстанавливают справедливость, приносят человеку облегчение. Так, у Шевченко в балладе несчастливая девушка становится тополем, символом печали; на античном почве соответствующий символ-кипарис: у него по воле богов перевоплощается юноша, который тоже не мог больше сносить своей тоски (X, 135).

С мотивами древних народных сказок перекликаются перевоплощения, в которых осуществляются нереальные желания: омолодиться, разбогатеть, взлететь птицей в воздух или просто выбраться из своего тела. Отсюда легенда о волшебницу Медею, возвращала молодость (VII, 289), о Мидаса, что самим своим прикосновением каждую вещь менял в золото (XI, 100), о Нарциссы, что стал цветком (III, 510), бесчисленные предания о превращении людей в птиц (например, в одной из украинских песен дочь летит к матери кукушкой; птицей за своим милым понеслась девушка и у Овидия - VIII, 150).

Легенды о перевоплощении часто выдаются и наивной попыткой объяснить мир полон загадок. Почему так грустно кигиче над морем чайка? Почему с деревьев капает, словно слеза, золотистый [8] янтарь? Почему ворон такой смолисто-черный и почему так странно окрашено перья у павлина, в "Дятла? Почему шкий унылый голос в тростниковой свирели? Почему такую тоску слышать в муканні коровы? Любознательные эллины не переставали удивляться, не оставляли без ответа ни одного из вопросов: их фантазия была неистощимой. И какими бы разнообразными не были легенды о перевоплощении, все они предполагают мысленное, мистическое слияние человека с другими существами и вещами, повсюду стирается граница между миром органической и неорганической природы.

С древними представлениями о перевоплощении перекликается теория метемпсихозу - переселение душ, которую развил греческий"философ VI в. до н. есть. Пифагор. В отличие от мілетських мыслителей Фалеса, Анаксимандра и Анаксімена, что дошукувались единой материальной субстанции мира, Пифагор противопоставил материальному телу бессмертную, божественного происхождения душу. По его представлениям, она может возрождаться, переселяясь из одного тела в другое, и даже в тела животных (отсюда и запрет убивать животных и употреблять их мясо). Этот взгляд нашел образное выражение в высказывании Пифагорового ученику Эмпедокла. «Был я когда-то и парнем, и девушкой, и кустом, и птицей, и рыбой в соленой воде»,- писал философ, чувствуя себя частицей живой природы. Теория Пифагора находила немало сторонников в Риме времен Августа. Овидий - прежде всего поэт, поэтому не был, разумеется, из числа тех, кто последовательно признавал теорию Пифагора. Идея вечных, бесконечных перевоплощений всех существ и вещей, вера в незнищимість духа - вот что восхищает в Пифагоровой науке автора «Метаморфоз».

