lybs.ru
Из Овец не сделаешь ты борцов,- не трать же с ими попусту слов. / Борис Гринченко


Книга: Фрэнсис Скотт Фицджеральд Возвращения в Вавилон Перевод Мара Пінчевського


Фрэнсис Скотт Фицджеральд Возвращения в Вавилон Перевод Мара Пінчевського

© F.S.Fitzgerald, "Babylon Revisited", 1931

© М.Пінчевський (перевод с английского), 1978

Источник: Американская новелла. К.: Днепр, 1978. 416 с. - С.: 100-117.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

1

- А где мистер Кэмбелл? - спросил Чарли.

- В Швейцарии. Он болеет, мистер Уэйлс, говорят, дела его плохи.

- Вот как? Жаль. Ну, а Джордж Гардт? - поинтересовался Чарли.

- Вернулся в Америку, устроился на работу.

- Неужели и Нюхальник отправился домой?

- Вряд ли, он сюда недавно наведывался. Во всяком случае, его приятель, мистер Шеффер, в Париже.

Только две фамилии из длинного списка знакомых, которых не видел полтора года. Чарли вырвал из блокнота страницу и записал на нем адрес.

- Если увидите Шеффера, передайте ему вот это,- сказал он.- Здесь адрес моего зятя. Я еще не знаю, в каком отеле остановлюсь.

Правду говоря, его не очень огорчило то, что в Париже почти никого не осталось. Но непривычная тишина, что царила в баре «Ритца», показалась ему почти зловещей. Нет, это уже не американский бар - ни тебе расслабиться, ни забыть, что ты не дома. Он снова стал французским. Эта перемена поразила Чарли уже в тот момент, когда он висел из такси и увидел, что швейцар, который ранее в этой поре не стоял и минутки без дела, болтает с рассыльным у служебного входа.

Идя по коридору, он услышал лишь один истосковавшийся голос из некогда гомінливої женской уборной. Десяток шагов по зеленому коврику от двери до стойки он прошел, глядя, по привычке, просто себя. И, вплоть усевшись за стойкой, опершись погою на металлический обніжок, позволил себе огледітися. Взгляд его встретила только одна пара глаз - из угла на него покосился из-за газеты единственный посетитель. Чарли хотел поговорить со старшим барменом, Полем, который в золотую эпоху процветания приезжал на работу в шикарном, сделанном на заказ лимузине, который он, однако, расчетливо оставлял за квартал от «Ритца». Но сегодня Поль отдыхал на своей загородной вилле, и новости рассказывал Аликс.

- Нет, достаточно,- сказал Чарли.- Я теперь лічу рюмки.

- Это хорошо. Несколько лет назад вы и бутылок не считали,- улыбнулся Аликс.

- С тем покончено,- заверил его Чарли.- Я уже более полтора года держусь.

- Как вам жизнь в Америке? [100]

- Яв Америке последний раз был несколько месяцев назад. Я ведь работаю теперь в Праге - представляю там несколько фирм. В Праге про меня никто ничего не знает.

Аликс усмехнулся.

- А помните мальчишник, которую устроил здесь Джордж Гардт? - сказал Чарли.- Кстати, куда делся Клод Фессенден?

Отвечая, Аликс одернул голос.

- Он в Париже, но сюда больше не заходит. Поль сказал, чтобы и ноги его здесь больше не было. Мистер Фессенден более год пил, завтракал и чуть ли не ежедневно обедал у нас - и все в кредит. Пока набежало тридцать тысяч франков, Поль потребовал, чтобы мистер Фессенден рассчитался, а тот выписал недействительный чек.- Аликс сокрушенно покачал головой.- Не понимаю, я всегда считал его джентльменом. А как его распирало! - Он сложил руки так, словно держал в них большое яблоко.

Чарли глазами понаблюдал за тремя крикливо разодетыми проститутками, что устраивались за столиком под стеной.

«Им все безразлично,- подумал он.- Акции дорожают и обесцениваются, люди, что вчера не имели хлопот, сегодня блуждают без работы, а этим - хоть бы что». Ему захотелось выйти на свежий воздух. Прежде чем рассчитаться, он предложил Аліксові сыграть на эту сумму в кости.

- Вы надолго в Париж, мистер Уэйлс?

- Дней на пять. Я приехал на свидание с дочерью.

- Вот как? У вас есть дочь?

На улице под тихим дождиком, словно сквозь дым, вспыхивали рекламы - огненно-красные, голубые, как пламя газа, бледно-зеленые, словно призраки. Был ранний вечер, в центре бушевал движение, сияли фонарики бистро. На углу бульвара Капуцинок он остановил такси. Площадь Согласия, розовая и величественная, проплыла за окном, они пересекли убрану в строгий камень Сену, и Левобережья вдруг показалось Чарли почти провинцией.

Он велел шоферу завернуть назад и проехать мимо Оперу. Ему хотелось увидеть, как голубые сумерки окутывают пышный фасад, снова представить себе, что несмолкающим мелодичные клаксоны такси - это сурьмы Второй империи. Сторож цеплял замок на раздвижные решетки перед входом в магазин Брентано, а в бистро Дговаля, за невысоким, ровненьким старосветским живой изгородью, все столики были уже заняты. Чарли подумал, что ни разу не был в действительно дешевом парижском ресторане, где обед из пяти блюд с вином стоит четыре с половиной франка, т.е. восемнадцать центов. Подумал - и почему-то пожалел.

Когда они вновь переехали на Левобережье с его, как казалось Чарли, провинциальной тишиной, он сказал себе: «Ты сам виноват в тона, красоты Парижа для тебя не существует. Ты не замечал ничего вокруг и не замечал времени, а дни сливались, перемешивались, и двух лет как будто и не было, и тебя не было, и не осталось ничего». [101]

Ему исполнилось уже тридцать пять лет. Лицо у него было приятное, типично ирландское - живое и подвижное, но с суровой морщинкой над переносицей. Когда он, висившы на улице Палатин, нажал на звонок квартиры, где жил его зять, морщина и стала еще суровее - вплоть сомкнулись брови. От волнения ему замлоїло в животе. Дверь открыла горничная, и из-за ее спеши опрометью выскочила хорошенькая девочка лет девяти, вскрикнула: «Папа!» - и бросилась ему на шею. Извиваясь в его объятиях, словно рыба, она за ухо притянула его голову к себе и притислася щекой к его щеке.

