lybs.ru
Искушение от умных скоро может отступиться: познают ее. / Иван Вышенский


Книга: Сен-Жон Перс о собственном творчестве (из писем, выступлений, заметок) Перевод Михаила Москаленко


Сен-Жон Перс о собственном творчестве (из писем, выступлений, заметок) Перевод Михаила Москаленко

© Saint-John Perse. Témoignages

© М. Москаленко (перевод с французского), 2000

Источник: Сен-Жон Перс. Поэтические произведения. К.: Юниверс, 2000. 480 с. - С.: 413-427.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

* * *

Слово «Анабазис», как на меня, приобрело центрального содержания, вплоть до полного стирания его первоначального значения, следовательно, оно не должно никак ассоциироваться с классическими понятиями. Ничего общего с Ксенофонтом. Здесь это слово употреблено в абстрактном плане, а к нормативной французского языка введено со всей необходимой корректностью. Его этимологический смысл простой - «путешествие к глубинам», в смысле одновременно и географическом, и в духовном (это сознательная двусмысленность). Кроме того, это слово имеет дополнительное этимологические значения «садиться на коня», «осадки в седло».

Из заметок и замечаний к английскому переводу «Анабазису» Т.С. Элиота (конец 20-х гг.)

* * *

Не знаю, такую поэму, как «Изгнание», можно будет опубликовать в Соединенных Штатах французском языке. Видимо, она все же непереводимая: не так интеллектуально, со всеми ее абстракциями, еліпсами, сознательными двусмысленностями, как чисто физически, с ее алітераціями, асонансами, с ее словесной магией (все это нередко подчинено у меня ритму морской волны),- а также и дословно, буквально, со всеми этимологическими ресурсами определенных ее слов, одновременно и найнематеріальніших, и якнайпростіших.

Из письма к Арчибальда Маклиша от 9 сентября 1941 г.

* * *

О Франции нечего и говорить: она - это я сам и все, что есть во мне. Она для меня - самое святое начало, то единственное, благодаря чему я могу стать причастным к тому самому важному, что есть в мире. Даже если бы я не был именно на французском зверем, не был вылеплен именно из французской глины (и мой последний вздох, как и первый, будет химически чистым французским дыханием),- французская речь все равно была бы для меня единственно возможной отечеством, единственным оплотом и пристанищем, единственным щитом и единственным оружием, единственным «геометрическим пунктом», где я мог бы существовать в этом мире, чтобы ничего в этом мире не понимать, ничего в нем не стремиться и ничего не отрекаться.

Из письма к Арчибальда Маклиша от 23 декабря 1941 г.

* * *

Не существует истинной поэзии, не существует и живого поэтического творения, что не зависело бы полностью от подсознательного. Однако подсознательное должно быть безошибочно трактованное и контролируемое разумом. Ведь чем дальше углубляется поэт в мир великой тайны, чем дальше шествует он неведомыми путями своего Кансу или Синьцзяна, которые простерлись как дороги аналогий, ассоциаций и отголосков-перекликаний, от слов к другим словам, к древнему, хоть до сих пор еще не исследованного континента,- тем более нужны становятся ему память и тверда его воля.

Запись Арчибальда Маклиша (40-ирр.)

* *
*

Нет никаких оснований говорить о политической актуальности или усматривать какие-то личные обстоятельства ни в поэме «Изгнание» (в ней речь идет только о человеческом изгнания, о земное изгнание во всех его формах), ни в поэме «Ливни» (в ней речь идет лишь о общее ощущение человеческого назначения и его материальных границ), ни в поэме «Ветры» (в ней речь идет лишь о общее нетерпение в отношении всего, что дошло своего исчерпания и конца, всего пепла и праха, всех достижений человеческой ойкумены).

Из письма к Адриенны Монье от 26 марта 1948 г.

