lybs.ru
Одиночество невыносимо, когда ты не сам. / Андрей Коваль


Книга: Сен-Жон Перс Изгнания Перевод Михаила Москаленко


Сен-Жон Перс Изгнания Перевод Михаила Москаленко

© Saint-John Perse. Exil (1942)

© М. Москаленко (перевод с французского), 2000

Источник: Сен-Жон Перс. Поэтические произведения. К.: Юниверс, 2000. 480 с. - С.: 98-141.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

Изгнание

Ливни

Снега

Поэма к Чужой

ИЗГНАНИЕ

Арчибальдові Маклішу

И

Широкие врата до пустынь, широкие врата к изгнанию,

Ключи в руках людей с маяка, и колесована заря на камне порога:

Ты позостав, Хозяину, мне стеклянный дом посреди песков...

Гипсовое Лето точит ярости острия копий своих в наших ранах;

Выбрал я место, видное и незримое, как кладбище вымерших изменений года,

И, словно дым по побережьях этого мира, дух божий восстает из своего ложа, из асбестовых больших толщ.

Все спазмы молний жахтять-яріють ради роскоши Князей Таврийских.

II

Не данный никоим берегам, не известный ни страницам прозрачный зачин этого пения -

Пусть хватаются в храмах люди за разрисованный алтарный рог:

Среди пустынь - моя хвала! Среди пустынь - и честь, и слава! И то не путь к заблуждению, о Путник, -

Якнайоголеніших пространств требовать, чтобы на песках изгнания сложилась большая поэма, выводимая из ничего, поэма, созданная из ничего...

Свистите, а пращи, более миром; пойте, ракушки, над водой!

Я основался на пропасти, на брызгах, на димах пустынь. Я спочиватиму в водоемах и в пустотах корабельных,

Во всех местах, намарних и бесцветных, где привкус величия остался.

«...Не столько веяний перешло над Юлієвим родом; не столько утвердительно сделок среди больших жреческих каст.

Где сунули пески с пением - отходят там Князья изгнания,

Где пнулись высоко паруса - какой-то обломок отплывает, шовковіший ед скрипалевих снінь,

Где отгремели яростные битвы - белеет челюсть ослиная,

И море катит вокруг по побережьях грохот черепов,

И что в мире все для него бесполезно - об этом вечером нам поведали край света

Дозоры ветра на песках изгнание...»

А мудрость пены, моровице духа, в едком растворе извести, в хрускотінні соли!

Суждено мне знания среди пыток души... Нам ветер вещает о своей произвол, нам ветер говорит про свои поражения!

Как будто Всадник, что аркан в руке сжимает на краю пустыни,

Я слежу на арене наибольшему, когда взлетают знаки самые пышные.

И утро, как авґур, ради нас ведет перстом своим среди святых письмен.

Не от вчера - в изгнании! Не от вчера - в изгнании! «А последствия, в предзнаменования!» Среди песков Чужак говорит: «На свете все - для меня новость!..»

И пение, что родится в нем, - для него есть не менее чужой.

III

«...Одвічність отчаяния, и вековечная роскошь, И, как будто подвиг войск, которые проходят миром, словно почисления племен во время Исхода, словно заделки империй при мятеже преторианцев, словно гордливий изгиб губ при создании больших Книг, -

Что-то огромное и глухое по миру, вдруг вырастает, словно опьянения.

... Одвічність отчаяния, и вековечная величие, Нечто странствующее по всей земле, этот высокий транс по миру, и по побережьях этого мира с тем же дыханием грядет и сама перебіжна волна,

Единственная длинная фраза без цезуры, и ей объяснения нет и не будет...

... Одвічність отчаяния, и вековечный клич, И высоченный этот бурун, всегда на гребне нашествия, и сама чайка в выси, всегда на гребне вожделений, и сама чайка на пространстве мощным вимахом крылья сочетает вигнанчі стансы, и по побережьях этого мира с тем же дыханием грядет и сама незміренна жалоба, -

За нумідійською моей душой рвется в пески...»