- Моя ласточка,- сказал он.

- Папочка, папочка, папочка, папочка, татупечку!

Она повела его в гостиную, где ждала семья - мальчик и девочка ее возраста, дружинина сестра и ее муж. Чарли поздоровался с Мэрион, не представляя чрезмерной радости, но и без видимой неприязни, а она ответила еще более сдержанно, не скрывая древней недоверия во взгляде, который сразу, правда, перевела на его дочь. Линкольн Питер по-дружески пожал ему руку и коснулся ладонью его плеча.

В гостиной, обставленной с американским комфортом, было тепло. Трое детей чувствовали себя здесь свободно - они играли, прячась друг от друга в закоулках и в коридоре, что вел к другим комнатам. Приближение шести часов - приятной обеденной поры - вчувалось в веселом палахкотінні огня в камине, в чисто французском шуме, который доносился из кухни. Но Чарли не мог расслабиться, на сердце у него лежал камень. Он бы совсем пал духом, если бы не дочь, то и дело подбегала к нему, не выпуская из рук куклы - его подарка.

- Грех жаловаться,- ответил он на Лінкольнове вопрос.- Во многих отраслях там продолжается застой, но у меня дела отличные. Контора просто-таки процветает. Через месяц ко мне приедет из Америки сестра вести хозяйство, потому что сам я уже не справлюсь, все время озабоченный. В прошлом году я заработал больше, чем зарабатывал до банкротства. Понимаете, чехи...

Он хвастался умышленное, но вскоре заметил, что на Лінкольнове лицо набежала тень, и быстренько сменил тему.

- Какие красивые у вас дети - воспитанные, вежливые.

- Онорія у тебя тоже молодца.

Из кухни вернулась Мэрион Питер - высокая женщина с беспокойными, измученными глазами, что потеряла уже свою свежую американскую красоту. А впрочем, Чарли никогда не считал ее красивой и удивлялся, когда при нем вспоминали, какая она была хорошенькая в юности. Они с первой встречи невзлюбили друг друга.

- Ну, как тебе Онорія? - спросила она.

- Вид у нее отличный. И так вигналася за эти десять месяцев! Вообще, малыши все трое выглядят прекрасно.

- Мы уже год не вызвали врача. Какое впечатление произвел на тебя Париж? [102]

- Как-то непривычно, что в нем так мало американцев.

- И слава богу, что мало,- запальчиво сказала Мэрион.- Теперь хоть в магазинах на тебя не смотрят, как на миллионера. Мы тоже набрались бедствия: этот кризис никого не обошел, но теперь жить стало легче.

- А все-таки, что не говори, хорошие то были времена,- проговорил Чарли.- Мы были всемогущи и всевладні, словно короли, словно сказочные короли-чародеи, которым все дано и все дозволено. Сегодня в баре,- он запнулся, поняв, что сказал лишнее,- я не увидел ни одного знакомо го лица.

Она остро взглянула на него.

- Будучи тобой, я бы обходила те бары десятой дорогой.

- Я заглянул туда мимоходом. Теперь я позволяю себе только одну рюмку - ежедневно, но только одну.

- Но со мной ты выпьешь перед обедом? - спросил Линкольн.

- Я позволяю себе только одну рюмку в день, а сегодняшнюю я уже выпил.

- Что же, дай бог, чтобы так оно было и дальше,- сказала Мэрион очень холодно и неприязненно, но Чарли только улыбнулся. Пусть злится, ее нервозность ему лучше, он готов все стерпеть. Он ждал, чтобы они сами заговорили о причине его приезда - причину, хорошо им известную.

За обедом он присматривался к Онорії, пытаясь угадать, в кого она удалась. Если бы только она не унаследовала от обоих родителей того, что их погубило. Желание защитить дочь поднялось горячей волной в груди. Он знал или по крайней мере считал, что знает, как сделать ее жизнь счастливой. Он верил в сильную натуру, и ему хотелось перенестись на целое поколение назад, чтобы у людей той эпохи научиться лелеять целостность натуры как единственную настоящую девственность. Потому что все остальные девственности не выдерживали испытания временем.

Вскоре после обеда он пошел, но не к отелю. Ему интересно было посмотреть на ночной Париж трезвыми, не затуманенными, как прежде, глазами. Он купил билет на откидное сиденье в казино и час просидел, наблюдая арабески шоколадной Жозефины Бейкер.

Затем он медленно зашагал по улице Пигаль на Монмарті. Дождь приутих, перед кабаре на площади Бланш останавливались такси, и из них выходили люди в вечерних костюмах. По площади одиночку и парами прогуливались проститутки, среди прохожих было много негров. Поравнявшись с ярко освещенными дверьми, из которых вихоплювалася музыка, Чарли вдруг остановился - узнал кабак Брикстона, в котором згайнував когда так много времени и денег. За несколько шагов он узнал еще одно кабаре и неосмотрительно заглянул туда. Сразу же оркестр взорвался музыкой, пара профессиональных танцоров вскочила на ноги, а метрдотель бросился к нему с распростертыми объятиями, восклицая: «Ваши друзья вот-вот прибудут, сэр!» Чарли торопливо отскочил от двери. [103]

«Каким же пьяным надо быть, чтобы позариться на такое»,- подумал он.

Ресторан Зелли был закрыт, а окна мрачных дешевых отелей, которые окружали его, не светились. Улица Бланш, однако, сияла огнями; хозяевами здесь были ее жители - шумная французская толпа. «Поэтов грот» исчез, но пасти кафе «Рай» и «Ад» еще зияли, и одна из них даже поглотила у него на глазах жалкую горстку туристов из экскурсионного автобуса - немца, японца и американские супруги, испуганно оглянулись на Чарли.

