lybs.ru
Вид самозащиты - самообман. / Николай Левицкий


Книга: Джеймс Джойс Дублинцы [избранные рассказы] Перевод Романа Скакуна, Эллы Гончаренко


Джеймс Джойс Дублинцы [избранные рассказы] Перевод Романа Скакуна, Эллы Гончаренко

© J.Joyce, The Dubliners

© Е.Гончаренко ("Встреча", "Земля", "Эвелина"), Р.Скакун ("Несчастье", "Благодать", "Сестры", "День плюща", "Мать", "Мертвые"), перевод с английского, 2002-2006

Источники: Зарубежная проза первой половины ХХ века: новеллы, повести, притчи (составитель Б.Я.Бігун). Пособие для 11 класса. К.:"Учебная книга", 2002 (оп. "Эвелина", взято с сайта www.ukrlib.com); Вселенная, № 5-6, 2002. С.: 68-99 (остальные).

Новые и обновленные тексты в переводе Романа Скакуна любезно предоставленные автором перевода. (2007)

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

Сестры

Встреча

[Araby]

Эвелина

[After the Race]

[Two Gallants]

[The Boarding House]

[A Little Cloud]

[Counterparts]

Земля

Несчастье (Несчастный случай)

День плюща

Мать

Благодать

Мертвые

СЕСТРЫ

На этот раз он был обречен: у него случился третий удар. Каждый вечер, проходя мимо дома (а тогда как раз были каникулы), я всматривался в освещенный прямоугольник окна, и каждый раз окно светилось таким же ровным и тьмавим светом. Если бы он умер, рассуждал я, сквозь затемненные занавески виднелись бы огоньки свечей, я-то знал, что возле головы умершего следует поставить по свече. Он часто говорил: «Недолго уже мне, старому, на свете прозябать», и я думал, это он так, от нечего делать. Теперь вижу, что нет. Каждый вечер, вглядываясь в окно, я шепотом повторял слово «паралич». Оно всегда казалось мне немного странным, как слово «гномон» у Евклида или «симония» в Катехизисе. Но теперь оно звучало бы имя некоего существа, грешной и прекапосної. Это существо пугало меня, и я все равно старался держаться поблизости, наблюдая за ее смертоносным делом.

Когда я спустился вниз к ужину, старик Коттер сидел перед камином и курил трубку. Пока тетка накладывала мне каши, он, как бы возвращаясь к какой-то незаконченной мысли, молвил:

- Нет, я бы не сказал, что он был совсем тавось... но было в нем что-то странное... что-то жуткое. Я вот что думаю...

Он попахкав люлькой, собирая воедино свои мысли. Надоедливый старый болван! Сначала, когда мы только познакомились, было интересно послушать, как он разводится о фуси и змієвики, но скоро он со своими бесконечными разговорами о гуральництво мне сильно осточортів.

- Я имею относительно этого собственную теорию, - сказал он. - Думаю, у него был один из тех... особых случаев... Хотя трудно сказать наверняка...

Он снова посмоктав люльку, так и не раскрыв своей теории. Увидев, как я вытаращиваюсь на старика, мой дядя сказал:

- Что же, тебе наверное обидно это слышать, но твой старый приятель умер.

- Ты о ком? - спросил я.

- Про отца Флинна.

- Он умер?

- Мистер Коттер только что сказал нам. Он проходил мимо и видел.

Я знал, что за мной внимательно наблюдают, а потому и дальше ел, делая вид, что новость меня ничуть не заинтересовала. Дядя объяснил старом Коттерові:

- Малый с батюшкой были добрые друзья. И, чтобы ты знал, старик его много чему научил; говорят, он имел к нему большую приязнь.

- Да упокоит Бог его душу, - сказала тетя набожно.