Я узнаю тебя, дурнушка! С тобой опять мы один на один: восстанавливаем долгий спор там, где когда-то оставили ее.

Ты можешь выдвигать аргументы, как будто морды, низко над водой: и я не дам тебе отдыха, ни перерыва.

Уж слишком часто на знайомім побережье мои следы смывало до рассвета, уж слишком часто на покинутом ложе мне въедался в душу рак молчание.

Чего от меня хочешь ты, о дыхании первоначальный? Чего, наконец, хочешь ты от уст моих живых,

В сило путешествующая у меня на пороге, Жебрачко на наших дорогах и на дорогах, где ходит Марнотратець?

О собственную старость нам повествует ветер, о собственную юность нам повествует ветер... А Князю, достойно пошануй свое изгнание!

И все для меня - сила и присутствие, где еще димує тема небытие.

«...Каждую ночь повышается немой и вечный отчаяние на пороге, каждую ночь повышается порыв веков, замовклих под чешуей,

И на побережьях этого мира, питаемый моим естеством, яростнее ямб!..

Таким высотам невозможно достичь крутых берегов твоего порога, а Ты, что на рассвете взял мечи,

О Ты, что указываешь углы орлам, и Ты даешь пищу терпким девушкам под железным перьями!

На востоке мира занялось все, что должно родиться, и каждая плоть рожденная радуется самом первом пломін-ню дня!

И катится большой гром по миру, как будто бунт восставшей души...

Ты не замолкнешь, отчаяния! Чтобы я среди песков не истоптал всю человеческую облегчение. (Кто знает место, где я родился?)»

IV

Уж слишком странной была та ночь, когда среди комнат болталось столько веяний...

Кто в передсвітній время бродит краем мира, и чей до меня доносится вопль? Которая разведена дочь к другим двинулась порогов со свистом крыльев, которая відтручена дочь, -

В то время, когда обманчивые созвездия, названия меняют ради мужей изгнания, заходят аж за край пустыни, потому стремятся чистейшей из мест?

Ее прозвали Вечная Странница - такое имя наложницы жрецов среди зеленых подземелий Сивил, и утро смог стереть на нашем пороге след босых ног среди святых письмен...

Вы, слугівниці, верно служили, и, полные гордости, возносили ввысь полотна свежие, полные прохлады, потому что сроки слова чистого проходили.

С жалобами птичек-песочников в даль відлинуло рассвета осмутніле, отлетела и дождливая Гіада, ища чистейших слов.

И названо было мое имя на древних берегах... Дух божества возвышался над жаром кровозмісу.

И, только выветрилась из песков безкольорова суть этого дня,

Прекрасные и текучие отломки историй, в небе, полном заблуждений и ложных предзнаменование, словно на лопастях Винтов, затягивались во вращательное движение и утешали схоліаста.

Так кто же был рядом, там, и кто от меня исходил, со свободным взмахом крыльев? И кто в эту ночь, против моей воли, из чужестранных уст моих умкнув это пение?

В писарю, со всех скрижалей побережий обратной стороной пера сотри восковые зарубки бесполезных слов!

Большие воды со скрижалей, большие воды позмивають все лучшие знаки и числа года.

И это, Жебрачко, время, когда на замкнутых лицах больших каменных свічад среди пещер

Служитель божества, в повстянім обуви, в шелковых рукавицах широким краем рукава стирает з'яв-ленные знамение ночи.

Так к вретище соли трогается ныне всякая плоть, плод пепла - плод нашего бессонница, - и имела роза вашей пустыне, и ночная жена, до рассвета исчезла...

О! Пустая каждая вещь, которую одвіє память! Безумная каждая вещь для флейт изгнание! Наутилус чистый свободных вод, побуждение чистая наших грез,

И все поэмы, зроджені ночью, брошенные в предрассветный час, древние крылышки, взятые в плен вечірень желтого янтаря...

Пусть сожгут, о! пусть испепелят на гребне песков весь мусор, весь хлам - грязные полотна и окрашенные волосы, и остатки перьев и когтей.