Вот тебе и Монмартр, «фантастический и неповторимый». Пьянка, игра в разврат на уровне детских игрушек. Чарли вдруг осознал значение слов «бросать на ветер»: ветер подхватывает и развеивает, и ты делаешь из чего-то ничто.

Он вспомнил, как давал тисячофранкові ассигнации оркестрантам, заказывая одну-единственную песенку, как тыкал стофранкові бумажки портье на чай только за то, что тот вызвал такси.

А впрочем, нет, эти деньги шли не на ветер.

Он жертвовал их, не задумываясь, на алтарь судьбы - за право забывать вещи, которые надо помнить вечно и которые теперь он будет помнить вечно, ибо они положили его жену в гроб, а его самого лишили родительских прав.

В ярко освещенной пивной к нему обратилась какая-то женщина. Он заказал для нее яичницу и кофе, а затем, избегая ее призывного взгляда, дал ей двадцятифранкову банкноту, вышел из пивной и, остановив такси, поехал до своего отеля.

2

Он проснулся ясного осеннего утра и, выйдя на улицу, подумал: «Футбольная погода». Вчерашний подавленное настроение прошло без следа, ему хотелось всміхатись всем встречным.

В полдень он сидел напротив Онорії за столиком в «Гран Ватель» - единственном, кажется, ресторане, который не напоминал ему об обеды с шампанским и ленчи, что начинались в два, а заканчивались в туманных, призрачных сумерках, лишенных признаков времени.

- Ну, а овощи? Без овощей разве можно?

- Не можно.

- Тогда выбирай. Здесь есть épinards, chou-fleur*, и морковь, и haricots **.

- Chou-fleur!

- А может, съешь еще что-то овощное?

- Мне на второй завтрак всегда дают что-нибудь одно. Официант делал вид, что ужасно любит детей. [104]

- Qu'elle est la mignonne petitel Elle parle exactement comme une francaise***.

[* Шпинат, цветная капуста (франц.).]

[** Фасоль (франц.).]

[*** Какая милая девочка И Она разговаривает совсем как настоящая француженка (франц.).]

- А что возьмем на десерт? Или, может, потом решим? Официант исчез. Онорія выжидающе посмотрела на отца.

- Куда мы сегодня пойдем?

- Сначала до нашего магазина игрушек на улицу Сен-Оноре - накупим тебе всего, чего пожелаешь. А потом - на варьете в «Ампир».

Поколебавшись, она сказала:

- На варьете - пойдем, а вот до магазина игрушек мне не хочется.

- Почему?

- Ты уже купил мне эту куклу.- Она взяла куклу с собой.- И у меня полно всяких игрушек. А мы теперь не богатые, да?

- Ну, действительно богатыми мы никогда и не были. Но сегодня ты получишь все, что тебе заблагорассудится.

- Ладно,- вздохнула она.

Он не позволял себе баловать дочь, когда о ней заботились ее мать и гувернантка-француженка. Но теперь он более не сдерживал себя и отбросил излишнюю строгость. Он должен быть для нее за отца и за мать одновременно и хотел, чтобы она ничего от него не скрывала.

- Позвольте с вами познакомиться,- важно сказал он.- Меня зовут Чарльз Джей Уэллса, я живу в Праге.

- Ох, папа! - хихикнула она.

- С кем имею честь? - вежливо продолжал он далее.

Она ответила ему в тон, сразу же войдя в роль:

- Меня зовут Онорія Уэллса, я живу в Париже, на улице Палатин.

- Вы женаты?

- Нет, не замужем. Он показал на куклу.

- Но у вас, вижу, есть ребенок, мадам.

Відцуратись ее девочке не хотелось. Она прижала куклу к себе и быстренько придумала:

- Понимаете, я была замужем, но теперь живу сама. Мой муж умер.

Он торопливо спросил:

- А как зовут вашего ребенка?

- Симона. Я ее так назвала в честь моей лучшей школьной приятельницы.

- Мне приятно было узнать, что вы учитесь хорошо.

- В этом месяце я в классе - третья,- похвасталась она.- Элси,- так звали ее сестру,- вплоть восемнадцатая, а Ричард - тот вообще пасет задних. [105]

- Ричард и Элси - хорошие дети, правда?

-- Угу. Ричард лучший, и Элси тоже неплохая. Он осторожно, как бы мимоходом, спросил:

- А из взрослых кто тебе нравится больше - тетя Мэрион или дядя Линкольн?

- Больше все-таки дядя Линкольн.

Он заметил, что люди обращают на нее внимание. Когда они вдвоем вошли в ресторан, со всех сторон слышался шепот: «Волшебная»,- а теперь посетители за соседним столиком довольно бесцеремонно рассматривали ее, словно перед ними была не ребенок, а какая-то экзотический цветок.

- Почему мы не живем вместе? - вдруг спросила она.- Потому что мама умерла?

- Тебе надо жить в Париже, чтобы хорошо выучить французский язык. И папа не мог бы ухаживать тебя так хорошо, как здесь ухаживают.

- А мне уже и не надо очень ухаживать. Я все умею делать сама.

В вестибюле ресторана его окликнули мужчина и женщина.

- Боже, старый Уэллса!

- Здравствуйте, Лоррейн... Привет, Данку.

Перед ним неожиданно предстали призраки давних времен: Данкен Шеффер, приятель по колледжу, и Лоррейн Кворлес, красивая, белокурая тридцатилетняя женщина, одна из тех, что золотой поры три года назад помогала им смешивать недели и месяцы в сплошную хмельную ночь.

- В этом году мой муж не смог приехать,- ответила она на вопрос Чарли.- Мы теперь нищие. А мне сказал: буду отправлять двести долларов в месяц - и живи как знаешь... Это твоя дочурка?

- Возвращайтесь обратно, возьмем столик,- предложил Данкен.

- Не могу.- Чарли радовался, что есть повод отказаться. Когда Лоррейн манила его своей похотливой, хищной красотой, но теперь они жили в разных временных измерениях.

- Так, может, встретимся позже и пообедаем вместе? - сказала она.

