lybs.ru
Не могут вести кого-то за собой те, что не имеют никаких внутренних данных на то, чтобы самих себя повести. / Вячеслав Липинский


Книга: Сен-Жон Перс Ветры Перевод Михаила Москаленко


Сен-Жон Перс Ветры Перевод Михаила Москаленко

© Saint-John Perse. Vents (1946)

© М. Москаленко (перевод с французского), 2000

Источник: Сен-Жон Перс. Поэтические произведения. К.: Юниверс, 2000. 480 с. - С.: 142-223.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

I

II

III

IV

Атланте и Алланові П.

И

1

Это дули могучие и великие ветры на всех лицах этого мира,

Могущественные и радостные ветры по всему миру, ветры без пристанища и гнезда,

Ветры без меры и предосторожности, которые оставляли нас, человеческую солому,

В год соломы на своих путях... О! Да, это дули могучие и великие ветры над всеми лицами живых!

Они выведывали пурпур и власяницу, слоновую кость и битую черепицу, выведывать целый мир вещей,

И спешили на свои участки свыше мощностью крупнейших наших строф, более версетами атлетов и поэтов,

Это дули могучие и великие ветры в погоне свыше всеми следами этого мира,

Над всеми преходящими вещами, над беззаконно сущими вещами, - они исполнили целый мир вещей...

И, вивітривши истощение и засуху с сердец мужей, князей и владарних,

Они создавали вкус соломы и душистого зелья на всех площадях наших городов,

Языков при подъеме больших стел среди многолюдных мест. И сердце поривало нас

До мертвых уст Общественных Учреждений. И бог, подобно оттока, покидал большие духовные произведения.

Ведь целый век озивалось немовчним шерхом висхлої соломы, между причудливых окончаний слов: на кончиках маленьких стручков и струків, всего, что содрогается и трепещет,

Словно большое дерево в лохмотьях, в подертім ветошью другой зимы, в ливрее мертвого летнего цикла;

Словно большое дерево, громко ударяет треском сухих торохкал и венчиков своих из терракоты -

Это огромное дерево, жебруще, потому змарнувало наследства и достижения: лицо, сожженное любовью и неистовством, еще озиватиметься пением вожделения.

«О, ты, жажда, озвешся пением...» уже не шелестит сама моя страница,

Языков это большое дерево колдовства, укрытое нищим покровом зимы и гордое небывалым паем своих фетишей и икон, -

Оно колышет оболочки и призрачный блеск саранчи; оно дарит и завещает ветрам небесным крылышки и рои, и язь, и связка из высшего глаголів, -

О, да! Это гигантское древо языка с незліченністю повесть и максим, словно сліпонароджене,

шепчет среди квадратов лесных насаждений, на доске мудрости и знания...

2

«О вы, кого відсвіжує гроза... И свежесть, и залог свежести...» Сам Рассказчик ступает вверх, на крепостную стену. И Ветер с ним. Словно Шаман под тяжестью железных своих запястий:

Для окропления новой кровью одет в вес надень, в синие краски ночи, со стяжками малинового фаю; на нем - и взвешенная кончиками пальцев накидка с пасмугами длинных сверток.

Он съел жертвенное блюдо - риж умерших; он из хлопка их саванов скроил себе права потребителя. Но его слова звучат для живых, его ладони - в водоемах будущее.

И все его слова для нас посвежее, чем новая вода. И свежесть, и залог свежести... «О вы, кого відсвіжує гроза...»

(И кто бы наконец не разбил, пятой не разбил оковы пения?) Так скорее, скорее! Виповідь живого!

Сам Рассказчик ступает вверх, на крепостную стену, свежести посреди руин и трощеної кирпича. Лицо окрашенные ради любви, словно среди винових праздников... «Только успевайте, - время летит, - родиться в этот миг!»

Бывало: віддзеркалювався божий дух в едва раскрытых печенках орлов, словно в железных произведениях кузнечных, и божество отовсюду облегало большой рассвет живых.

В ворожба с потрохами, за дракона и трепетом дыхания! В гадание по небесной водой и за ордаліями год...

Были эти действа на добро. Я имею с того воспользоваться. Господа пожалуйста на мою поэму! Пусть она прольется щедро!

«Мне - привязанность найприхильнішого из грез»,- вот выражение, избран, чтобы вславляти высокую судьбу мудреца. И поэт так же находит пристанище в своей поэме,

Он признает чудесно данным пророчество, явленное в поэме, и все, что человек вчуває, когда приближение заката;

Или тот муж, что входит в круг верховных церемониалов, во время козу обряда принесения черного коня. «Владарно сказать», - сказал Слушатель.