И вчера зроджені поэмы, так! поэмы, зроджені вечером под изломом молний, словно пепел на молоке женском, незримый след...

Создав чистую язык не для потребления из всех окрыленных вещей, не известных вам,

Я вновь перед собой имею план большой зникомої поэмы...

V

«...Как тот, кто с себя одежду снял перед лицом морей, как тот, кто почтить встал самый первый из леготів земле (и под шлемом выше сделалось его лоб),

С голыми руками и свободнее устами, чем во время народин собственных, припав ухом к кораллам, где жалоба другого века покоится,

На побережье родном я снова... Нет истории, нет и облегчения, кроме тех, что сохранила душа.

С песком пустыни и стерне, с семянками, с комарами, с найкрихкішими вещами, с наймарнішими вещами, то простое, щонайпростіше, - вновь быть там, в проминанні дня...

С остовами птенцов летит в даль детство этого дня, в одінні островов, и, легче детство, на порожнявих косточкам морской чайки и крячко, бриз завораживает, словно девочек, волны в одіннях из чешуи, стремящихся островов...

А смолы, в пески! Надкрылья судьбы, пурпурное, в чрезмерной бдительности глаз! И на арене, где нет безумия, изгнание с чистыми ключами, и день, протятий зеленью костей, словно рыба островов...

Поет полдень, в печали! И крик вістує чудо, в чудеса! И мало здесь - смеяться сквозь слезы...

Но чего, чего это вдруг мне не хватает повсюду и везде?..»

Я знаю. Видел. Пусть никто не согласен! И день загустел, словно молоко.

Ищет тоска собственную тень в царствах Аршакідів; и путешествующая печаль ведет мирами свой молочайний вкус; и в странную выморочного погружаются просторы принадлежат хищным птицам...

Что же, воля мудреца - передректи близкий рождения расколов!.. Небесная потолок - то Сагель-пустыня: там азалайя уходит на поиск каменной соли.

Уже не одно столетие кроет мгла - истории упадок.

И солнце стремится спрятать свои сестерції чудовні в песках - посреди разрастания теней, где вызрели сентенции грозы.

Крепости под зеленой водой! Трава славная в морских глубинах пусть поведает нам об изгнании... Поэтому на цоколях, что более хланню,

Большие листья из известняка дает Поэту тень: кружево на маску смерти...

VI

«...Тот, кто в полночь бродит по каминных галереях, чтобы выяснить знак и состав прекрасной кометы; тот, кто заботится, между двумя войнами, о чистоте больших хрустальных линз; тот, кто до восхода солнца встал приглядеть фонтаны, и это уже конец больших эпидемий; тот, кто с дочерьми и невестками посреди моря накладывает лак, и с него достаточно уже земного праха...

Тот, кто безумствам потакает по крупных госпиталях с голубой мела, и это - Воскресенье над житами, когда грядет великая слепота; тот, кто заходит на безлюдные хоры при вступлении в город победоносных армий; тот, кто какого дня мечтающий о странных каменоломни, и это уже скорее после полудня, когда грядет большая одиночество; тот, кого будит среди моря, под ветром невысоких островов, пустынный запах бессмертника песчаного; тот, кто в гаванях не спит в объятиях у женщин-чужинок, и это - стеблистий вкус бородачу с духом подмышек нависшей на землю ночи, и это уже немного пополуночі, как залегла большая темнота; тот, кто увитый сном, и дыхание его вливается в дыхание моря, и вместе с движениями приливов он возвращается на собственном ложе, словно корабль при смене галса...