Почему именно легенды о перевоплощении выбрал Овидий материалом для своего крупнейшего произведения? Такой вопрос встает перед каждым, кто знакомится с «Метаморфозами». Отвечают обычно, что здесь не обошлось без влияния эллинистической поэзии. Однако, внимательнее присмотревшись к «Метаморфозам» в контексте всего творчества поэта, можем заметить и более глубокие причины, побудившие Овидия нарушить эту тему.- Не забывайте, что первым увлечением поэта был образ непогамовної в своих пристрастиях Медеи. К этой фигуре, вслед за Евріпідом, обращались те, кого привлекали неизведанные глубины человеческой души, где так часто сталкиваются две противоречивые силы: разум и сердце. Овідієва «Медея» не сохранилась, но и в «Метаморфозах» отличается эта демоническая женщина. «Ум одно мне советует, другой - сердце жада»,- повторяет поэт ее устами мнению Еврипида, которого Аристотель назвал «самым трагичным среди поэтов». Овидий в своей поэме о перевоплощении продолжает тему любви, придает ей более широкий размах. В значительной степени именно любовь является путеводной звездой, «нитью Ариадны», которая ведет читателя по извилистым тропинкам «Метаморфоз». И то любовь, как и мир, который оно пронизывает, бывает разное: то страстное и безумное (Медея), то тихое и ясное, словно заходящее солнце (Филемон и Бавкида), то непонятное, разрушительное, словно огненные силы, что клубятся в темном подземелье, ища выхода (Мирра, Бібліда), то чистое и промінне (Пірам и Тісба)... И каким бы разнообразным не было бы это чувство, в «Метаморфозах» его оттеняет тоска. Именно она бывает той скрытой пружиной, которая приводит в действие феномен перевоплощения. Как от кошмарного сна спасает внезапное пробуждение, так и здесь, когда тоска становится невыносимой, возникает стремление сделать шаг через невидимую границу боли, выскочить из своего тела, из тіснин тоски (понятие тоски и в латинском языке связывается с прилагательным «тугой», «тесный»). Так Алкіона, увидев своего мужа мертвым на побережье, понесла свою тоску уже в другой ипостаси - чайкой над морем. Так Эхо, тоскуя по Наркісом, превращается в самый только голос... За той чертой, однако,- еще большая мука: остается память, однако обрывается надежда найти общий язык с себе подобными существами на этом неоднократно подчеркивает поэт (И, 640; IV, 580 и другие). Вот почему перевоплощения, за Овидием,- это особое состояние, это не только нечто среднее между жизнью и смертью (X, 487), но и нечто значительно худшее, чем смерть (X, 699). Это - обреченность, ожесточения, безмолвие боли: обратилась в камень Ниоба, увидев смерть всех своих детей. Но боль продолжается и в камне: он истекает слезами. Легенды о перевоплощении Дали, следовательно, возможность не только бесконечно разнообразить тему любви, но и углублять ее психологически, ведь момент перевоплощения предполагает высокую эмоциональную напряженность как того, кто перевоплощается, так и того, кто сам кого-то наказывает перевоплощением. Иногда же Овидий анализирует чувство любви как будто и действительно с точки зрения ученого-психолога. Так, Аталанта, В которой вызревает любовь к Гіппомена (X, 614-619), доискивается, что же конкретно ей нравится в нем: молодость, мужество знатное происхождение, то есть хочет понять то, Что в древности еще принято было считать иррациональным.

Не удивительно, что для Овидия, который проникает в мир душевных переживаний человека, сам процесс перевоплощения становится предметом поэтического изображения. Перевоплощение в Овидия обнажает, .робить видимым то, что ранее было неспостережним для глаза,- душевное смятение, страдания. И Чем дольше они продолжались, что неприроднішими были, то болезненнее происходит перевоплощение. [9] Вот почему с жутким натурализмом описано, например, процесс перевоплощения в дерево Мирры, что влюбилась в своего отца (X, 489-498): расщепленные ногти врастают в землю покривленим корнем, деревенеют кости, кровь перемінюється в сок, кожа постепенно становится корой., что подползает к животу, груди, шее. Не в состоянии снести муки, Мирра скукоживается, приседает, чтобы и лицом скорее «окунуться в кору». Окаменения и смертельный холоде как «неизлечимое горе» - рак, медленно, охватывающих все тело Аглаври, которую долго мучила черная зависть (II, 820-833). Темным от темных ее мыслей стал 1 камень, в который она обратилась. И, наоборот, внезапная боль сопровождается мгновенным перевоплощением: так каменеет Ниоба (VI, 303--312), чайкой взлетает Алкіона (XI, 731-735), сами не замечая того, берутся зеленью погідні душой Филемон и Бавкида (VIII, 715-719), Блестящим лавром в стремительном беге становится сияющая Дафна; перевоплощение начертано несколькими порывистыми, как и само движение, штрихами, в нем не чувствуется муки (И, 547-552). В белую телку вращается недолжно Ио (743)... Описывая процесс перевоплощения, Овидий заботится о его правдоподобность, продумывает каждую подробность. Так, в стремительной Дафны сначала зеленью берется волос развевается у нее за плечами, и только напоследок в землю впивается плотной корнем нога (неподвижна в момент перевоплощения Мирра деревенеет наоборот - от стоп до головы).