- У меня дела. Дай мне свой телефон - я позвоню.

- Чарли, по-моему, ты трезвый,- сказала она, прищуливши глаза.- ей-богу, Данку, он трезвый. Ану щипни его - трезвый он или нет?

Чарли кивком головы показал на Онорію, Лоррейн и Данкен засмеялись.

- Где ты остановился? - спросил Данкен.

Чарли заколебался - ему не хотелось называть им свой отель.

- И еще, собственно, нигде. Лучше давайте я вам позвоню. Мы сейчас едем на варьете в «Ампир».

- Правда? Я тоже хочу! - воскликнула Лоррейн.- Хочу посмотреть на клоунов, и на акробатов, и на жонглеров. Пойдем на варьете, Данку!

- Но мы еще должны уладить некоторые дела,- сказал Чарли. - Так что до встречи в «Ампірі». [106]

- Что ж, ладно, задавако, ладно... До свидания, куколки. - До свидания,- вежливо поклонилась Онорія.

«Лучше бы мы не встречались»,- подумал Чарли. Он понимал, что поразил их своей нормальностью, своей серьезностью, они почувствовали в нем силу, которой им так не хватает, и теперь она будет манить их к нему.

В «Ампірі» он хотел посадить дочь на свое свернутое пальто, но она решительно отказалась. Онорія была уже почти сформировавшаяся личность, со своими привычками и предпочтениями, и Чарли охватывало все большее желание привить ей что-то свое, пока она еще поддается его влиянию. Но на это нужно время.

В антракте они встретились с Данкеном и Лоррейн в фойе, где играл оркестр.

- Выпьем?

- Ладно. Но не у стойки - сядем за столик.

- Образцовый отец!

Невнимательно слушая Лоррейн, Чарли следил за взглядом Онорії - девочка задумчиво осматривалась вокруг. Что она видит, о чем думает?

их взгляды встретились, Онорія улыбнулась.

- Такой вкусный лимонад,- произнесла она.

Что она хотела сказать? Что он надеялся услышать от нее? Потом, когда они в такси возвращались домой, он прижал ее к себе.

- Дорогая, ты вспоминаешь маму?

- Да, иногда вспоминаю,- как-то неуверенно ответила она.

- Я не хочу, чтобы ты его забывала. У тебя есть ее фото?

- Кажется, есть. В тітусі Мэрион наверняка есть. А почему ты хочешь, чтобы я ее не забывала?

- Она тебя очень любила.

- И я ее любила. Они помолчали.

- Папочка, забери меня отсюда,- вдруг вырвалось у нее.

У него радостно екнуло сердце. Именно это он и хотел услышать.

- Разве тебе здесь плохо?

- Нет. Но тебя я люблю сильнее всех, а теперь, когда мамы нет, и ты меня любишь сильнее всех, правда?

- Правда. Но ты не всегда будешь любить меня сильнее всех, сердечко. Вырастешь, встретишь хорошего парня, выйдешь за него замуж и забудешь, что когда-то имела папу.

- Да,- безропотно согласилась она.

Он не зашел с ней в дом. Его здесь ждали в девять, и он хотел прийти сосредоточенным и обновленным, чтобы сказать то, что он имел сказать.

- Когда войдешь, покажись вон в том окне.

- Хорошо. До свидания, папочка-папулечка.

Он постоял на темной улице, пока она, дымящаяся, сияющая, появилась в окне и послала воздушный поцелуй в вечерние сумерки. [107]

3

Они ждали него. Мэрион сидела за столом, накрытым для кофе, одетая в строгое черное платье, которая навевала мысль о трауре. Линкольн ходил из угла в угол - видно, возбужденный только что произнесенной тирадой. Оба не меньше, чем Чарли, хотели перейти к сути дела. Он начал почти сразу:

- Очевидно, вы догадываетесь, почему я приехал к вам, что привело меня в Париж.

Мэрион, нахмурившись, перебирала черные блестящие камешки ожерелья.

- Я очень хочу иметь собственный дом,- продолжал он далее.- И очень хочу, чтобы вместе со мной в том доме жила Онорія. Я благодарен вам за то, что, выполняя волю ее матери, вы приняли ее к себе. Но с тех пор многое изменилось...- Он помедлил с ответом и заговорил еще энергичнее.- Я уже совсем не тот, что был, и я прошу вас пересмотреть все это дело. Три года назад я вел себя таки плохо...

Марион взглянула исподлобья на него.

- ...но с этим покончено. Как я вам говорил, уже более года я ограничиваюсь одной рюмкой на день - и выпиваю ее нарочно, чтобы мысль о выпивке не преследовала меня и не разрасталась в проблему. Вы понимаете, почему я так делаю?

- Нет,- коротко бросила Мэрион. .

- Это, так сказать, трюк, который я разыгрываю сам с собой. Он помогает мне не выходить за рамки.

- Понимаю,- отозвался Линкольн.- Ты доказываешь себе, что тебя не тянет на выпивку.

- Примерно что-то такое. Иногда я забываю выпить. Но стараюсь не забывать. Да и все равно, работа у меня такая, что пить никак нельзя. Мои клиенты не нарадуются мной, а теперь я вызываю из Берлингтона сестру, чтобы была в доме за хозяйку, и я очень, очень хочу, чтобы Онорія жила со мной. Ведь вы знаете, даже когда мы с ее матерью не ладили, на Онорії это никак не сказывалось. Она любит меня, и я уверен, что смогу дать ей все необходимое, и... словом, вы меня поняли. Я жду ваше решение.

Он знал, что теперь его возьмут в работу. Это продлится час или два, и выдержать это будет нелегко, и если он возьмет себя в руки, сохранит позу кающегося грешника, то, может, добьется своего.

«Держись,- велел он себе.- Ты пришел не доказывать свою правоту. Ты пришел, чтобы забрать Онорію».

Линкольн заговорил первый.

- Мы уже месяц решаем это, когда получили твое письмо. Мы полюбили Онорію, она замечательный ребенок и для нас как родная, но речь, конечно, не о том...