Тот, кто на челах щонайвищих мысов намечает морские указатели, кто обозначает белыми крестами поверхность океанских рифов; тот, кто омывает убогим молоком извести большие казематы тьмы у подножия семафоров, и это места щебня и цинерарий, утешение мудреца; тот, кто живет на весь сезон дождей, вместе с лоцманами и моряками, аж на краю полуострова, у сторожа заброшенного храма (и это - на изломе серо-синявої скалы или на высокой плоскости из красного песчаника); и тот, кого приковывают к мап завершены пути циклонов; для кого светятся зимними ночами большие звездные следы; тот, кто распутывает во сне новые и новые законы летних миграций и речных русел; тот, кто ищет длинным лотом красную глину на большой глубине, чтобы вылепить образ сновидения; и тот, кто по воле собственной в портах вивірює бусолі яхт...

Тот, кто шествует землями навстречу большим зарослям травы; кто по дороге советует, как ухаживать старейшее из деревьев; тот, кто после грозы выходит на железные башни, чтобы выветрить привкус крепа, тернового огня лесов; тот, кто в пустошніх землях заботится о состоянии крупных телеграфных линий; кто знает хранилища и опоры магистральных подводных кабелей; кто глубоко под городом, под водостоками и грудами костей (и это - самая ободранная кора земли) следит устройства для работы с заметками чистых сейсмических толчков...

Тот, кому во время нашествий доверено режимы водоснабжения, и он идет дозором вдоль больших фильтровальных водосборов, их обессилили свадьбы однодневок; тот, кто охраняет от восстаний, аж за зеленым золотом ограждения, большой Ботанический Сад с вонью его оранжерей; крупные Учреждения Финансов, Табачных Изделий, Морских Сообщений; и Хранилища Маяков, где залегают фонари и легенды; тот, кто во время осады проходит по больших залах, где крошатся под стеклом коллекции кропив'янок и листотілів; и світача подносит он к красивых чаш из лазурита, и там принцесса костяная, хрупкая, с сизалевим волосами, на шпильке золотой плывет по течению возраста; тот, кто прячет от армий редкий гибрид шиповника и ежевики с Гималаев; тот, кто из последних собственных средств, во время великого Государственного Банкротства, удерживает грустную великолепие не одного конного завода, а также и большие конюшни, каменные из рыжего кирпича под широкими листьями, словно розарии красных роз под рокотанням ливни, как самые пышные гінекеї, полны заката, и ладана, и варваров-князей, и мужской влаги...

Тот, кто в годину кризисов берет под охрану большие опечатанные почтовые судна речным устье краски йода или навоза (и под краями витражей, среди больших залов, увитых забвением, это сияние от алоэ на века, и присно - всенощная в море); тот, кто убавляет время с ничтожными людьми на лесах и на стапелях, где толпы разошлись после спуска большого, три года уже строящегося судна; тот, чье дело - принимать корабли; и тот, кто в какой-то из дней находит запах собственной души в обшивке хорошей новой шхуны; тот, кто ждет времени равноденствия на стенах доков, на лунких гребнях больших горных плотин и на больших океанских дамбах; тот, нежданный, для кого ввысь поднимается весь неизлечим дыхание этого мира, с запахом больших хранилищ и складов товара, привезенного из-за морей, и там зеленое зерно и пряности медленно набухают под луной зимовок, словно само творение на своим безбарвнім ложе; тот, кто встает провозгласить закрытия крупных мировых конгрессов по климатологии и орографії, и уже пора посетить Дендрарий и Аквариум, квартал девушек, и гранильные камней драгоценных, и паперти больших одержимых...

Тот, кто в банк идет и открывает счет для исканий в царстве духа; тот, кто с большим пылом ступает в круг своего нового произведения, и уже три дня никто не замечает его безмолвия, кроме матери, никто не входит в его комнату, кроме старой служанки; тот, кто ведет лошадь к источнику, а сам не пьет; тот, кто в сідельнях грезит о благовония, палючіші, чем запах воска; тот, кто, словно Бабур, между двух одважних деяний одевает наряд поэта, чтобы составить честь прекраснейшей из террас; тот, кто впадает в задумчивость во время освячивание нефа, и в стенах - кувшины, словно эфы скрипок, вмурованные для лучшего звучания; тот, кто в наследство достает, на поописуваних землях, последние долы, где гнездятся цапли, и основательные труды по сокильництва и охоты; тот, кто в городе продает большие книги: альмаґести, и звірослови, и портулани; тот, кого так беспокоят фонетические акциденції, замена знаков и быстрая эрозия наречий и диалектов; кто участвует в больших дебатах с семантики; кто является авторитетом в общей математике и удовольствие получает от подсчетов - вычисления календаря переходных праздничных дней (а именно: золотое число, римский индикт, епакта и крупные воскресные буквы); тот, кто строит иерархию крупных языковедческих учреждений; и тот, кому среди самых высоких сфер показывают большие камни, Глянсовані неутомимостью пломіння...