Овидий - вдохновенный певец широкого пространства и движения, яркого проявления жизни. Движение, эмоциональный порыв, даже страх (IV, 230) приумножают красоту. А что такое перевоплощение в воображении поэта, как не переход некой грани, как не признаки этого извечного, изменчивого движения? Ведь автор «Метаморфоз» убежден: «Долго, в одинаковой фигуры... не потриває ничто» (XV, 259-260). Не случайно первые двое слов, которыми начинаются «Метаморфозы» в оригинале,- это глагол «рвать» и прилагательное «новый»: «Душа порывает меня воспевать новые тела в измененных формах». Странно звучали мотивы перевоплощения, скажем, у Горация - певца умеренности, внутренней сосредоточенности и покоя,- который печальной судьбой Фаэтона предостерегал всех тех, что лелеют далеко идущие мечты. Овидий, хоть и повторяет устами Феба древнюю мудрость: «Срединный путь - самый верный», все же как будто и сам немеет от восторга, когда перед юношей Фаэтоном внезапно «пришла небес даль неоглядная», как будто и сам слышит под ногами стремительную Фебову колесницу, которую огненные кони порывают окольными путями вселенной. Будто завидует отцу Фаэтона, солнечному богу, который ведет свои лошади «вопреки движению небесных сфер» в космическом безграничности.

С особым увлечением читаешь (и переводишь) именно те места «Метаморфоз», где изображено движение. Навсегда запоминается дождливый крылатый ветер Нот (И, 264-267): ритм стихотворения передает реальное ощущение полета; красавица Аталанта, что бежит «быстрее, чем пущена скифом стрела» (X, 589); «прудкіша от ветра» Дафна (И, 502). А каким точным является, например, образ факела, что, описывая багровые круги, «огнями огни догоняет» (IV, 508).

Перевоплощения, собственно, интересует Овидия еще и тем, что _ оно, звершуючись, словно зафіксовує движение - и внешний, и внутренний, душевный порыв.. Под таким углом зрения он воспринимает и скульптуру, что в значительной степени питала «Метаморфозы»: в каждой статуи видит прежде всего остановленную миг, что длится в мраморе. Так один за одним каменеют воины, бросаясь на Персея, держащего голову Медузы (V, 185-206). Каждый вращается в камень по-своему (Овидий не выносит однообразия): этот - с вытянутым мечом в руке, тот - с. поднятым над головой копьем; один, не успев произнести слова, так и остался с напівроззявленим ртом, у другого навсегда застыл умоляющий выражение на лице; всплывая, окаменела и слеза. По-разному обращаются в камень спутницы Ио, став памятниками гнева» Юноны (IV, 550-562). Да, и дети Ниобы (а их четырнадцать) погибают от различных ран» (VI, 224-300). И именно проявление, казалось бы, неуловимых, перелетных душевных движений, их увековечивание в твердом материале вызывают у Овидия наибольшее недоумение. Заметим, кстати, как пристально присматривается поэт-психолог выражению человеческого лица, наблюдая на нем напряженную борьбу противоположных чувств, например, в Алтея (VIII, 467-470). Это ли не проявление постоянного стремления заглянуть в душу человека, в которой «так много глубокой ночи» (VI, 472) - «большой кормилицы забот» (VIII, 81)?

Обсуждая живописность Овідієвих образов, их скульптурную четкость, помнится Горацієве сравнения: «Поэзия - как картина». «Метаморфозы» - блестящее подтверждение точности этого высказывания. И все же именно в этом произведении встречаем немало такого, что выходит за рамки возможностей тогдашней живописи. Овидий не ограничивается основными красками традиционной палитры: его интересуют полутона, удивляет, например, радуга, где соседствуют разные цвета, но границы между ними - незаметны (VI, 66). Он подмечает, как [10] от багряного покрывала солнечный, выложенный белым мрамором покой полнится едва заметной рожевістю (X, 596); следит за различными оттенками, которых приобретает небо от рассвета и до заката, за изменчивой окраской месяца в течение ночи (XV, 188-194). Пытаясь дать представление читателю о тишине, которая царит в доме Сна, Овидий изображает перед входом в пещеру заквітле маком поле - интересный, богатый ассоциациями символ не только сна, но и тишины: квит мака действительно не шелесне и боится малейшего дуновения. Овидия не удовлетворяют синонимы к слову «сумерки»: он все-таки хочет описать невловну грань между днем и ночью, передать настроение этого таинственного момента - своеобразного «перевоплощение» день в ночь:

День пригасав. Наступала пора, которую стоит назвать:

Темноты еще не было, но и света уже как будто не стало,-

Никлого дня с робкой ночью минутное соседство.