3

Это действовали могучие силы в повняві рост над всеми следами этого мира, и выше были источники их, чем в зграйних наших песнопениях, чем во всех местностях раздоров и распрей;

Они изобиловали свободно среди мира, - о боже всех вещей! - они жили на изломах судьбы, словно на гребнях прочной глины, пригодной для мастера гончара...

Под пение высоких исповедей морских пространств они провіювали собственный вкус банкротств и избыточных цен аукционов; они вели к всех песчаных берегов большие интеллектуальные катастрофы,

И, вместе с навальным шагом вечера, среди най-либших волнений духа, они усталювали стиль новой величия, там, где возвышаются грядущие наши акты;

Или, оспаривая шансы божества на дальних островах, они подносили к верхогір'їв большие диспуты Иессеев, и мы не имели доступа к ним...

С их ласки буйно цвели заблуждения и чудеса, и зеленая саранча софізму; яд духа по краям солончаков и свежесть эротизма на опушках;

С их ласки восставало нетерпения на всех обманных берегам мертвых Морей, на всех цветастых верхогір'ях ламвікуній, и на всех ландах дивоглядів, где громоздятся легенды, большие погрешности века...

Они сповняли новейшими мыслями черную шерсть смерчей, нависшее небо, где странствуют красивые эдикты с реестрами проскрипций,

И, розмітаючи во всех песках палящий солонец вожделения, они завещали зерно и силу прорастания, как будто роскошь раювань гвоздичного дерева и кубеби,

Они вістили гомоны и пение живых людей - не пошепти засухи, которые мы упоминали выше.

Достаточно, Рассказчику!.. Они свистели в воротах Курий. Они вкладывали вниз каменных идолов-богов, часовню крещение - под толщу крапивы, и храм Байон - под стены джунглей.

Они давали волю источнику под кустарником и под брусчаткой Королевского Двора посреди патио Дворов Знатных Графов, между Павильонов Для Игр в Лапту, в салонах с незліченністю эстампов, женских потаенных посланий и инкунабул.

Они сливались с лютостью камней, с непримиримостью пломіння; они с толпой ныряли в глубь бездонных благотворительных грез, вплоть до больших Цирков пригородов, где, среди взрыва наивысшего из палаток, полыхает нестямою Менада, и прочь летят полотнища и снасти...

Они уходили туда же, куда отправляются все люди без громкой родословной и сыновья без права майората, девушки свободного обычая и вышколенные дочери Церкви, - в путь, католическими Морями, имеют цвета шлемов, шпаг и ковчегов для реликвий,

И, примеряясь в дороге к шагам Пастыря, Поэта, они ловили на пути сиреневых чаєнят Мормона, и диких пчел, обитающих в пустыне, и облака странствующих насекомых, пролетающих над морями, словно дымы всего, что текучая, предоставив балдахины и затенят женским снам на побережьях.

*

Так, в розповні рост и свист на рубеже нашего века, они спускались с высоких перевалов, с тем неведомым свистом, в котором никто не смог опознать своего рода,

Они, что дули на ложа всех народов, о! разметали, - пусть же розметуть, - мы сказали: пусть же разметают

Сигнальные мачты, мертвые якоря, столбы путей и рукоположены стелы, вояцки казематы на границах и фонари, зажженные на рифах, вояцки казематы на границах, низкие и приземные, как сельские свинарні, и таможни, плескатіші и ниже на покатый холмах и на склонах, ржавые батареи в зарослях пальм, на островах из белого коралла, что запаскудила их птица, кресты на распутьях, павильоны на острых мысах, и столбы-треноги, и надбережні пункты наблюдений, каминные туры, конюшни и амбары, часовни по лесам, горные приюты, разрушены Распятие, ограждения, обклеювані множеством афиш, таблицы, что на них глядящими географ, картуши, что к ним обращается исследователь, плоские камни, что их собрал воедино геодезист или, может, караванщик - погонщик мулов или смотритель лам? Колючая проволока отрядов и кораллов, и кузницу под открытым небом, в которой работают таврувальники скота, и камень, что его в руки взял фанатик, и кельтский тур в займищі лендлорда, и вас, высокие решетки золотые, что запираете дом Промышленника, и створки ворот, украшенные орлами прославленных родственных фирм...