Старик Коттер мгновение смотрел на меня. Я чувствовал, как его черные, как бусинки, глаза пристально изучают меня, но ни за что не сделал бы ему приятности, показав, что почувствовал на себе его взгляд, а потому и дальше сидел, утупившися в тарелку. Он вновь взялся было за свою люльку, а потом резко сплюнул в камин.

- Я бы не хотел, чтобы мои дети, - сказал он, - имели много дела с таким мужчиной, как вот батюшка.

- Что вы имеете в виду, мистер Коттер? - спросила тетя.

- Я имею в виду, - сказал старик Коттер, - что это вредно для детей. Я вот что думаю: пусть малый водится и играет со сверстниками, а не... Разве нет, Джеку?

- Я тоже так считаю, - сказал дядя. - Хотя бы научится постоять за себя. Я всегда говорил этом малом розенкрейцерові: не дай себе зарасти мхом. В его возрасте я каждого утра обливался холодной водой - что летом, что зимой. Если бы не это, давно бы уже врезал дуба. Образование - оно конечно хорошая штука, но... Может мистер Коттер хочет кусок той бараньей ноги? - добавил он, обращаясь уже к моей тете.

- Нет, нет, спасибо, - сказал старик Коттер.

Тетя вынула блюдо из шкафчика и поставила на стол.

- Но почему вы думаете, что для детей это вредно, мистер Коттер? - спросила она.

- Это вредит детям, - сказал старик Коттер, - потому что их разум еще слишком уязвим. Когда дети видят такие вещи, сами знаете, оно не проходит без следа...

Я набил рот кашей, чтобы не сболтнуть чего сгоряча. Гадкий старый краснорожий придурок!

Когда я заснул, была уже поздняя ночь. И хоть я был зол на старика Коттера за то, что называл меня ребенком, я долго ломал себе мозги, пытаясь понять смысл его недосказанных фраз. В темноте комнаты мне казалось одутловатое серое лицо паралитика. Скрывшись с головой под одеяло, я попытался думать о Рождестве. И серое лицо преследовало меня. Оно что-то мурмотіло и, как я понял, стремилось в чем мне признаться. Я почувствовал, как моя душа улетает где-то далеко, в приятный и грешный край; а оно уже ждало меня там. Оно стало исповедоваться мне мурмотливим голосом, а я все удивлялся, почему оно все время такое улыбающееся, почему его губы такие влажные от слюны. А тогда я вспомнил, что оно умерло от паралича, и понял, что сам улыбаюсь немощной стариковской улыбкой, словно отпуская ему грех святопродавства.

На следующее утро я пошел взглянуть на его домик на Ґрейтбритен-стрит. То была скромная лавочка под многозначительной вывеской «Мануфактура». Тамошний ассортимент состоял преимущественно из детской обуви и зонтов. В будние дни на витрине даже висело объявление: «Чиним зонтики». Теперь ставни были закрыты и объявления не было видно. На дверной молоточек прицеплены траурный бант. Двое нищих женщин и мальчик-почтальон читали надпись на карточке, пришпиленій до лент. Я также подошел и прочитал:

1-го июля 1895 года
Преп. Джеймс Флинн (бывший настоятель церкви св. Екатерины, Мит-стрит), шестидесяти пяти лет
R. I. P.

Прочитав карточку, я окончательно убедился в его смерти; и тут вдруг растерялся. Если бы он был жив, я пошел бы к небольшой темной комнатки за лавкой, а он сидел бы там у огня в своем кресле, весь закутанный в пальто. Может тетя передала бы для него пакетик «Отборного», и этот гостинец вывел бы его из дремотного оцепенения. Я всегда сам опорожнял пакетик к его черной табакерки, потому что у него так дрожали руки, что он непременно просыпал бы половину на пол. Когда он набирал щепотку табаку и подносил свою большую дрожащую руку к носу, облачка пыли бежали ему сквозь пальцы и оседали на пальто. Как знать, не эти постоянные табачные осадки оказали древней священнической одежде ее бледно-зеленого окраса, пак платок - вся в табачных пятнах, что скопились за неделю - которой он пытался стріпати просипані крошки, представляла собой орудие не слишком действенно.