Все они - князья изгнания, и не требуют моего пения».

На побережьях этого мира, а Чужаку, без судебного разбирательства и свидетеля, до ушей Понанту поднеси непам'ятливу ракушку:

Смутное гостю на границе наших городов, тебе не перейти порога Ллойдів, - там твое слово немного весит, а твое золото не имеет пробы...

«Мой дом - в моем йменні», - так ты отвечал на портовые анкеты. И на столах менялы ты посеешь лишь тревогу и замешательство,

Подобно невиданных, больших, из железа отчеканенных монет, что их добыто из-под земли ударом молнии.

VII

«...Синтаксо молнии! Изгнание чистая мово! Далеко другой берег, где воссиял послание:

Под пеплом тот самый палец коснулся двух женских чел; за окнами - тот же дыхание при всплеска двух женских крыльев...

Или вы спали этой ночью, под фосфорным большим древом, в сердце женщины, что в молитве среди мира, а мать страдного Изгнанника, когда среди зеркал покоя отразилось его лицо?

И ты, между молний самая быстрая, а ты, быстрая, что за мгновение вздрогнешь на другом берегу его души, ты, подруга его силе и слабости его силе, чье дыхание с дыханием его навеки слился,

Или на его покинутом ложе ты сядешь с трепетом женской души?

Не от вчера - в изгнании! Не от вчера - в изгнании!.. Пение птицы берберійського отныне под собственной крышей споневаж, а женщина...

Когда ты вчуєш, как в дали гроза умножает эхо наших шагов, женский крик твой ночью восстанет на поединок против счастья - хане орла более гнездом!»

...Молчи, о слабосте, и ты, женский запаха ночью, словно миндальный вицвіт ночи!

Бродя по берегам, блуждая во всех морях, молчи, а ніжносте, и ты, присутносте, что сводишь крылья на высоту моего седла.

Я снова рушу нумідійським путем, который пролегал над неотступным морем... Нет, не вербена на устах, но на языке, словно соль, - закваска, вкус Старого Мира.

Селитра и каустик - вигнанчі темы. Летят к деяниям наши думы над путями, покрыты костями. Под молнией я вижу русла широких замыслов и планов. Предел отсутствия зря жаждет сдвинуть гроза.

Тем, что, как будто крестоносцы шли вплоть до больших атлантических Индий, тем, что новую идею проглядывают в зимней свежести провалов, и тем, что в трубы дуют в воротах будущности, -

Известно: в песках изгнание под кнутами молний, извиваясь, свистят высокие страсти... О Марнотратцю под пеной и солью Июня! Живой между нами сохрани всю потаенную силу своего пения!

Как тот, кто говорил до эмиссара, и вот слова его послания: «Пусть женщины заслонят лица, пусть сыновья подводят лба; и мой приказ - омыть камни порогов... Я совсем тихо вам название источника, чтобы искупать завтра чистый гнев».

*

И время, Поэт, проповедовать свое имя, рождения и род...

Лонг-Бич Айленд (Нью-Джерси), 1941

Книга: Сен-Жон Перс Изгнания Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс Изгнания Перевод Михаила Москаленко
2. ЛИВНИ Кэтрин и Френсису Біддлам И...
3. СНЕГА Франсуазе-Рене Сен-Леже Леже...
4. ПОЭМА К ЧУЖОЙ «Закон о Регистрации Иностранцев»...

На предыдущую