(IV, 399-401)

В конце концов, и само перевоплощение привлекает поэта еще и своей неопределенностью, загадочностью: оно, как упоминалось, является чем-то средним между жизнью и смертью, напоминает эту незаметную грань между днем и ночью. Оно и наполняет мир серпанковим, подобным вечерних настроений, грустью, потому что везде - в ручье, дереве, цветке - находится чья-то душа милосердия. Куда не кинь глазом, всюду звучит грусть, даже в морском горизонте, где виднеется остров, что был когда-то прекрасной девушкой:

Там вон на овиді, глянь, там на овиді мечтает еще остров,

Дорогой мне...

(VIII, 590-591)

В этом и отличие мировоззрения от Овидия представление о мире, которое было, скажем, в Лукреция, который четко разделял мир на тела » пустоту.

Не хватает у Овидия и контрастных сопоставлений, где соседствуют, резко отграниченные, краски, зрительные и звуковые образы, настроения. В них - эмоциональная напряженность, которой пульсируют «Метаморфозы», их Динамизм. Один из самых ярких контрастных образов представлен в сцене всемирного потопа: на фоне вповитого смолянистими дождевыми облаками крылатого ветра появляется разноцветная радуга-Ирида (I, 270). Жуткий контраст представляет собой и перевоплощения, когда оно является наказанием, местью. Так, Юнона, возненавидев красавицу Каллисто вращает ее в лохматую медведицу: белые руки їжаться черной шерстью, закривляються крючковатыми когтями; лица, «которым только Юпитер налюбоваться не мог,- роззявилось вищиром хищным»; вместо нежного голоса - «хриплый рык вырывается из звериного горла» (II, 478-484).

Легенды о перевоплощении дают Овідієві возможность как бы поднять на поверхность, сделать наглядными роковые недоразумения, парадоксы, которыми изобилует жизнь, что его взялся отразить автор «Метаморфоз». Так «самая ласковая» к отцу дочь «жесточайшее» поранює его, поверив Медее, что таким способом можно будет его омолодить; «чтобы не быть преступной,- делает преступление» (VII, 339-340). Именно на парадоксальности подчеркивает Овидий в предании о Нарциссы. Юноша стремится к тому, чем сам же богатый - самого себя: богатство сделало его нищим. Он хочет выскочить из своего тела, то есть быть далеким от предмета своей любви (И, 466-468). Счастье, которого жаждал себе Мидас, стало его несчастьем (XI, 133). В тоске Інах искал дочь, а найдя ее перевтіленою - еще больше затосковал; сладкий дар, бессмертие, стал для него лютой мукой (И, 661). Влюбленный Феб-целитель не может своим лечебным искусством помочь себе самому, хоть помогает другим (И, 524). А впрочем, и само перевоплощение не является величайшим парадоксом? Вещий Феб, предсказывая Аталанте ее будущее перевоплощение, сказал: «Живя, ты будешь лишена самой себя» (X, 566). Невольно приходят на ум аналогии из жизни автора «Метаморфоз». Поэтический талант - счастливый дар Овидия - обернулся для него несчастьем: завел на изгнание. Там поэт, хоть и жил, и был бы лишен самого себя. И не было рокового недоразумения в отношениях между Августом и Овидием: поэту нравился разнежен, роскошный Август Рим, он воспевал его, но за это и поплатился, ибо не таких похвал и не такого «сотрудничества» жаждал от него император.

Овидий, как и каждый великий поэт древности, с помощью мифа пытался осмыслить окружающий мир, заглянуть в сложный и противоречивый мир человека; главное же - образными [11] средствами сделать очевидным гениальная догадка древних греков о том, что все в мире преходящее, все меняется, ничто не остается неизменным. Наиболее удобными для этого выдавались ему именно предания о перевоплощении.