Я хотел зайти и посмотреть на него, и мне не хватило смиливости постучать. Я пошел прочь. Идя солнечной стороной улицы, я читал театральные афиши в витринах магазинов. Меня удивило, что ни я сам, ни мир вокруг меня не обнаруживали ни следа скорби, и меня даже взбесило то ощущение свободы, что наполнило меня, так будто его смерть от чего меня уволила. Это было странно, потому что, как сказал вчера мой дядя, он действительно многому меня научил. Сам он получил образование в Риме, в Ирландской коллегии, и научил меня правильной латинского произношения. Он рассказал мне о катакомбы и Наполеона Бонапарта, объяснил мне значение разных церемоний Святой Мессы и различных регалий, что надевает священник. Иногда он развлекался, ставя мне сногсшибательные вопрос о том, как следует вести себя в таких и таких ситуациях и такие и такие грехи смертные, прощении или просто недостатки. Из его вопросов я понял, какие сложные и загадочные является на деле все те церковные таинства, всегда казались мне простыми-простісінькими. Повинности священника, связанные с Евхаристией и тайной исповеди, оказались такими тяжелыми, что мне было невдомек, как у кого-то вообще становилось мужности за них взяться; и я не удивился, когда он сказал мне, что для освещения всех этих запутанных вопросов отцы Церкви писали книги такие толстых, как «Британский справочник адресов», и напечатаны так мелко, как газетные заметки из зала суда. Часто, задумываясь над всем этим, я начинал затинатися, ляпав какие-то глупости или вообще замолкал, а он улыбался мне и сокрушенно схитував головой. Иногда он произносил слова Мессы, а я должен был знать наизусть все отзывы и отвечать ему; слушая мое лопотание, он задумчиво улыбался и кивал головой, раз-у-раз запихивая большую щипку табаки то в одну, то в другую ноздрю. Смеясь, он вищирював свои большие бесцветные зубы и клал кончик языка на верхнюю губу - через эту его привычку я чувствовал себя очень неловко, пока не познакомился с ним ближе.

Шествуя по улице, я вспомнил слова старого Коттера и попытался вспомнить, что же случилось во сне. Вспомнил, что заметил был длинные бархатные занавески и старомодную висячую лампу. Я чувствовал себя где-то очень далеко от дома, в какой-то стране со странными обычаями - не в Персии... Но никак не мог вспомнить, чем все закончилось.

Вечером мы с тетей отправились в дом покойного. Солнце уже село; в стеклах окон на обращенных к западу домах отражалось желтовато-золотое громаду туч. Нэнни встретила нас в гостиной. Она недочувала, а что кричать в такую минуту не выпадало, то тетя просто пожала ей руку. Старая женщина запитальним жестом показала наверх. Тетя кивнула, и начала тяжело подниматься по узким ступенькам, ведя нас за собой; ее склоненная голова едва виднелась над перилами. На первом же лестничной площадке она остановилась и заохотливим движением руки пригласила нас в комнату умершего. Тетя зашла, а старая, увидев мои колебания, несколько раз повторила свой жест, чтобы я не медлил.

Я зашел на цыпочках. Сквозь кружевные занавески комнату заливало темноватое золотой свет, и свечи в нем выглядели слабыми бледными огоньками. Он лежал в гробу. За примером День. мы с тетей стали на колени в ногах кровати. Я делал вид, что молюсь, но бормотание старой отвлекало меня, и я никак не мог собраться с мыслями. Я заметил, как неуклюже застегнуто у нее на спине платье и как ее полотняные туфли затоптаны оба на одну сторону. Я подумал, что старый священник пожалуй улыбается, лежа в гробу.