Мэрион вдруг перебила его.

- Надолго ты бросил пить, Чарли? - спросила она.

- Надеюсь, на всю жизнь.

- И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? [108]

- Ты же знаешь, что я не перебирал меры, пока работал,- пока мы не приехали сюда развлекаться. А здесь мы с Хелен присоединились к компании...

- Только не надо о Хелен. Не оскверняй ее имя.

Он мрачно посмотрел на Мэрион. Для него так и осталось загадкой, как сестры относились друг к другу, когда Хелен была жива.

- Я пил, собственно, полтора года, с тех пор как мы приехали сюда и до того дня, когда я... слег.

- Полтора года - это не неделя и не месяц.

- Так, не неделю и не месяц,- согласился он.

- Я только выполняю волю Хелен,- сказала Мэрион.- И всегда думаю, что бы она сделала на моем месте. Потому что после той ночи, после того ужасного поступка ты перестал для меня существовать. И этому не поможешь. Она была моей сестрой.

- Да.

- На смертной постели она попросила меня приютить Онорію. Может, если бы ты не лежал тогда в больнице, все сложилось бы иначе.

На это ему нечего было ответить.

- Я вовек не забуду того утра, когда Хелен постучала в мои двери, промокла до рубчика, синяя от холода, и сказала, что ты не впустил ее в дом.

Чарли вцепился пальцами в подлокотники кресла. Сдерживаться было труднее, чем он надеялся,- хотелось взорваться криком, опровергнуть, возразить... Он уже начал сдавленным голосом:

- Той ночью, когда я не уронил ее... Но Мэрион перебила его:

- Только не начинай снова, потому что нервы мои не выдержат. Линкольн заметил:

- Мы відхиляємось от главного. Ты хочешь, чтобы Мэрион официально отказалась опекать Онорію и отдала девочку тебе. Очевидно, для этого она должна решить: можно тебе доверять или нет.

- Я не виню Мэрион,- сказал Чарли.- Но, по-моему, я уже заслужил ее доверие. Пока мы с Хелен жили в Америке, никто про меня слова плохого не мог сказать. Конечно, я могу опять сорваться - от этого никто не застрахован. Но поймите, если мы начнем откладывать это, детство Онорії пройдет без меня, я потеряю и дочь, и надежду на собственный дом.- Он покачал головой.- Онорія просто забудет, что у нее есть отец. Неужели вы этого не понимаете?

- Чего же, понимаю,- сказал Линкольн.

- Почему ты раньше об этом не думал? - спросила Мэрион.

- Почему же не думал. Я думал. Но у нас с Хелен не выходило жизни. А на опекунство я согласился, лежа лежма в больнице, да еще и после известия, что банк мой прогорел и я остался без цента за душой. Кроме того, я готов был пойти на что угодно, чтобы только Гелен полегчало. Но теперь все изменилось. Я не пью, не гуляю, работаю, как черт...

- Прошу тебя при мне не ругаться. [109]

Он растерянно посмотрел на Мэрион. Неприкрытая враждебность звенела в каждом его слове. Она боялась жить, она соорудила из своей боязни непроницаемый мур и разговаривала с Чарли из-за того муру. Этот мелочный выпад был, видимо, следствием какой-то недавней стычки с кухаркой. Нет, нельзя оставлять Онорію в руках человека, который так ненавидит его. Рано или поздно эта ненависть прорвется в случайно брошенном слове, в жесте или просто в выражении лица, прорвется и западет Онорії в душу, навсегда перейдет к ней. Но он не дал воли своим чувствам - и тем получил хоть и небольшую, но все же победу: Линкольн, пристыженный бессмысленным вспышкой жены, шутливо спросил, с каких это пор слово «блин» стало для нее ругательством.

- И еще одно,- сказал Чарли.- Я могу теперь создать ей наилучшие условия. Я выпишу для нее гувернантку из Парижа. В Праге у меня новая квартира...

Он запнулся, поняв свою ошибку. Зачем было подчеркивать, что он снова зарабатывает вдвое больше, чем они.

- Конечно, ты можешь дать ей то, что нам и не снилось,- сказала Мэрион.- Когда ты разбрасывался деньгами, нам приходилось считать каждый франк... Конечно, теперь ты снова возьмешься за свое.

- Нет, я уже научен. Ведь вы знаете - я десять лет работал как черный вол, пока мне не улыбнулась счастье - тогда оно многим улыбалось, но мне особенно. Посыпалось столько денег, что дальше работать было уже вроде и ни к чему, вот я и бросил работу. Но второй раз я таким глупым не буду.

Повисла долгая тишина. Во всех трех нервы были напряжены до предела, и впервые за целый год Чарли захотелось выпить. Он уже не сомневался, что Линкольн готов отдать ему Онорію.

Мэрион вдруг проняла дрожь. Разум подсказывал ей, что Чарли уже крепко стоит на ногах, и, как мать, она не могла не понять его желания; но она с самого начала относилась к нему с предубеждением - ей почему-то не верилось, что сестра будет счастлива с таким мужем, а после той ужасной ночи предубеждение переросло в ненависть. Произошло все в пору ее жизни, когда безнадежность, вызванная болезнями и трудностями, упевнила ее в мнении, что миром заправляет зло и человек человеку - волк.

- Я не могу не думать об этом! - неожиданно вскрикнула она.- Я не знаю, насколько ты виноват в смерти Хелен. Пусть твоя совесть будет тебе судьей.

Боль пронзила его, словно удар электрического тока. Он сам не знал, как усидел на месте, как сдержал крик, что розпирав горло. Держись, приказал он себе. Держись.

- Тихо, тихо,- смущенно проговорил Линкольн.- Я лично никогда не считал, что ты виноват в ее смерти.

- Хелен умерла от болезни сердца,- глухо проговорил Чарли.

- Да, от болезни сердца,- отозвалась Марион, как будто вкладывая в эти слова совсем другое значение.