«Метаморфозы», однако,- не сборник таких переводов. Это, как отмечает в начале сам поэт - «непрерывная песня», целостная эпическая поэма, которая должна развернуть перед читателем поэтический образ эволюции мира от его истоков до эпохи Августа. Хронологическая последовательность подачи материала, конечно, умовна. ей отвечает лишь обрамление поэмы: возникновение упорядоченного мира из первобытного Хаоса (начало первой книги) и апофеоз Цезаря - превращение его в созвездие (конец последней, пятнадцатой, книги). Весь другой материал изложен по вполне относительной хронологии мифа. Отсюда и ряд анахронизмов: скажем, в мифические времена переносится упоминание о афинский Ликей - гимнасий, где преподавал Аристотель (II, 710). Обрамление «Метаморфоз» акцентирует заложенную в них идею. Овидий, хоть и воспринимает, по традиции, развитие общества от золотого века к железному, все же верит в творческие силы человека, в его извечная тяга к прекрасному; «возраст Августа», собственно, и привлекает его изяществом культуры, большей кротостью человеческих отношений.

Хронологический принцип, как видим, не был пригодным для упорядочения данного материала. «Найвинахідливішому среди поэтов» (так назвал Овидия Сенека Старший) пришлось искать немало композиционных средств, чтобы собранные им легенды о перевоплощении зазвучали действительно «непрерывной песней». Попробуем изъять хотя бы одну из них, и мы увидим, что поэт сумел их мастерски совместить. Плавный переход к сюжетно близкой рассказа осуществляется, например, с помощью промежуточных звеньев, что вводятся преимущественно ассоциативным способом. Так, после победы Аполлона над Пифоном (И, 441-445) упоминаются Піфійськь игры; победители награждались венком из зелени разных деревьев, потому лавра еще не было. Далее, уже логически подготовлен, идет пересказ о любви Аполлона к Дафне и ее печальное следствие - превращение нимфы в лавровое дерево... Новая легенда вплетается в канву произведения, в частности, как аналогия к предыдущей: «...при новом и старое вспомнилось» (VI, 316); как подтверждение вероятности только что приведенной рассказы (так подается, например, легенда о Филемона и Бавкіду, VIII, 618); как сравнение: «Вспомни подобные случаи с другими» - утешает Егерію Гіпполіт, повествуя о своем несчастье (XV, 494); как противопоставление: всех переняла печальная судьба Гекубы, кроме Авроры, потому что у нее была своя, еще большая печаль (XIII, 576) и т.п. Нередко поэт обращается к так называемому обрамление: легенду, по сути, не связанную с контекстом, рассказывает кто-то из действующих лиц: так узнаем, например, о Сирингу (И, 689), о Пірама и Тісбу (IV, 55). Порой та или иная легенда внедряется в сочинение с описанием некой скульптуры (так рассказано, скажем, о Пика - XIV, 313) или обычного предмета, например, копья (легенда о Прокриду - VII, 756). Когда же возьмем во внимание, что в «Метаморфозах» более двести пятьдесят легенд и преданий, то поймем, почему литературоведов интересует прежде всего композиция этого произведения, его «скрытый план».

Гораций, имея в виду мифы, подчеркивал: «Нелегко по-своему описать то, что стало общим достоянием». Так и Овидий первым признаком таланта считал умение поэта по-свежему взглянуть на общеизвестное. Ведь кто такой художник, как не подражатель природы - неутомимой «обновительки всех вещей» (XV, 252)? Устами Алкітої автор «Метаморфоз» выражает, без сомнения, собственное стремление - увлекать читателя «сладкой» новизной " (IV, 284). Вот почему «Метаморфозы» - это не поэма в обычном, традиционном смысле слова. Овидий не зря присматривался к незаметно сочетанных разных цветов радуги, прислушался к милому созвучие по-разному настроенных струн лиры (X, 146). «Метаморфозы» - это тоже гармоничное созвучие самых разных жанров: от обширного эпоса-к миниатюрной эпиграммы. Здесь характерный для александрийских поэтов епіллій - небольшая поэма, например, о похищении Просерпіни; идиллия - небольшое, проникнута лиризмом рассказ о Филемона и Бавкіду; любовная элегия (например, о ухаживания Полифема к Галатее, Итиса - к Анаксарети); любовное послание; составлен в гомеровском стиле гимн, панегирик, драматический агон - спор Эанта с Одиссеем, описания произведений искусства и архитектуры, например дворца Солнца; космические пейзажи в духе философской поэмы Лукреция. Всем этим жанровым різновидностям отвечает, разумеется, целая гамма настроений, тональностей, красок. Как Горацієве «Поэтическое искусство», хоть его и называют иногда трактатом, в действительности является живой иллюстрацией процесса поэтического творчества, так, следовательно, и Овідієві «Метаморфозы» игривостью гекзаметра, перемінністю образов, чувств, жанров имитируют вечную изменчивость неисчерпаемой по богатству форм природы, удостоверяющих философскую основу поэта: «...меняется все, а не погибает».

