lybs.ru
Где образованный проявит эрудицию, там воспитанный промолчит. / Юрий Рыбников


Книга: Сен-Жон Перс Поздние стихи Перевод Михаила Москаленко


Сен-Жон Перс Поздние стихи Перевод Михаила Москаленко

© Saint-John Perse. Poésie derniere (1972, 1982)

© М. Москаленко (перевод с французского), 2000

Источник: Сен-Жон Перс. Поэтические произведения. К.: Юниверс, 2000. 480 с. - С.: 392-409

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Содержание

Песня той, что была рядом

Пение на равноденствие

Ноктюрн

Засуха

ПЕСНЯ ТОЙ, ЧТО БЫЛА РЯДОМ

Любовь, о моя любовь, велика была и ночь, большое и бдение наше, где столько прошло бытия.

Жена я для вас, в более высоком смысле, посреди тьмы в мужском сердце.

Уже светлеет летняя ночь возле наших запертых ставен; синеет в поле черный виноград; и придорожный каперс появив свою розовую плоть; и запах дня просыпается в кустах, между ваших смоляных деревьев.

Жена я для вас, моя любовь, посреди тишины в мужском сердце.

Пробужденная земля - то только трепетание насекомых под листьями: жала и иголки повсюду под листов'ям...

Я же наслухаю, о моя любовь: все на свете быстро направляется к своему концу. Уже из кипарисов долетает голос маленькой совы Паллады; Церера нежными руками разламывает для нас плоды гранату и раскалывает орехи с Керси; соня-вовчок себе гнездо строит в ветвях самого большого из деревьев; и саранча-паломница прогрызает почву вплоть до надгробия Авраама.

Жена я для вас, в более высоком сне, посреди просторов в мужском сердце:

Открыта перед вечностью дом, палатка высокий над вашим порогом, и добрая встреча всем свидетельствам о чудесах.

Небесные запряги спускаются с узгір'їв; охотники на горных козлов сломали наши ограждения; и на песке аллей я слышу вопль золотых осей: это еще бог, он у наших ворот... Моя любовь, что пришла из крупнейших снов, сколько одспівано отправь на нашем пороге! И сколько перебежало босых ног по брукові, по нашей черепицы...

Великие Короли, что лежите на деревянном дне своих гробниц, под бронзовыми плитами,- примите жертвоприношению вашим бунтівничим манам.

Теперь - отток жизнь в каждом рву, мужи стоят на плитах, и жизнь снова собирает под крыло все сущее!

Народы поредевшие ваши уже восстают из небытия; убитые королевы ваши - отныне горлицы грозы; и швабские рейтари - не последние; и люди силы и неистовства себе цепляют остроги - ради завоеваний науки. Теперь с памфлетами истории в паре - пчела пустынь, и на безлюддях Востока неспешно поселяются легенды... И Смерть (на маске - слой белил свинцовых) умывает руки в наших ручьях.

Жена я для вас, моя любовь, на каждом празднике памяти. Поэтому слушай, чутко наслухай, моя любовь, гул,-

Когда приходит время: отток жизнь. Все сущее к жизни бежит, как посланцы империй.

Вдовьи дочери по городам чуть подкрашивают себе веки; кавказские звери-альбиносы оцениваются в динарах; в лакувальників, старых китайцев, которые сидят по черных деревянных джонках, красные от работы руки; большие корабли голландские пропахчені гвоздичным духом. Везите, везите, погонщики верблюдов, ценную шерсть в доме сукновалов! И это так же время крупных землетрясений на Западе, когда церкви в Лиссабоне, что зияют папертями на площадях, а их алтари вспыхивают на дне из пурпурного коралла,- уже сжигают свои воски с Востока перед лицом всего мира... В Крупных Западных Индий отправляются искатели приключений.

Моя любовь, что пришла из крупнейших снов: к вечности открытое мое сердце, и до империи душа открыта ваша,-

Пусть же все, что вне сна, пусть же все, что есть на свете, к нам благосклонное будет в пути!

И Смерть (на маске - слой белил свинцовых) приходит на праздники к Неґрів,- или Смерть в одінні колдуна-ґріота отречется от своего диалекта?.. О! Все, что в памяти, о! все, что мы знали, все, чем были мы, все, что вне сном копит время человеческой ночи,- пусть на рассвете все поглощают грабежи, и праздники, и пламя костров, из которого будет вечоровий пепел! Но про молоко, что от кобылы утром себе надаивает татарский всадник,- я на губах у вас, моя любовь, неизменно храню воспоминание.