О! Разметали! Пусть же розметуть, - говорили мы, - все камни годовщин и заветные стелы, -

Какого вечера они возрождали для нас это шаткое лицо земли, где сто девушек встанет и сто зубров среди иссопа и горечавки.

Так, в розповні рост и свист, они принялись чистым пением, который дарит всем лету и помрачение сознания.

Когда же затем одолели отличить живые творения среди мертвых, самые выдающиеся из лучших, -

Они, словно свежестью, овіювали нас сновидним маревом обетов, они пробуждали ради нас, на шелковистых их ложах,

Как будто жриц, увитых сном, крылатых дочерей во время метаморфоза, о! словно нимф во время німфозу, посреди ритуала пчел - белье крылышек в оболочках, пучки крыльев в сайдаках, -

Новейшие письмена, скрытые в толщах больших сланцев будущее...

В свіжосте той ночи, когда крылатая дочь вверху заблиснула утренней зарей: на щонайвищім верхогір'ї гибели, на недосягаемом главе,

Покрыл повязкой и листов'ям!.. «Ты зачаклуй, обітнице, меня, чтобы я отрекся от мечты родиться...»

И, словно наставник ясных Монархов, я наслухатиму, как восстает во мне неподоланна власть грез.

Говорил ты: пьяный, еще пьянее, потому отрицал опьянения... Точно: пьяный, еще пьянее, потому что жил

В смятении раздоров.

4

Начать Все вновь. Все сказать снова. И взгляд острый, как коса, над всем достоянием и имуществом!

Чтобы разразиться смехом, муж шагнул к галерей Библиотеки, что их пробито в каменной породе. Храм Книги! Муж ступил на сардоніксові ступени, под преимущества бронзы и алебастра. Негромкое у него имя. Кем он был на самом деле и кем не был?

И отражаются лампы в лискучому аґаті стен, и человек, простоволосый, с гладкими руками,- он стоит среди карьеру, где яскріє разрезанный желтоватый мрамор,- большие книги в серале, большие книги в темных нишах: словно в незапамятные времена, бывало, соломой набитые звери, хищно їжилися шерстью по запертых комнатах Храмов - книги смутенні, бесчисленные, - мощными слоями мела громадять упование и осадок среди возвышение времен...

И отражаются лампы в лискучому аґаті стен. Глянсовано высокие стены самой мудростью, и молчанием, и полночным сиянием ламп. Молчание и молчаливые службы. Жрецы и жречество. Серапейон!

Так на каких праздниках зеленых Весен омоем мы эти персти, заплямлені всем порохом архивов, - на них отложился грязь прошлых лет, румяна мертвых Королев, фламінів, как будто залежи священных городов, которые на посуду брали белую глину, которые умирали через истощенность собственную и через избыток лунного влияния?

Пусть вивітрять мне этот лес! Пусть вивітрять мне все заблуждения! Обман и сухость олтарів... Книги смутенні, бесчисленные на шаровые бледного мела...

Что же это легло на костяной мой палец: весь тальк упадок сил и развесных дум, легчайшее прикосновение пороха знания? Словно растительного конце сезона - налет тончайшего пыльцы и пыли, лишайниковых спор и спорул, растертых крылышек билана, хрупких чешуек на вольвах грибов-молочников, рыжиков... Все фавозне, что на грани пустоши, весь осадок пропастей на собственном отстое, все тины и грязи на краю падения, - все прах и пепел с чешуей духа!

О! Теплые запахи стирки и золения, и всех припарок, разложенных под стеклом... Пахтіння белой земли для склепов и белых глин, идущих к сукновалень, дух вересковой земли для древних Оранжерей Викторианской Эпохи... Все испарения бесцветные: курая и черепашникового песка, белой мякоти кокосовых орехов и высохших водорослин, что их слоевища спрятано в войлока гербариев, заключенных тщательно,

О! Привкус этих приютов и крепостей, и еще осуга давности на изломах художественной каминной резьбы, - обман и сухость олтарів, и недостаток песчаных побережий атоллов, и, в дали, такая внезапная эпидемия по всем массивных известняках опор, когда эклиптика склоняется к измене...

Все дальше и дальше идти! Слова живого!

5

...Гейя, твой зевок не такой широкий, боже пропасти!

Цивилизации прошли с огнем зеркал, с пламенем великих вин,

И рассветные зори, с полярных праздников спустились в ладони одевальщиц,

Еще и до сих пор не сменили своей игры облегчением белья.