На фоне этого извечного меняющегося потока перевоплощений отличается в начале произведения [12] скульптурный образ человека (И, 85-86). Вокруг нее - только упорядоченный, изображен в пастельных тонах, мир. В отличие от всех других существ, которые уныло втуплюють глаза в землю, человек всматривается в звездную красоту неба, парит мыслью в глубинах вселенной. Она словно вырывается из ряда болезненных, драматических перевоплощений. В ее сосредоточенности, во внутреннем покое, в задивленості в широкий простор чувствуется поэта вера: прислушиваясь к гармонии сфер, человек обретет согласие с собой, с окружающим миром, осознает, что она - венец творческой изобретательности природы, ее украшение. «Что за вид земля будет иметь, люда лишена?»- ужаснулись боги, узнав о намерении Юпитера истребить род человеческий,- И, 247-248). Вот почему именно этот образ - «человека, которая созерцает небо» - с особым восторгом приняла эпоха Возрождения.

Овидия справедливо называют поэтом, что стоит на грани двух миров. Не только поздняя античность, но и новые времена питались его поэтическим наследием, прежде всего «Метаморфозами». Именно с этой поэмы писатели, поэты, художники разных эпох и, краев черпали сюжеты, мотивы и образы для своих произведений; именно через призму этого произведения открывали для себя мир античной культуры. На основе «Метаморфоз» и в наше время заключают сборники античных мифов и легенд. Однако, подчеркнем еще раз, не только и не столько в этом значение поэмы: в ней отражено глубинный чувственная связь человека с миром природы, без которого не розбуяла бы греческая мифология; с помощью мифов Овідієві повезло донести до читателя идею всеобъемлющей любви и сострадания, словно пронизывают мир вечно живой природы. Именно эти глубинные аспекты произведения привлекают сегодня внимание исследователей и переводчиков.

Рядом с Вергилием и Горацием Овидия издавна почитали в украинской литературе. Цитированиями из Овидия не раз подкрепляли свои наставления авторы поетик, что их читали в Киево-Могилянской академии. Овидия подражал вдохновенно Сковорода («Похвала астрономии»), восторженно отзывался о нем Т. Шевченко, называя поэта «самым совершенным творением всемогущего творца вселенной». В тех произведениях великого Кобзаря, где звучит тоска по родному краю, находим общие мотивы со «Скорбными елегіями» Овидия-изгнанника.

Имел Овидий на Украине и своих переводчиков *. В восьмидесятых годах прошлого века в литературно-общественном журнале «Заря» было опубликовано несколько переводов из «Метаморфоз»: легенды о Пигмалионе и Кипариса перевела Елена Пчилка, об Орфее и Эвридике - А. Маковей. Елена Пчилка применила Кое-где гекзаметр, кое - короче, правда, тоже дактилічний, стих. И. Франко, откликнувшись в письме на перевод, не одобрил этой попытки. Несколько позже Елена Пчилка интерпретировала и легенду о Дедале и Икаре, на этот раз еще свободнее поведя себя с оригиналом. О. Маковей, очевидно, под влиянием «Энеиды» Котляревского обратился к рифмованного четырехстопного ямба. Грустная стихотворная форма неизбежно окрасила перевод (точнее - пение, подражание) несвойственной для оригинала мовностилістичною тональностью. Кое-где в. Маковея звучат даже пародийные нотки, даром что содержание отрывка весьма трагическое:

Змея й укусила в ногу -

И смерть взяла ой, племянницу.