А потом, опустошенная после взрыва чувств, она увидела все [110] как есть и поняла, что Чарли взял верх. Она взглянула на своего мужа, но не нашла в его глазах поддержки и неожиданно легко, так словно речь шла о какой-то пустяковое дело, сдалась - вскочила на ноги и воскликнула:

- Делай что хочешь! Онорія твой ребенок. Я не имею ни силы, ни нервов сопротивляться тебе. Но если бы речь шла о моей дочери, я бы ее скорее...- Она вовремя сдержалась.- Решайте без меня. Я не могу этого вынести. Мне плохо. Я пойду лягу.

Она стремительно вышла из гостиной. За мгновение Линкольн сказал:

- Мэрион сегодня сама не своя. Ты же знаешь, как она близко принимает все к сердцу.- Он говорил почти прощающим тоном.- Когда женщина заберет себе что в голову...

- Да уж.

- Но все будет в порядке, Чарли. По-моему, она уже поняла, что ты... что тебе можно доверить ребенка. И что мы не имеем больше права стоять между тобой и Онорією.

- Спасибо, Лінкольне.

- Я, пожалуй, пойду гляну, как она там.

- Я уже иду.

Выходя на улицу, он все еще дрожал, но прогулка по улице Бонапарта к набережной успокоила его, а взойдя на мост через Сену, свежую и прозрачную под фонарями, он был уже полон радостного подъема. Потом, в постели в своем номере, он долго не мог заспути. Перед глазами у него стояла Хелен. Хелен, которую он так любил, пока она не начала злоупотреблять его любовью, а он не ответил ей тем же, пока они не порвали свою любовь на куски. Того февральского вечера, что так запал в память Мэрион, ссора назревала исподволь, в течение нескольких часов. Наконец Хелен поскандалила с ним в «Флориде», затем он попытался забрать ее домой, а тогда она за столиком поцеловала того сопляка Вебба - и в истерике наговорила всех тех непростимих вещей. Он вернулся домой сам и, не помня себя от ярости, запер за собой дверь. Откуда было ему знать, что она приедет через час сама, что на улице будет свирепствовать метель и Хелен бродить по улицам в бальных туфельках, напівпритомна после пьяной истерики, способна даже остановить такси? А после того - тяжелое похмелье: чудом избежав воспаление легких, она упала, однако, в самую черную депрессию. Они «помирились», но то был уже начало конца, а Мэрион, свидетель всего того, решила, что ее сестра мучается за недолюдком-мужем, и возненавидела его.

Воспоминания приблизили Хелен к нему, и в светло-сером мягком дымке полусна, что окутал его под утро, он снова услышал ее голос. Она говорила, что он делает все правильно,- Онорія должна жить с ним. Она говорила, что ее радует его поведение и что она теперь спокойна за него. Она говорила еще много чего - много приятного, но разговаривала с ним, сидя в качалке, одетая в белое, й. разговаривая, качалась все быстрее и быстрее, и под конец он уже совсем не понимал ее слов. [111]

4

Он проснулся счастливый. Дверь в мир вновь распахнулись перед ним. Он уже видел себя и Онорію в недалеком будущем, планы и мечты вихрем кружились в его воображении. А потом он погрустнел, вспомнив, как мечтал о будущем вместе с Хелен. Они никогда не думали о смерти... Нет, надо жить в настоящем, жить трудом и любовью. Но с любовью надо быть осторожным - он знал, какой вред отец причиняет дочери, а мать - сыну, отдавая им себя без остатка: потом, в широком мире, ребенок ищет в семье такой же слепой преданности и, не найдя ее, зневірюється и в любви, и в жизни.

День опять выдался ясный и свежий. Чарли посетил Линкольна Питерса в банке, где тот работал, и спросил, может надеяться, что в Прагу вернется вместе с Онорією. Линкольн не видел причин, которые могли бы помешать этому. Правда, сказал он, Мэрион хочет еще на некоторое время оставить опекунские права за собой. Вся эта история ужасно рознервувала ее, поэтому лучше ей не перечить - и ей самой, и всем будет легче, когда она узнает, что последнее слово еще год останется за ней. Чарли согласился - ему в конце концов нужны были не бумажки, а ребенок, которого можно прижать к себе.

Теперь надо было нанять гувернантку. Сидя в мрачной конторе, Чарли разговаривал с дерганой беарнійкою, потом с грудастой бретонской крестьянкой - обоих он и дня не терпел бы в своем доме. Разговор с другими отложил на завтра.

В обеденный церерву он встретился с Линкольном в «Гриффон». Чарли с трудом сдерживал радостное возбуждение.

- Я тебя понимаю: нет ничего дороже родного ребенка,-: заметил Линкольн.- Но и ты пойми Мэрион.

- Она забыла, как я работал семь лет перед тем,- сказал Чарли.- Она помнит только одну ночь.

- Все это не так просто,- Линкольн посомневался, а потом продолжил: - Пока вы с Хелен носились по Европе, транжиря деньги, мы тут еле сводили концы с концами. Процветания нас обошло - из всех ценных бумаг мне достался только страховой полис. Марион считала, что это несправедливо,- ты, мол, и не работаешь, а правдой, деньги сами плывут к тебе.

- Они исчезли так же быстро, как и появились,- сказал Чарли.

- Да, но сколько их осело в карманах официантов, саксофонистов, рассыльных!.. Ну, и пусть. Все то было и сплыло. Праздник закончился. А вспомнил я об этом только для того, чтобы ты знал, какой осадок остался у Мэрион от тех безумных лет. Приходи к нам в шесть, пока Мэрион еще не будет слишком уставшая, и мы обсудим все детали на месте.

Вернувшись в отель, Чарли получил вместе с ключом письма, пересланого пневмопочтой из бара «Ритца», где он позавчера оставил свой адрес для одного знакомого. [112]

«Дорогой Чарли!