Аж нет. Когда мы встали и подошли к приголів'я кровати, я увидел, что он не улыбается. Он лежал, большой и важный, одетый языков для службы, его большие руки лежали на чаше для причастия. Его лицо было насупленное, серое и тяжелое, с черными запавшими ноздрями, окаймленное жидким белым пухом. В комнате стоял тяжелый дух: цветы.

Мы перехристилися и вышли. В маленькой комнатке внизу мы увидели Элизу, деловито сидела в его кресле. Я стал пробираться к своему привычному креслу в углу, а Нэнни тем временем пошла в буфет и принесла графин с вишневкой и несколько рюмок. Она поставила все на стол и пригласила нас выпить по чуть-чуть. Тогда, по велению сестры, наполнила бокалы вишневкой и подала нам. Она настаивала, чтобы я попробовал сливочных крекеров, и я отказался, потому что думал, что когда начну есть, то наделаю много хруста. Немного расстроен моим отказом, она пошла и села на диване рядом сестры. Никто не проронил ни слова: все молча смотрели на пустой камин.

Тетя подождала, пока Элиза вздохнет, а потом сказала:

- Ну, что же, он отошел в лучший мир.

Элиза снова вздохнула и кивнула головой. Тетя взялась пальцами за горлышко рюмки и відсьорбнула глоточек.

- Он... мирно? - спросила она.

- О, совсем мирно, мадам, - сказала Элиза. - Мы и не заметили, как он отдал душу. Бог подарил ему прекрасную смерть.

- А он успел...?

- Отец о'рурк приходил к нему во вторник, відсоборував, приготовил его и сделал все, что надо.

- То он знал, что скоро умрет?

- Он покорился Богу.

- Он и теперь выглядит впокорений, - сказала тетя.

- Женщины, что приходили его обмывать, тоже так сказали. Они сказали, что он такой послушный и спокойный, словно просто уснул. И кто бы мог подумать, что у него такое красивое тело.

- Да, действительно, - сказала тетя.

Сделав еще один глоток, она добавила:

- Ну, мисс Флинн, пусть там как, а вас должна утешить мысль, что вы сделали для него все, что могли. Должен сказать, вы оба были очень внимательны к нему.

Элиза расправила платье на коленях.

- Ах, бедный Джеймс! - сказала она. - Бог свидетель, мы сделали все, что могли. Какие мы нищие, и мы не хотели, чтобы он чувствовал в чем-нибудь нуждается.

Нэнни склонила голову на подушку и словно заснула.

- Бедная Нэнни, - сказала Элиза, смотря на ню, - она истощилась. Сколько работы мы с ней переделали. Надо было привести женщин, чтобы обмыли его, тогда нарядить его и выложить на стол, тогда достать гроб и договориться о службу в церкви. Если бы не отец о'рурк, не знаю, как бы мы дали совет. Это он принес все цветы и подсвечники из церкви, написал некролог в «Фріменс Дженерал» и взял на себя все бумажные хлопоты с погребением и Джеймсовою страховкой.

- Разве это не любезно с его стороны? - сказала тетя.

Элиза закрыла глаза и медленно покачала головой.

- Эх, что не говорите, а давние товарищи - то таки настоящие товарищи, - сказала она. - В трудную минуту больше ни на кого положиться.

- Ваша правда, - сказала тетя. - Но и он, получив жизнь вечную, не забудет про вас и вашу доброту.

- Ах, бедный Джеймс! - сказала Элиза. - Он никогда не был для нас обузой. Что теперь, что раньше - редко когда мы слышали его голос. Только и знала, что он умер, а больше вроде и ничего не изменилось...

Вот когда все закончится - тогда вам по-настоящему его не хватать, - сказала тетя.

Я знаю, - сказала Элиза. - Я больше не буду приносить ему чашку с бульоном, а вы, мэм, больше не будете ему табаку. Ах, бедный Джеймс!