[* См. статью Т. Пачовського «"Метаморфозы" Овидия в украинской литературе». В кн.: Публий Овидий Назон.- Изд-во Львовского университета, 1960, с. 69-79.]

Решив, что гекзаметр в украинском языке «затратил не только первоначальную стоимость, но и всю свою музыкально-вокальную гибкость», Д. Николишин в двадцатых годах нашего века выполняет перевод первой песни шумковым стихом, точнее, сочетанием двух строк шумко в одну строку. Не удивительно, что этот «построен на украинской народной ритмике» (Д. Николишин) стих потянул за собой и присущи украинскому фольклору мовностилістичні особенности: перевод изобилует здрібнілими словами, характерными для народной поэтики образами, фигурами, реалиями и т.п.:

Солнышко ясным лучом света еще не наделяло,

Ни месяц новиком-серпом на небе не являлся.

Фольклорную канву произведения сгущают еще и украинизированные имена, которыми усеян перевод: Арг Аресторенко, отец Сатурненко, Сатурнівна, Дафна Пенеївна и другие. Все это, разумеется, [13] не могло увенчать успехом труд переводчика, хотя и здесь встречаем кое-где счастливые находки в воспроизведении поэтических образов подлинника.

Новым шагом в освоении «Метаморфоз» стали переводы Николая Зерова. Под рукой мастера гекзаметр обнаружил свои исключительно широкие интонационно-ритмические возможности, сам стал могучим виражальним средством, а не монотонным сочетанием дактилів.

В наше время на уровне нынешних требований к художественному переводу отдельные отрывки из «Метаморфоз» на украинском языке освоила Ю. Кузьма.

Сегодня, следовательно, не стоит вопрос, каким стихом переводить Овідієву поэму. И это не значит, что труд переводчиков облегчилась. Наоборот, сохранение гекзаметра должно сопровождаться максимально полным воспроизведением всех изобразительных средств произведения. «Метаморфозы» же, кроме проблем, которые приходится решать переводчику любого произведения античной литературы, выдвигают еще и свои трудности. Это прежде всего трудности стилистического плана: необходимо почувствовать и передать на языке перевода тональность каждого из представленных в поэме жанров, добиться должной гармонии в рамках целого произведения.

Немало хлопот доставляет переводчикам образная система «Метаморфоз». Если Гораций, ограниченный тесными рамками од, шел в глубину слова, скрывая свои образы, то у Овидия они на поверхности-яркие и большие. Однако воспроизвести их нелегко: они динамичны, стрімливі; статическим бывает лишь последний штрих, фиксация движения. Итак многословия Овидия (в поэта исключительно обширна синоніміка) - обманчиво. Перед нами - точно подобранные слова. Ведь лишний мазок непременно остановит движение, умертвить образ.

Овидий, как уже упоминалось, максимально расширяет палитру красок. Цвет нередко приобретает у него важного эмоционального звучания. Вспомним знаменитое: «Aurea prima sata est aetas» (I, 89). В переводе: «Возраст золотой было впервые посеяно». Перед нами, кстати, один из случаев, когда «нужное слово» невозможно было поставить на «нужное место». Начальное, акцентированное ритмически и интонационно, звучное aurea - «золотой» озаряет не только эта строка, а и, кажется, всю поэму: недаром же ее называют «золотой легенде античности». Вынужденное смещение в переводе ослабляет эмоциональную выразительность стиха и соответствующий зрительный образ. Однако переводчик, ориентируясь на своеобразие Овідієвої поэтики, на его мировоззрение, пытался компенсировать неизбежные потери в других местах произведения.

Этот перевод является одной из попыток донести до украинского читателя идейную и художественную ценность «Метаморфоз» - единственной в своем роде поэмы, не имеет себе равного в мировой литературе ни по замыслу, ни по богатству и яркости поэтических образов.

Андрей СОДОМОРА

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Андрей Содомора Певец вечных перевоплощений (1985)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Андрей Содомора Певец вечных перевоплощений (1985)

На предыдущую