1968

ПЕНИЕ НА РАВНОДЕНСТВИЕ

Гремели того вечера громы, и на земле, могилами поритій, я послушал, как звучит

Этот ответ человеку: коротковата, потому что это было именно только грохотание.

О Возлюбленная, небесная ливень был вместе с нами; ночь Господня - то свирепство нашей непогоды,

Сама любовь, по всем углам, вздымалась к своим истокам.

Я знаю,- видел, как жизнь жаждет подняться до своих источников, и молния копит собственные орудия труда по забытым каменоломни,

Желтый пыльца с сосен собирается по углам террас,

Семена Боже улетает, чтобы среди моря достичь слоев сиреневого планктона.

Господь, розпорошившись, сейчас в разнообразии достигает нас.

*

Господин, о Господин материков, Ты видишь: падают снега, и в небесах не грохочут удары, и земля не слышит тяжестей,-

Земля Саула, земля Сета, земля Ши Гуанді и Хеопса.

Раздается в людях человеческий голос, звучит в бронзе голос бронзы,

И где-то в мире, там, где небо німувало, века же не застереглося,

Появляется на свет дитя, и никто не знает племени его и ранга,

И творческий дух безошибочно ударяет в полушарии чистого лба.

О Мать-Земля, будь спокойна за этот плод: ведь века скороплинне, века - человеческий тлуме; и собственным ходом идет жизнь.

Слышу пение в нашем естестве,- не знал он своего источника, не будет и вийстя он в смерть:

Время равноденствия между человеком и Землей.

1971

НОКТЮРН

Они уже остыли, плоды такой полохкої судьбы. Они встали с нашего сомнамбула, они питались кровью наших жил и часто шли до наших пурпурных ночей,- тяжелые плоды длительной тревоги, тяжелые плоды длительного вожделения,- и тайно нам помогали, и часто, прислонившись к признаний, они до собственного конца нас порывали более безднами ночей крупных наших... Вся милость - в палахкотінні дня! Они уже остыли и пурпуром укрыты, плоды такой владарної судьбы. И нашим прихотям здесь нет места.

Солнце бытия, большая зрадо! Где был обман, и где кривда? Где ложная путь и где вина, и как распознать притворство? Или найти суждено нам едва проявленное тему? Или пережить способны мы новейший боль и лихорадку?.. Мы не сторонники твои, трояндо, величием налита: все время гіркіша наша кровь, мрачнее заботы наши, наши дороги крайне смутные, и незглибима наша ночь: богово наши рвутся из нее. Кустами черной ежевики и шиповника по воле нашей зарастают побережья, у которых тонули корабли.

Они уже остыли, плоды, которые выросли вне. «Солнце бытия, укрой меня»,- так говорит перебежчик. И те, что вздрять его хода, будут спрашивать: «Кто был этот человек? Его дом? Имел ли он сам в палахтінні дня явить пурпурные краски своих ночей?..» Солнце бытия, о Князь и Учитель! Развеян творения наши, знеславлено задачи наши, колосья наше жатвы еще не знало: у подножия вечера ждет сама вязальщица снопов. Они уже кровью нашей взялись, плоды такой полохкої судьбы.

Жизнь уходит шагом вязальщицы снопов - жизнь без выкупа, ненависти и наказания.

1972

ЗАСУХА

Когда засуха по земле прострет свою ослиную шкуру и сцементирует белую глину на подступах к источнику, розовая соль солончаков віститиме красный сгиб империй; серая самка слепня, призрак с фосфоричними глазами, набросится, как нимфоманка, на голый люд посреди пляжей... Багровую трясины языка, достаточно твоей марнославної спеси!

Когда засуха по земле будет утверждать опоры, мы звідаємо лучшее время, час человеческой смелости: времена радения и дерзости - для высшей нашествия духа. Земля избавилась от жира, завещает нам свою бережливость. Нам - взять факелы! Человеку - прибежище и свободный ход!

Засухо, о великая ласко! И честь, и роскоши элиты! Поведай нам теперь определение своих избранников, а засухо!.. Господа систре, будь к нам причастен! Отныне плоть нам ближе до костей, плоть саранчи или летучих рыб! Пусть нам море выбрасывает костяные челноки крупных каракатиц, серые ленты сухих водорослин: затмение и закат в каждой плоти, а время найґрандіозніших лжеучений!