* * *

Поиск «божественного» в каждой вещи, который вызывал тайную напряжение всего моего языческой жизни, а также нетерпимость, в каждой вещи, до человеческих пределов, эта нетерпимость, которая продолжает во мне расти, как опухоль, не могли бы обязать меня к чему-то другому, кроме присущего мне порыва. Вы один, без сомнения, могли почувствовать в моей поэме («Ветры») важность этого «Моря над Морем», что постоянно отодвигает вдаль мой виднокруг. Однако, честно говоря, Вам я не хотел бы ничего говорить. Слишком многие, желая Вам угодить, сверялся Вам в какой-то «религиозной кризисе», истинной или ложной. Я ничего такого не пережил. Целое моя жизнь неизменно приносило мне и укрепляло это трагическое ощущение духовного недовольство, в безславній борьбе с самым элементарным жаждой Абсолюта.

Из письма Поля Клоделя от 7 января 1950 г.

* * *

Весь мой заново создаваемый доработок неизменно эволюционировал вне места и вне времени: каким бы запоминающимся, полным аллюзий и намеков был он для меня в своих конкретных воплощениях, моим произведениям присуща отсутствие каких-либо исторических, так же как и географических ссылок; какими бы «пережитыми», несмотря на всю их абстрактность, были они для меня, им свойственно отсутствие каких-либо обстоятельств личного порядка. С такой точки зрения, вторая часть моего опубликованного наследия не меньше первой тяготеет к преобразованиям, стилизаций или построений абстрактного плана...

Впрочем, ни одно противоречие не потрясает меня так, как стремление истолковать «поэта» через культуру. Когда же речь идет обо мне, то я крайне удивлен, слыша, как благосклонны ко мне критики ценят мое искусство как кристаллизацию, тогда как для меня поэзия - это прежде всего движение, его зарождение, его спотужніння и финальное розповиття. Сама философия «поэта», как на меня, может в целом сводиться к стихийному древнего «реїзму», «текучей течения» античной мысли - как вот, на Западе, мнение наших досократиків. Так же и метрика моей поэзии, что в ней упускают риторику, тяготеет только к движению, со всеми его жизними и неожиданными ресурсами. Именно поэтому, в целом, так много значит для поэта море.

Из письма к Роже Кайюа от 26 января 1953 г.

* * *

Трудно достичь большей непереводимости, когда, как в моем случае, придаешь наибольшего веса,- и это сочиняя на французском! - самой речи, ее внутренней метрике, ее сущности, ее словесной субстанции и словообразованию. Если моя поэзия манит переводчиков (я никогда не мог понять, чем именно), так это, конечно, вопреки трудностям перевода.

Из письма к Роже Кайюа от 25 июля 1953 г.

* * *

Очень важно не составить ложного представления о само движение французской поэзии, что приводит к разрастанию больших поэм, таких, как «Ветры» или «Ориентиры». Было бы ошибкой усматривать в этом словесные излишества или ораторское самолюбование, тогда как на самом деле подобные варианты развития, жестко продиктованы самой темой, представляют собой большую и неразрывную последовательность эллипсов, ракурсов, лингвистических взысканий, а порой даже элементарных вспышек, которые не имеют никаких переходов между собой.

Речь идет о том, что в течении поэтического творения, такого, как я могу себе его представить, именно призвание поэта заключается в том, чтобы интегрировать, включить в себя те предметы, что он их произносит в мыслях,- или же интегрироваться, включиться самому и отождествить себя с предметом, вплоть до того, чтобы и самому стать им, соединиться с ним; и жить им, подражать, одно слово - давать ему воплощение, или же присвоить, приспособить его к себе, вместе с его удельным движением, вместе с сущностью, которая ему свойственна. Отсюда происходит необходимость распространения и разрастания, когда поэма - то большой ветер, поэма - неокрає море; так же, наоборот, была бы нужна предельная краткость, если бы поэма была молнией, вспышкой или блеск меча...