Она замолчала, будто общаясь с прошлым, а потом сказала серьезно:

- Кстати, я заметила, что с ним в последнее время творилось что-то странное. Когда я приносила ему покушать, его требник всегда чего-то лежал на полу, а он сам сидел в кресле, развалившись и раскрыв рот.

Она приставила палец к носу и нахмурилася, а тогда повела дальше:

- И как ему было плохо, он все время повторял, что пока не кончилось лето, надо найти погожий день и поехать вместе с нами к Айріштавна, к дому, где мы все родились. Если бы мы могли достать один из этих новомодных бесшумных экипажей, о них ему рассказывал отец о'рурк, таких, знаете, с какими-то особыми, ревматическими колесами, их можно снять в Джонни Раша, неподалеку, через дорогу - он, говорят, недорого берет - и поехать себе втроем, где-то так в воскресенье, под вечер. Он так этого хотел... Бедный Джеймс!

- Пусть Бог милует! - сказала тетя.

Элиза вытащила платочек и вытерла глаза. Тогда спрятала ее обратно в карман и некоторое время молча вглядывалась в пустой камин.

- Он всегда был слишком добросовестный, - сказала она. - Обязанности священника были ему не по силам. А потом... Господь возложил на него тяжкий крест.

- Так, - сказала тетя. - Он был очень разочарован. Это все видели.

В комнатке повисла тишина, и под ее прикрытием я подкрался к столу, хлебнул вишневки и тихо вернулся на свое место в углу. Элиза, казалось, впала в глубокую задумчивость. Мы почтительно ждали, пока она нарушит молчание, и после долгого перерыва она медленно сказала:

- Это все и чаша для причастия, что он разбил... С этого все началось. Конечно, говорят, что ничего страшного, что чаша была пуста. Но все-таки... Говорят, что виноват мальчик-слуга. Но бедный Джеймс так нервничал, пусть его Бог простит!

- То вон как! - сказала тетя. - Я что-то такое слышала...

Элиза кивнула.

- Через это он стал немного не в своем уме, - сказала она. - Начал тошнить миром, ни с кем не разговаривал, шатался повсюду словно лунатик... И вот однажды, когда надо было ехать на вызов, его нигде не могли найти. Где только не смотрели - он словно сквозь землю провалился. Тогда причастник предложил посмотреть в церкви. Поэтому они раздобыли ключи и открыли церковь. Там был причастник, отец о'рурк и еще один священник - они зажгли свет и стали его искать... И что бы вы думали? Он сидел в темной исповедальное, в полном облаченні, и улыбался сам себе сумасшедшей улыбкой.

Она вдруг замолчала, будто прислушиваясь к чему-то. Я также прислушался; но в доме было ни гугу: я знал, что старый священник лежит, как и лежал в своем гробу - такой же, каким мы его видели, почтенный, насупленный, с пустой чашей на груди.

Элиза подытожила:

- Сидел там в полном облаченні и улыбался сам себе... И когда они такое увидели, то, конечно, заподозрили, что с ним не все в порядке...

Книга: Джеймс Джойс Дублинцы [избранные рассказы] Перевод Романа Скакуна, Эллы Гончаренко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Джеймс Джойс Дублинцы [избранные рассказы] Перевод Романа Скакуна, Эллы Гончаренко
2. ВСТРЕЧА Джо Диллон познакомил нас с Диким...
3. ЭВЕЛИНА Она сидела у окна, наблюдая, как вечер...
4. ЗЕМЛЯ(1) (1) Рассказ «Земля» - десятое...
5. НЕСЧАСТЬЕ Мистер Джеймс Даффи жил в Чепелізоді, потому что...
6. ДЕНЬ ПЛЮЩА Взяв кусок картона, старый Джек свернул...
7. [1] Председатель Совета по делам бедных....
8. БЛАГОДАТЬ Двое джентльменов, что именно вышли из уборной,...
9. МЕРТВЫЕ Лили, сторожева дочь, буквально сбивалась с ног....

На предыдущую