Когда засуха по земле натянет свой лук, мы станем его короткой и тугой тетивой, его удаленным дрожью. Засуха - зов наш, и наша аббревиатура!.. «И я,- сказал Призван,- уже при оружии: горят во всех пещерах факелы, пусть же и мне самому всю плоскость возможного озарит свет! Для меня же основательный консонанс - дальний вопль моих народин...»

И истощена до основ земля вопила большим криком, словно опорочена вдова. И это был долгий крик изнеможения А лихорадки. И это была для нас пора творения и роста... На этой странной земле с пустынями границ, где молния одмінюється в черное, дух Господень берег ясную свою смагу, и отравленная земля содрогалась в лихорадке, словно массив тропического коралла... не было на свете других красок,

Как жовтина этого аурипіґменту?

Вы, финикийские можжевельники, еще кучерявіші, чем головы Морісок или Нубійок, и вы, большие непреклонны Иф, а стражи крепостей и островов, каменные ради Заключенных в железных масках, или вы единственные в эти времена здесь споживатимете черную соль земли? Растения с когтями и колючие кусты уже отвоевывают пустошні ланды; крушина и чист - паломники чащ и дебрищ... О! Пусть оставят нам одну-единственную

Зубами сжатую последнюю соломинку!

*

О Майя, ласковая и мудрая, а Мать всех сновидь и мечтаний, розраднице и пораднице благосклонна среди всех земных ожиданий: не бойся анафемы и проклятия на земле. Вернутся времена, и следовательно возобновятся сезонные ритмы; и ночи будут вновь несіи живительную воду к вымени земли. Часа перед нами идут, как в пантофлях на веревочной подошве; жизнь, упорное и строптивый, восстанет вновь из подземных пристановищ, с толпами и роями своих верных: зеленых мух, и золотистых мясных мушек, и сіноїдів, и редювіїв-клопов и тлей, и морских блох под фукусами пляжей, которые отдают запахом аптек. Зеленая шпанская муха и синяя голубянка вернут нам и цвет, и произношение; земля, в красном татуировке, проращивать будет снова кусты крупных нечестивых руж, словно разрисованные полотна женщин в Гамбии и Сенегале. Пурпурные ящерині лишае одмінять под землей краску на черный цвет опиума и сепій... К нам вернутся также и хорошие ужи, которые в Сансеверині, кажется, вылезают из носилок, заслышав колыхания бедер. И осоїди африканские, и пчелоед-кібці пристально підстерігатимуть пчелу над норами крутых берегов. И удод-вестник среди материков искать мышца княже, чтобы сесть...

Так вибухай, в невідтрутна сило! Любовь струится отовсюду, она под костью и под углом. Земля сама сбрасывает с себя твердую кору. Пусть наступает время спаривания, пусть вскрикивает в лесу олень! И мужчина, сама бездонность, без обави склоняется над ночью своего сердца. В земных глубинах наслухай, а верное сердце, биение безжалостного крылья... Пробуждается звук, и вызволяет из улья гудучий рой; и время, засажен в клетку, дает нам слышать вдалеке удары дятла... Или дикие гуси не кормятся зерном по мертвых берегах крупных рисовых плантаций? Разве в какой-то из вечеров амбары, полные хлебом, не будут падать под давлением взбунтовавшихся народных волн?.. О, земля всех чудес и всех коронувань, о земле, по-прежнему щедра к человеку, вплоть до своих подводных источников, что Цезари их уважали,- скажи нам, сколько см ради нас встанет с незглибимості ночей! Так в час визрівань грозы - мы на самом деле знали об этом? - маленькие спруты из глубины морей вместе с ночью всплывают вплоть до припухлого лица вод...

Еще ночи будут возвращать на землю и свежесть мира, и танец: на земле, затвердлій там, где на поверхность выходит ископаемая слоновая кость,- еще будут звучать сардани и чакони, и их упрямый бас приманит наши уши к гомону покоев под землей. Сквозь стук деревянных подошв и кастаньет, аж по стольких веках, нам слышать ґадітанську танцовщицу, которой в Испании везло прогонять скуку Проконсулов из Рима. Еще перебіжні и обильные дожди, которые пришли с Востока, продзвенять в твердь цыганских тамбуринів; чудовні ливни в конце лета, которые спустились в вечернем наряде из морских окресностей, будут нести по земле большие шлейфы усеянных блестками юбок...