Существенным всегда будет сам «биологический» факт поэта «симбиоза» (ужасное слово!) с самой жизнью поэмы. В первую очередь ее оправдания всегда будет заключаться в ее жизненном порыве: именно в том, что до края необходимое для нее,- во всяком языке, как и во всякой области. Или, в конце концов, это не то же самое, что Вы имели в виду в Вашей разведке, где говорится «о такие большие поэмы, что, несмотря на свой широкий поиск, способны двигаться доцентрово, и имеют целью центральный идеал и еще эмоцию, направляясь к синтезу в конце...»?

Мы еще будем иметь возможность обсудить вопросы внутреннего ритма, трактованного достаточно жестко среди общего порядка и распределения, артикуляцию больших просодических масс (и там сгруппированы в блоки, строфы или лесы, в одно и то же широкое сочетание, с той же неотвратимостью, все отдельные элементы, их следует трактовать как классические стихи,- такими, собственно, они и есть на самом деле). Конечно, иноязычным читателям естественно ошибаться в отношении в целом сберегательной и точной, хоть и не явной версификации, которая не имеет абсолютно ничего общего с известными понятиями «верлибра», «стихотворений в прозе» или большой по объему «поэтической прозы». Здесь речь идет даже о нечто совсем противоположное. И еще, мне кажется, Вы сумели заметить, лучше от кого-то из американских критиков, в противоположность поэтическому искусству Уолта Уитмена, ритмические требования «такой строгой метрики,- и внутренней ритмики, такой точной и правильной, хотя при том и не явной в своем замкнутом строе ни один состав таких поэтических текстов не может быть изменен или перенесен в другое место без ощутимых потерь». (И отсюда происходят дополнительные трудности для иноязычного переводчика.)

Из письма к Кэтрин Биддл от 12 декабря 1955 г.

* * *

... Я так же живу далеко от Парижа и не имею там литературного представителя. Кроме того, я никогда не хранил литературных архивов, поскольку никогда не вел собственно литературной жизни. Во Франции не осталось ничего, что могло бы быть связано с моей литературной деятельностью,- ведь все мои бумаги исчезли за моего отсутствия, во время оккупации. От самого моего отплытия из Европы 1940 года мои жизненные обстоятельства на чужбине были такими, что не давали возможности хранить личные папки; это же касается версток, рукописей, черновиков, дневников и заметок, литературного переписки и всяких других документов. Так же я никогда не чувствовал потребности ни наклона до таких вещей; мои последние распоряжения предусматривают, после моего ухода, безоговорочное уничтожение, без всяких исключений, всего, что могло бы быть найдено из написанного моей рукой, опубликованного или неопубликованного.

Из письма к Октавио Надаля от 22 мая 1958 г.

* * *

Я стремился высоко поднять, со всей ее страстью и со всей гордливою ее славой, драму человеческого назначения, или, скорее, драму человеческого похода, что его сегодня предпочитают недооценивать, или умалить его значение,- вплоть до попытки лишить всякой веса и всякого верховного сочетание с большими силами, которые нас творят, которые господствуют над нами или связывают нас. Я стремился поставить на найоголеніший порог, с лицом, свернутым в найчудовнішої ночи,- самого человека свыше течением ее судьбы, и самую большую человеческую целостность - целостность человека всех времен, человека физического и морального, с ее призванием к всемогущества и с ее стремлением божественного начала. Я выбрал именно Море, в символическом ключе, как зеркало, предложенное этой человеческой судьбы,- как будто место вспышке и сосредоточения, или же «геометрический пункт», и плоскость для ориентирования, и в то же время резервуар извечных сил,- ради свершения и даже превзойти человека, этого жадливого кочовика.

Я выбрал поход к Морю ради прославления мандрівничих исканий современного человеческого духа, что всегда намагничен самой искусом своей неповиновения. Так вот это драма большого похода человеческой невтоленності, и в то же время и человеческой требования вплоть до самого высокого из неотступных пожадань, каким бы оно ни было: индивидуальным или общественным, духовным, как и интеллектуальным. И это, так же, прославление жизни, вместе с тайной его деятельных сил, с большим, хотя и непостижимым строем вечного похода.