Мы будем сегодня в время заката вкладывать на покой умерлі смены года - в вечорових их костюмах, в кружевах старого золоття,

И, словно пение сладких трубочек вслед за шагом победных армий, или языков опрокинутые столы Зальотників, Жеманниц,

Наша строфа легкая в обозе лет!

Поэтому не полагайтесь на меня во время торжественного прощания Малібранів.

Кто до сих пор вспоминает человеческие праздники? О дне Палілій и Паноній,

Рождество Христово, и Пасху, и Сретенье, и День

Благодарности...

И вы, будущие берега, которые прознали, где прозвучат наши шаги,

Вы уже напахчуєте голый камень и фукуси новых купелей.

Книжки - рекой, лампы - среди улиц; у меня дела поважнее, чем смотреть с кровель, как надвигается близка гроза.

Поэтому когда доходят своего края источника высшего знания,

Пусть голой женщине будет повеление уложиться в одиночестве под крышей, -

Пусть даже там, где на своих местах стояли тысячи смутенних книг, словно служанки и наемницы-девушки...

Пусть голая женщина там железная кровать, а окна и двери пусть ведут в ночь.

Прекрасная и чистая женщина, найясніша среди всех избранниц Города,

Уважаемый за ласку и за молчание, за безупречное тело, которое проникло пахкою амброй, с чистым золотом возле паха,

Ароматная женщина наедине с Ночью, и, как прежде, под спижем черепицы,

С тяжеленным черным зверем, у которого лоб лямоване кольцом железным ради сближения с божеством,-

Женщина, которую вчуває обонянием Небо, - она ему одному открывает живу секретность собственного естества...

Пусть от Неба она будет иметь приверженность найприхильнішого из грез, как будто выведал о ней бог, что мы его давно забыли,

И, поражена немотой, пусть она к нам утром говорит самими знаками и розважним зрением.

Поэтому в знаках утра, аж на востоке небес, пусть дают о себе знать и смысл, и ласковое проникновение, и намек...

Так Колдун, преодолевая дороги и улицы, направляется к людям,

Своих современников, в простом наряде,

Все общественные повинности забросив, -

Муж свободен и разрешительный, человек улыбчивый и добро думный,

Для него небо радостно сохраняет свою отчужденность и видение вещей.

И утро это уже выглядит так,

Словно на Западе крайнебо, точно похоже на мощную половодье, -

Пусть он советуется, пусть хорошо заботится о новость проявление на ложе ветра.

И это еще - совет силы и неистовства.

6

«Ты говорил: пьяный, еще пьянее, потому отрицал опьянения...»

И снова мужчина встает посреди ветра. Слова короткие, словно треск костей. И его нога уже занесена над поворотом пути...

«О! Так, из всех вещей печати снято! Пусть разгласят это среди живых!

А особенно в кварталах бедноты - почтенное дело.

Что же будете делать вы, новейшие люди, с ваготою кис, розплетених во главе часа, от которой отреклись?

Те, что в покоях видели сомнамбула, еще вчера вечером схлынули по ту сторону Возраста, лицом к спорящих месяцев.

Другие упивались новым вином возле едва барвлених колодцев. Бывали среди них и мы. Печаль, что мы воплощали в себе, пусть отходит с новым вином мужей, словно на празднование ветра!

Кончился сон, где зачудоване было страдания Сновидца.

Спасенье наше - в спешке, в разрыве. И нетерпение сейчас - везде и всюду. И обвинения в дрімотності и бессилии возвышается более плечом Сновидца.

Пусть найдут нам на границах мужей великой мощи, что снизило их безделья к ремеслу Прибегнут.

Мужей, что их действий не предусмотришь. Мужей, взятых в осаду богом. Мужей, словно прошитые молниями, мужей, которые впились новым вином.

Мы лучше зуживемо их силу и их потаенный зрение.

Спасение наше, с ними вместе, в мудрости, как и в нестримі».

...Печаль, которую в себе несли мы, пусть уходит с вином мужей!

Там мы подводим новые лица, там омывает новые лица. Более купелями доходят согласия высокие стороны и свидетели.

Как перед нами человек, бывает, тяжко согрешит против собственного лица, лица живого, - пусть же силой удерживают его лицом на ветру!

Богово, верстают путь на ветру, не поднимают бесполезно кнута.

Они говорили нам, - скажут вам? - что сто новых мечей лучезарно ожили в течении времени.