А движение в сторону Бытия и возрождения Бытия! Течение кочевых песков!.. И свищет время вровень с землей... И ураган, который на радость нам одмінює поверхность дюн, пожалуй, укажет нам в свете дня то место, где ночью было отлитое лицо бога, и где лежал он...

*

Это будет действительно так. Вернутся времена, и будет снят запрет с лица земли. Но до сих пор еще продолжаются времена анафемы и хулы: повязка на земле, печати на источниках... Ты, бред, урви поучения; ты, памяти - очередь своих рождений.

Пусть гризькі и жадливі будут эти новые часы наши! Они же - и те, что потерялись на поле памяти, ибо ни одна не стала там собирательницей колосья. Жизнь коротка, и коротковата путь, и смерть с нас взыскивает выкуп! Жертвоприношению временные - уже не те же. Господа часе, любой соизмеримый с нами!

Деяния наши нас опережают, и бесстыдство нас ведет все дальше: боги и наглецы под одним скреблом, навек соединены в одну семью. Пути у нас неизменно общие, вкусы у нас всегда одни и те же,- о! весь огонь души без аромат: ведет человека он,- трогает к живому, ко всему, что является наиболее ясно и самое короткое в ней самой!

Нашествия духа, абордаже сердца - о время больших притязаний и стремлений! Ни одна молитва на земле не приравняет нашей жажде; ни один приток в нас самих не впинить источники желание. Засуха вдохновляет нас, и готова отточить жажда! Деяния наши крайне неполные, творения наши крайне частичные! Господа часе, будь к нам причастен!

Исчерпывается Бог против человека, она же исчерпывается против Бога. Слова отрекаются дани языке: слова без службы и единения, готовы выгрызть широкие листья языка, словно зеленый лист шелковиц,- с вожделением гусениц и насекомых... Засухо, о великая ласко! Поведай нам теперь определение своих избранников, а засухо!

Вы, что говорите по-осетински где-то на кавказских верхогір'ях, во время великой засухи и измождения бескеть и скелищ, вы знаете, что очень близко к грунту, ветерка и травини ощутимый людям дыхание божества. Засухо, о великая ласко! Пусть Полдень, слепой, нам сияет: ослепление вещей и знаков на земле.

*

Когда засуха по земле ослабит давление своих объятий, мы оставим с ее злодейств якнайкоштовніші подарки: и спраготу, и сухорлявість, и знаки милости бытия. «И я,- сказал Призван,- горел огнем этой лихорадки. Небесная кривда нам давала шанс». Засухо, о великая страсть! Утехи и праздники элиты!

Теперь мы на путях Исхода. Земля в дали уже курит свои мощные аромат. И потрескивает плоть до костей. Позади нас угасают земли посреди пломеніння дня. Земля, сбрасывая одіння, явила жовтину ключиц, и різьблено на них непонятные знаки. Где колосилась рожь и сорґо, димує белая глина, подобная выжженных осадочных толщ.

Псы вместе с нами сходят вниз по всех обманчивых следам. И Полдень-Гончая ищет своих мертвецов в глубине рвов, и полно в них мандрованих насекомых. Но дороги наши нездешние, часа наши безрозумні,- и мы, которых погрызло сияние, кого опьянила непогода, какого вечера идем в Господню землю, словно изголодавшийся люд, который пожрал семена...

*

Преступление! Совершено преступление! Дерзкая наш путь, и поиск - бесстыдник! И перед нами возникают сами собой грядущие наши произведения, короче, стократ ненатліші и терпкіші.

Едкого и острого мы знаем законы. Более, чем все африканские блюда или латинские пряности и приправы, богатые кислоты наши блюда, и потайные источники наши.

Господа часе, будь к нам благосклонен! Какого вечера,- так может случиться,- с чесночным ожогом палящим родится высокая искра духа. Куда она летела вчера, куда она устремится завтра?

Там будем и мы, и то быстрее: чтобы очерчивать на земле найблискавичнішу из приманок. Великий замысел и большой риск, и об этом нам предстоит заботиться. Вот человеческий чин, когда приходит вечер.

Усилиями семи злютованих костей своего лица и лица своего пусть утвердится в Боге человек и исчерпывает себя вплоть до костей. Ах! До самого взрыва костей!.. Господня мечтает, будь к нам причастна...

*

«Господня обезьян, хватит хитрить!»

1974

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Сен-Жон Перс Поздние стихи Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс Поздние стихи Перевод Михаила Москаленко

На предыдущую