Как наша зримая и мнимая граница, к ней стремится достичь всякое нетерпение и всякое наше разрастания,- Море появилось мне в сердцевине пения, словно необитаемый круг арены, и ритуальный центр, и театральный кин, и стол жертвоприношений в античной драме,- и вокруг него должна разворачиваться действие; сначала располагаются второстепенные деятели, а следовательно, и главные герои, словно живые фрагменты человечества, которые представляют древнюю землю,- землю людей, чью причастность засвидетельствовано отныне и навеки.

Первая часть («Запев») - это лишь пролог поэмы, зачин Поэта мысли, где мотивировано ее освободительную тему: обращение и моления к Морю как к источнику духовного борение и свободного оновчого творения,- до Моря неотступных ходатайств, к Морю всех человеческих собраний,- и посреднического, и служебного, и відкривавчого в человеческом сердце. Призвав сначала к себе все, что Море способно вырастить исключительного в человеке, Поэт готовится до состояния благодати, чтобы быть достойным высокого покровительства. Он определяет ход, ход и духовные обязательства поэмы, земной простор и движение вокруг Моря, как торжественный ход вокруг алтаря. Следовательно, засвидетельствовав свое призвание к свершению такого действа и вернувшись к генезиса поэмы, он приветствует участие самого Моря в акте строителя творения.

Вторая часть, или «Строфа» (на греческом языке это означает «движение вокруг алтаря»),- то уже начало и развертывание действия драмы, и в то же время и выражена ее суть. В пределах амфитеатра морских городов, и портовых сооружений, и надовкружних поселков, обращенных к Морю своим передним краем, по очереди вводятся, одна по одной, восемь человеческих фигур,- героев, что их призвали пред лицо самого Моря; на них ждут вопросы, клятьба, посвящение, зов, молитвы и хваления.

Третья часть, или «Хор», объединяет в одно большое движение, в один мощный коллективный голос всю возвышенную человеческую славу на славу Морю. И, в конце концов, она сочетается с Морем, что является стихией потуги, так же как и источником знания,- Море при этом тождественно вселенскому Бытию,- и в него бесконечно интегрируется, при этом в него интегрируя и человека, аж на границах человеческого начала. Поэт, сознательный риска этого сочетания, да еще дерзости такого чина, все же принимает вызов для высших праздников самого духа и уважаемых духовных авантюр. Хоровой речитатив в конце освобождает место широкому походу толпы, которая осуществляется под руководством Поэта, и тот встает Солистом Хора. Он, лучезарный, поддерживает и продолжает действие этого широчайшего развертывания человеческого вплоть до его морского брода: это образ человечества на пути к своей высшей судьбы.

Четвертая и последняя часть (с названием «Посвящение») дает Поэту освобождения, возвращает к себе самому,- по тому, как он вел и свое творение, и весь свой народ до их наивысшего единения.

Так я стремился повести до пределов человеческого выражения это таинственное призвание человека, в самом лоне деяния,- ради того, что превосходит в человеке его преходящую природу. Подъем большой человеческой фразы, среди высшего морского движения,- ради полного восстановления в правах человека, в двух ее взаимодополняемых ипостасях,- такой должна была бы быть мой ответ на человеческий двоподіл, на вялый нигилизм и на реальное отречение, что из них сегодня стараются сделать русло для нашей материалистической эпохи. Если бы я был физиком, то выступил бы вместе с Эйнштейном за Единство и Непрерывность - против «квантовой» философии и случае. Если бы я был метафизиком, то с радостью принял бы прославления мифа о Шиву...

Заметки о тематике «Ориентиров» для шведского переводчика Эрика Линдгрена (опубликованы в январе 1959 г.).