Они нам вигострять зарождения деяний, как вспышка кварца или обсидиана на острие непохибних стрел.

«Вы, божества, благосклонны к развитию снов, это не к вам я покликаюсь, а к вогнистих Спонукальниць действия в их коротком наряде.

Мы совершаем лучше наши дела, когда и неистовство, и нетерпимость с нами,

А судьба мертвых - это не наша забота, зарівно как недобрый пай банкрота.

Невтримність - найтривкіше из наших правил, ядучість крови - определенный наше благосостояние.

Большие книги, проникнутые мыслями мощных ветров,- где они теперь? Мы получили бы из них достойный корм.

Поэтому наша максима - лицеприятие, а розокремленість - неизменный обычай. Мы - в богово! - имеем лишь лихие раздоры посреди заставы».

Чрезмерными требования были наши, там, на грани человеческих сил.

Свистите, банкроты! Так, мощные ветры! Вот наша истинная прерогатива.

Мы восстаем сейчас, единодушно, с большим человеческим криком среди ветра,

И мы идем вперед, живые человеки, и подаем иск о задатке своего наследственного имущества.

Пусть же вокруг встают вместе с нами! Пусть отдают нам, живые, все чисто, что принадлежит вам, сполна!

*

О, да! На всем сломано печати! О, да! Все истоптано и роздерто! И Год, который несдержанно проходит, высоко подняв крыло!..

Летят перья, и летит солома! Вся свежесть пены и мелкого града, когда возносятся определенно знаки! И Город похиляється к морю, с волнением белого листов'я: и чайки, и пасквили одного полета.

Еще и нетерпение хлынет отовсюду. И странный человек, где бы он ни был, приподнимает голову до этого всего: пахарь с плугом среди черноземов, и всадник в нагорном края, среди низких кораллов небосвода, и моряк, глядящими в очертания протоков, под всплесками самого высокого паруса.

Философ-бабувіст, простоволосый, уже выходит из своей врат. Он видит Город, и он три раза обозначено ударом молнии, и трижды Город, в сверкании молнии, словно при вспышке шпаги, восходит светом,- и в глубине своих угольных шахт, и по крупных портовых сооружениях,- голгофа лома и мусора под гигантским древом небом, полным трутни, и оно несет владарне жезл ветви, словно старый гіллясторогий олень, который появился из северных Саґ:

«О вы, кого відсвіжує гроза... И свежесть, и залог свежести...

Заимствовано в богов лица ваши, и в палахтінні кузниц - весь ваш вспышка,

Теперь вы живете по эту сторону Века, здесь, где призвание озвалось ваше.

Под молнией сутки, обветшавшая, целая эпоха, что угасает там!

Так скорее, скорее! Виповідь живых! И ваши старшие дети, очевидно, на носилках будут тоже вместе с вами.

Или вы не видите, - все рушится на нас: рангоут, такелаж и рея, и уже перед лицом у нас парус, словно обломок мертвых вероучений, словно большой лоскут пышных нарядов или фрагмент ложной мембраны,

И пора уже, наконец, поступил - на палубе топор брать в руки?..»

«Повалено тяжелые каминные тумбы, и межевые столбы, и заборы. Семена и ости свежей травы! И на огромном земном круге сумир в сердце Искателя Нового...

Не способны нас застукать врасплох эти большие вторжения доктрин, которые задерживают целые народы на поворотах, словно земная чешуя.

Так скорее, скорее! Вот круче поворот!.. И среди хвальних голосов всего, что разрастается, разве же это нам не слышен тон новейших модуляций?

Мы будем тебя неизменно следить, а цветы золотой, в пізньоцвіте! Словно пение тубы посреди оркестров!

Как человек, наделенный высоким даром, предпочитает клавесин или розарий, его разодрать имеет свора псов!»

*

Перед органом страстей радуйся, о Мастер пения!

И ты, Поэт, ты, осужденный заочно, а ты, четыре раза еретик, с лицом до сих пор еще на ветру, пой за требником тайфунов:

«О вы, предстоящие берега, что сохранили в себе знания: где имеют свое начало действия наши, следовательно в которой новейший плоти завтра родятся на свет богово наши,- вы спрячьте наше ложе чистым от немощных усилий, и еще от неги...

Ветры мощные! Так, мощные ветры! Поэтому наслухай земные труды грозы посреди голых мраморов заката.

И ты, вожделения, что петь будешь под слишком уж розлеглі звуки смеха, когда укусы родятся с утехи, измеряй пространство, которая осталась ради вторжения - нашествия пения.