Вчера ты вел себя так странно, что я подумала, не обидела тебя чем. Если обидела, то, поверь, без умысла. Но, признаюсь, в Штатах я очень часто вспоминала о тебе и в глубине души надеялась, что мы встретимся во Франции. Разве можно забыть, как мы колобродили той безумной весны, как мы вдвоем украли у мясника трехколесный велосипед и целую ночь катались на нем, и как мы требовали, чтобы нас пустили к президенту, и у тебя на голове были крысы от старого котелка, а в руке вместо стека - коцюбка! Теперь кого не встретишь - все какие-то старые, но я еще совсем не чувствую себя старой. Не могли бы ли мы сегодня увидеться, вспомнить старину? Сегодня у меня с похмелья трещит голова, но это ненадолго. Буду искать тебя в пять в нашем бывшем притоне - в «Рітці».

Преданная тебе Лоррейн»

Первой его реакцией был ужас - неужели он действительно в зрелом возрасте мог украсть трехколесный велосипед и до рассвета катать на нем Лоррейн круг площади Звезды? Теперь это казалось ему кошмаром. Не впустив домой Хелен, он сделал что-то немыслимое, то, чего не делал никогда, но история с велосипедом - господи, таких историй на его счету были сотни! Сколько же надо было пить и казитися, чтобы докотитись до такого безобразия?

Он попытался вспомнить, как относился тогда к Лоррейн. Она манила его. Элен замечала это, но молча терпела. Вчера в ресторане Лоррейн показалась ему підтоптаною и вульгарной. Он совсем не хотел встречаться с ней и мысленно поблагодарил Аліксові за то, что тот сам переслал ему письмо, не назвав Лоррейн его отеля. Как приятно было после этого письма вновь вернуться к мыслям о Онорію, о воскресных прогулках с ней, о том, как он весело будет приветствовать ее утром и ложиться спать, зная, что она рядом, за стеной, дышит одним с ним ночным воздухом...

В пять он остановил такси и по дороге накупил подарков для всех четырех Пітерсів - симпатичную куклу и коробку с оловянными солдатиками для детей, цветы для Мэрион, полдюжины больших льняных платков для Линкольна.

Уже с порога он понял, что Мэрион примирилась с тем, что должно произойти. Она поздоровалась так, как здороваются с родственником - пусть заблудлою овцой, но все-таки родственником, а не зловорожим чужаком. Онорії уже сказали, что она поедет с отцом, и ему приятно было смотреть, как ребенок ведет себя тактично, ничем не выражая радости, что переполняла ее. Когда он посадил ее себе на колени, она прошептала ему на ухо несколько счастливых слов и спросила: «Когда?» - а тогда выскользнула из его рук и побежала играть с детьми.

На несколько минут они с Мэрион остались одни в гостиной, и, вдруг решившись, он сказал: [113]

- Семейные ссоры - страшная вещь. Они не улягають никаким правилам. И их не сравнишь с раной или болью - скорее, они - словно трещины на коже, которые не заживают, потому что просто не хватает живой ткани. Я бы очень хотел, чтобы мы забыли про наши размолвки.

- Некоторые размолвки трудно забываются,- ответила Мэрион.- Тут одно из двух: или ты доверяешь человеку, или нет.

На это он ответа не имел, и она, помолчав, спросила:

- Когда ты хочешь забрать ее?

- Как только подыщу гувернантку. Если удастся, то послезавтра.

- Это невозможно. Я не успею приготовить ее вещи. Раньше как в субботу не получится.

Он покорно согласился. Линкольн вернулся в гостиную и предложил ему выпить.

- Что же, рюмку виски можно,- ответил Чарли.- Мою сегодняшнюю порцию.

В гостиной было тепло - как-то по-семейному тепло и уютно. Дети чувствовали себя хорошо в этом гнезде и не знали под крылышком у родителей ни тревог, ни страха. А родители неустанно заботились о них, предоставляя малейшем их желанию куда большего веса, чем визиту Чарли. Против ложки микстуры, предназначенной для ребенка, все его распри с Мэрион бледнели и уходили на задний план. Нет, о Пітерсів нельзя было сказать, что они скучные и неинтересные люди; просто им трудно жилось, не было когда и председателя подвести. Надо помочь Лінкольнові найти лучшую работу, пока этот банк не засосал его совсем, подумал Чарли.

В прихожей задребезжал звонок. Горничная прошла через гостиную и поспешила по коридору к двери. Звонок нетерпеливо зазвучал снова, дверь открылась, и все трое в гостиной стрепенулись. Линкольн стал так, чтобы видно было коридор, Мэрион встала. Горничная вошла первая, за ней слышались голоса; принадлежали они Данкену Шефферу и Лоррейн Кворлес.

Они были веселы, возбуждены и аж зашлись смехом. На мгновение Чарли остолбенел - как они пронюхали адрес Пітерсів?

- Ай-я-яй! - игриво погрозил пальцем на Чарли Данкен.- Ай-я-яй!

И они снова захохотали. Встревоженный, растерянный Чарли торопливо пожал обоим руки и отрекомендовал их Лінкольнові и Мэрион. Мэрион, не разжимая уст, кивнула, попятилась к камину, где стояла ее дочь, и обняла девочку за плечи.

Медленно вскипая гневом, Чарли ждал, чем они объяснят свое вторжение. Наконец Данкен пьяным голосом торжественно объявил:

- Мы пришли пригласить тебя на обед. Нам с Лоррейн надоела эта игра в кошки-мышки, и мы заявляем, что ты не имеешь права прятаться от нас.

Чарли подошел ближе, будто собираясь грудью вытолкнуть их за дверь. [114]

- К сожалению, я занят. Скажите, где вы будете, и я позвоню вам через полчаса.

И они словно и не слышали его слов. Лоррейн вдруг присела на спинку кресла и, выпучив глаза на Ричарда, воскликнула:

- Ой какое ангелочек! Подойди ко мне, мальчик.

Ричард взглянул на мать и не сдвинулся с места. Лоррейн пожала плечами и повернулась к Чарли:

- Пойдем обедать. Твои родственники не обидятся. Ведь мы с тобой сто лет не виделись. Вспомним древности. Или пак диковинку.

- Я не могу,- остро ответил Чарли.- Вы идите обедайте, а я вам позвоню.