* * *

Интернациональной литературы для меня не существует, и ни один французский произведение не может претендовать на некую универсальность, если он не наделен чисто французским изяществом и не несет в себе сугубо французского порыва. Но сегодня - и это важно,- мы почитаете поэзию как таковую. Картезіанська Франция никогда не была к нему слишком благосклонна. Сегодня, когда человек, со всеми своими сложностями, открывается перед щонайглибшою человеческим ночью,- пришла пора познать и постичь, в розповні усилий человеческого духа, усилий лица или широкой общественности,- эту великую силу деяния и замирения, что называется поэтической стихии... Поэзия - сестра великих свершений и иметь всякого творения, она - новаторская в каждой области знания, и предковічна - в каждой из метафизик: она - вдохновительница высоких мечтаний живых людей, она же - надежная хранительница наследия мертвых! Пусть же всегда между нами она грядет, сквозь бунтівничий мятеж века; пусть, непостижимо для нас, вершит свой судьбоносный чин, среди этого человеческого возрождения, что в нем Франции принадлежит такая деятельная и активная роль.

Из речи при вручении Большой национальной премии по литературе (Париж, 9 ноября 1959г.).

* * *

Заголовок поэмы «Хроника» следует трактовать в этимологическом смысле,- это поэма о земле, о человеке и о времени, которые объединены для меня в одном вневременном понятии вечности.

Из письма Аллена Тейта от 13 февраля 1960 г.

* * *

Вследствие определенных обстоятельств я никогда не жил чисто литературным жизнью; однако признаю, что не без подозрения отношусь к перебіжних проявлений писательского существования. Не следует подменять поэтическое творчество литературной деятельностью. Много весит литературный успех между рождением и могилой? Самое главное - как именно распорядиться своим творческим началом. Однажды на вопрос: «Для чего вы пишете?» - я ответил: «Чтобы лучше жить - и дальше, и дальше!» Да, поэзия - это цель жизни.

«Анабазис» - поэма об одиночестве посреди деяний. Зарівно деяний между людьми, как и деяний духовных; деяний, направленных на других людей, как и обращенных к себе самому. Я стремился создать отнюдь не пассивный, а активный синтез человеческой незглибимості. Однако в поэзии психологические темы не решаются абстрактными средствами. Нужно было иллюстрирования: поэтому это поэма, больше всего наполнена конкретикой. Кое-кто хотел добачати в этом ориентализм.

«Изгнание» - не воплощение Сопротивления, а поэма о вечности изгнания в человеческой судьбе. Поэма, выводимая из ничего и создана из ничего.

Поэт имеет полное право,- и это даже его обязанность,- отправиться на исследование темных областей. Однако, чем дальше он продвигается в этом направлении, то более конкретных средств выражения он должен употреблять. Хотя бы как далеко поэт достиг в мистическое или иррациональное потустороннего мира, он обязан пользоваться средствами реальными, даже заимствованными из конкретной жизни. Берегите свои земные завоевания и выстраивайте из всего этого собственные произведения вне места и вне времени,- все то, что будет явлено в процессе этого новейшего творения.

Свой собственный язык я считаю точной и ясной. Если выбранное мной слово зафиксировано в словаре Ларусса, я его оставляю. Однако наша жизнь превратилась в конторское прозябание, человек губит свой непосредственный контакт с природой. Я много путешествовал по морям, немало путешествовал верхом, интересуюсь этнографией и ботаникой,- и меня удивляет, что человек настолько урбанізувалася, что обычные деревенские слова, никакие не архаизмы, уже стали «редкими». Правда, обилие архаизмов и забросали Шатобріанові, и Мишле... А Малларме стал жертвой своей верности латыни - это привело его в слишком близких подражаний латинской синтакси...

Поэзии я дал бы то же самое определение, что Наполеон давал человеческому счастью - как крупнейшем розвоєві всех наших способностей. Также скажу, что не существует творчества (даже научной) без первоначального поэтического импульса. Или не такого же мнения был Эйнштейн? И почему сегодняшние философы с такой страстью берутся штудировать Гельдерлина?..

Из интервью Пьеру Мазара от 1 ноября 1960 г.

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Сен-Жон Перс о собственном творчестве (из писем, выступлений, заметок) Перевод Михаила Москаленко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Сен-Жон Перс о собственном творчестве (из писем, выступлений, заметок) Перевод Михаила Москаленко

На предыдущую