Чрезмерная многота требований души к плоти. Пусть они дадут нам зваги и силы духа! Пусть мощное движение выносит нас вплоть до границ наших, и дальше, и дальше, прочь вне границы!

Повалены тяжелые каминные тумбы, и межевые столбы, и заборы... Сумир в сердце Искателя Нового... И на огромном земном круге - тот самый крик людей на ветру, словно медный голос тубы... И слышна еще тревога отовсюду... А целый мир, большой мир вещей...»

*

Моря, чьи проклятия слышны под бесконечностью смеркань, как будто боль животных, что собственно молоко им закупорило в неволе вымя...

И надбережжя, полные шепота, среди травы, колосіє зерням, и это большое движение людей к действию:

И, более величием империи живых, среди травы широких пісковин, - это другое движение, стократ мощнее, просторнее от нашего века!

...Туда, к месту тишины и разрыва: там время медленно начинает класть себе гнездо в железном шлеме, и три летучие заблудшие листья ведут последний свой танец вокруг косточек умершей Царицы.

...Туда, к месту забвения и мертвых вод, туда, в околы приютит и янтаря, туда, где чистый Океан глянсує золототрав'я посреди елея,- и присматривается Поэт внимательным зрением к плоти чистейших ламінарій.

7

...Гейя, великий боже пропасти, соблазна всех колебаний были бы преходящи, -

Где Ветер губит собственную мощь... И ожоги души страшнее,

И, вопреки всем заботам колебания, пусть своевольный чин души над плотью

Нам не дает вздохнуть, пусть крыло самого Ветра будет с нами!

Ведь при встрече, при феврале зударі гордливих павозів скорби, чтобы держать на самой вершине большую повняву такого пения,

Не многовато будет, Мастер пения, этого грохота души,-

Языков посреди звучаний больших колоколов, между бронзовой чашей и металлом вибрирующих больших дисков

Садятся высоко, на самой вершине, дикие рои большой любви.

«Я виважив тебя, поэт, и не проявил большого веса,

Я восхвалял тебя, о, величие, и я не углядел непоколебимой опоры.

Яскин гения на утро заполнил смрад мертвых кузниц.

Богово, зримые, покидали схололий пепел наших дней. Любовь рыдала ночью на наших ложах.

Твоя быстрая рука, а Цезарю, хватает только меньше крылышко в гнезде.

Ты, молодосте, увінчай себя острее листьями!

Ударяет Ветер в твоей ворот, словно Обладатель стоянок,

К воротам, покарбувала железная латна варежка.

Так же и ты, о ніжносте, вмируща, укрой свое лицо краем тоґи

И земными ароматами наших рук...»

Пусть Ветер крепчает на наших берегах и на раскаленной земли сновидь!

Мужи большой толпой прошли по дороге, которую выбрали,

Прошли туда, куда ступают люди,- вплоть до своих могил. И это под шумок

Высоких исповедей морских пространств, более кільватером, что ясно сияет, - на Запад, среди черного листов'я и обнаженных мечей заката...

А я сказал: не смей открывать перед печалью своего ложа. Возле источников собираются богово,

И это еще гомоны чудес среди высоких исповедей морских пространств.

Как из неустанных год пили животные и люди, которые смешались в обозных авангарде,

Как среди палахтіння кузниц просто неба розлу-нювався вопль металла на собственном любостраснім ложе,

Я поведу на ложе ветра большую жизну гидру собственных сил, я буду познавать ложе ветра, словно питомник силы и роста.

Богово, верстают путь на ветру, нам в дороге вот явят вскоре щонайхимерніші с приключений.

И еще поэт так же между нами. И это - подъем всего, что неустанное, на Западе, среди небесных советов.

Большой строй новых торжеств маєстатичних уже выстраивается в високостях, на гребнях малой мгновения.

И ген вдали, на Западе, медленно вызревает чистый фермент дородовых темнот - и свежесть, и залог свежести,

И все, что человек вчуває с приближением вечернего часа, среди верховных церемониалов, когда истекает кровью черный конь...

Все дальше и дальше идти! Слова живого.

Книга: Сен-Жон Перс Ветры Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс Ветры Перевод Михаила Москаленко
2. II 1 ...Новейшие земли, там, среди самых высших...
3. III 1 Мужи во времени на такой вот вроде лицо...
4. IV 1 ...Это вчера произошло. Ветры смолкли. - ...

На предыдущую