И тогда с неожиданной яростью Лоррейн ответила:

- Ну, ладно, мы пойдем. Только ты, видно, забыл, как появился когда-то ко мне в четыре утра, воплями, что хочешь выпить. Я тебе тогда не отказала. Пойдем, Данку.

Оба медленно поднялись - их запухшие лица покраснели от злости - и, пошатываясь, скрылись в коридоре.

- До свидания,- сказал Чарли, открыв им дверь.

- К собачення! - сказала Лоррейн.

Когда он вернулся в гостиную, Мэрион стояла в той же позе, только второй рукой теперь занимала и сына. Линкольн все еще качал Онорію на руках, как маятника.

- Какое свинство! - взорвался Чарли.- Какое дикое свинство!

Ни Линкольн, ни Мэрион ему не ответили. Он упал в кресло, схватил свою рюмку, снова поставил ее и сказал:

- Какое же неслыханная наглость надо иметь, чтобы, не видя человека два года, вот так взять и...

Он не досказал. Мэрион хрипло, яростно выдохнула «оххх!», крутнулася на каблуках и выбежала из комнаты.

Линкольн осторожно поставил Онорію на пол.

- Айда обедать,- велел он детям, а когда те вышли, обратился к Чарли: - В Мэрион розладнані нервы, она не выдерживает вибраций. А встречи с такими людьми просто валят ее с ног.

- Я же их не приглашал сюда. Они выпытали у кого-то твоя фамилия... Они нарочно...

- Что же, жаль. Нам от этого не легче. Извини, я на минутку... Оставшись в одиночестве, Чарли окаменел в кресле. Он слышал, как

в соседней комнате обедают дети, как они весело переговариваются, забыв уже о сцене между взрослыми. Из другой комнаты до него доносились замедленные голоса, потом звякнул рычаг телефона - кто-то взял трубку,- и Чарли торопливо перешел в другой угол гостиной, чтобы не слышать, о чем будут разговаривать. Вскоре Линкольн вернулся.

- Знаешь, Чарли, нам, видно, сегодня не обедать вместе. Мэрион заболела.

- Она сердится па меня?

- А как ты думаешь? - жестко ответил Линкольн.- С ее здоровьем... [115]

- Ты хочешь сказать, что она теперь не отдаст мне Онорію?

- Не знаю. Твои друзья довели ее до исступления. Позвони мне завтра на службу.

- Пожалуйста, объясни ей: я ни сном ни духом не ведал, что они сунутся сюда. Я возмущен не меньше, чем вы.

- Сейчас я ничего объяснять не могу.

Чарли встал, взял пальто и шляпу и двинулся по коридору к выходу. Потом, вспомнив, вернулся, приоткрыл дверь детской комнаты и сказал каким-то чужим голосом:

- До свидания, дети.

Онорія выскочила из-за стола, подбежала и прижалась к нему.

- До свидания, золотце,- произнес он глухо, а тогда как можно нежнее, словно пытаясь задобрить кого-то, добавил: - До свидания, дорогие дети!

5

Шоферу такси Чарли приказал ехать до «Ритца». Он хотел сорвать злость на Лоррейн и Данкенові, но в баре их не было, а он еще по дороге понял, что скандалом все равно не поможешь. В Пітерсів он так и не пригубил рюмку и теперь заказал виски с содовой. Поль подошел поболтать с ним.

- Ну и времена настали,- грустно пожаловался он.- Мы теперь не имеем и половины того, что имели. Про кого из американцев не спрошу, говорят: обанкротился, если не в первый крах, то в другую. Ваш приятель Джордж Гардт, говорят, потерял все до последнего цента. Вы вернулись в Штаты?

- Нет, я теперь работаю в Праге.

- Кто-то мне говорил, что кризис и вышла боком.

- Мне вышел боком бум, а не кризис.

- Слишком рисковали?

- Можно и так сказать.

Воспоминания о ту пору вновь обступили его, словно призраки: люди, с которыми они знакомились, плывя в Европу; люди, не умеющие добавлять трехзначные числа, не умели даже выразить простейшей мысли. Человечек, с которым Хелен согласилась пойти танцевать в корабельном ресторане и который пригласил ее к себе в кровать, как только они отошли от столика; женщины и девушки, истерические алкоголички и наркоманки, которых насильно выставляли за дверь...

...И мужчины, запирали двери своих домов перед носом жен, хоть на улице падал снег, потому что в двадцать девятом году снег был ненастоящий. Если тебе хотелось, чтобы это был не снег, а нечто другое, ты платил деньги, и выходило по-твоему.

Он подошел к телефону и набрал номер Пітерсів. Трубку взял Линкольн.

- Извини, это опять я. Скажи мне откровенно: Мэрион передумала? [116]

- Мэрион больна,- с нажимом ответил Линкольн.- Конечно, ты здесь не виноват, но теперь разговоры об этом могут совсем его доконать. Видно, тебе придется потерпеть еще полгода. Пусть Мэрион немного оправится. Я не хочу снова рисковать ее здоровьем.

- Ясно.

- Жаль, что так вышло, Чарли.

Он вернулся к своему столику. Его рюмка была пуста, но в ответ на вопросительный взгляд Аликса он покачал головой. Что же, более в Париже делать нечего. Единственное разве накупить подарков для Онорії. Завтра он купит для нее целую машину подарков. Он сердито подумал, что это в конечном итоге только деньги - а кому он не раздавал денег...

- Нет, достаточно,- сказал он другому официанту.- Сколько с меня? Пройдет время, и он вновь вернется сюда. Ведь не могут они заставить его расплачиваться вечно. Но он тосковал за своим ребенком, и никакая надежда не могла заглушить той тоски. Он был уже не молод, не в том возрасте, когда можно жить одними надеждами и мечтами. И он знал наверняка: Гелен не обрекла бы его на такое страшное одиночество.

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Фрэнсис Скотт Фицджеральд Возвращения в Вавилон Перевод Мара Пінчевського

СОДЕРЖАНИЕ

1. Фрэнсис Скотт Фицджеральд Возвращения в Вавилон Перевод Мара Пінчевського

На предыдущую