lybs.ru
Народ рождает вождя, вождь порождает нацию. / Андрей Коваль


Книга: Даниель Дефо. Жизнь и необычные и удивительные приключения Робинзона Крузо


Даниель Дефо. Жизнь и необычные и удивительные приключения Робинзона Крузо

© D.Defoe, Robinson Crusoe

© Перевод ?

Источник: Д.Дефо. Робинзон Крузо. К.: Котигорошко, 1993. 248 с. - С.: 5-6. [Текст почему-то не поделен на разделы]

Сканирование и корректура: SK (), 2004

http:///texts/defoe__robinson_crusoe__ua.htm

Родился я в 1632 году в городе Йорке в зажиточной семье иностранного происхождения. Отец мой, по фамилии Крейцнер, был родом из Бремена и поселился сначала в Гуллі. Торговлей он приобрел большого достатка и, покинув торговать, переехал в Йорк. Там он вступил в брак с моей матерью, родственников которого звали Робинзон - семья, очень уважаемый в той местности. Поэтому-то меня первое звали Робинзон Крейцнер, но, через обычное для Англии уродования иноязычных слов, нас зовут теперь - да мы и сами так зовем себя и пишем нашу фамилию - Крузо; так именно всегда звали меня и мои знакомые.

У меня было два старших брата. Один был подполковником английского пехотного полка во Фландрии, которым ранее командовал знаменитый полковник Локгарт; он погиб в сражении с испанцами под Дюнкерком. Что случилось со вторым моим братом, об этом я знаю не больше, чем мой отец или мать знали о моей судьбе.

За то что я был третьим сыном и не был обучен никакого ремесла, моя голова очень рано начала наполняться беспорядочными мыслями. Отец мой, на то время очень старый, дал мне достаточное образование вообще могли дать домашнее воспитание и городская школа - и назначил меня изучать право. Меня, однако, могло удовлетворить только ремесло моряка, и мой наклон к нему так крепко сопротивлялся отцовской воли, даже его приказам и просьбам и уговорам матери и друзей, что, казалось, в этом наклоне было что-то роковое, что толкало меня к нищей жизни, которое суждено мне.

Мой отец, умный и уважаемый человек, догадывался о моих проделках и серьезно и убедительно розраджував меня. Однажды утром он позвал меня в свою комнату, к которой приковала его подагра, и начал горячо упрекать мне по этому поводу. Он спросил, какие другие причины, кроме простого наклона к путешествиям, побуждают меня покинуть отчий дом и родную страну, где я легко вышел бы в люди и усердием и трудом увеличил бы свой достаток и жил бы в богатстве и досуге.

Он сказал, что отечество бросают в погоне за приключениями или те, кому нечего терять, или честолюбці [9] , что хотят еще увеличить свои богатства и вславитись, приступая к делам, которые выходят за рамки обыденного существования. И все эти вещи или слишком высокие, или слишком низкие для меня. Мое же место - середина, и именно то, что можно назвать высшей ступенью среднего состояния; как он убедился из своего долгосрочного опыта, это самое лучшее положение в мире и больше всего подходит к человеческому счастью. Оно не знает нищеты и лишений, тяжкого труда и страданий низших слоев человечества, не збаламучене пышностью, роскошью, гонором и зависти высших слоев. Насколько приятное такое жизнь, сказал он, я могу видеть уже из того, что все, кто живет в других условиях, завидуют ему. Часто сами короли жалуются на горькую участь рожденных для великих действительно жалеют, что судьба не поставила их между двумя крайностями - нуждой и величием. А умный человек ставит такое жизнь за образец истинного счастья, когда молит не давать ей ни бедности, ни богатства.

Он уговаривал меня взвесить это, потому что, говорил он, я всегда буду видеть, что все беды распределены между высшими и низшими слоями общества. А среднее состояние имеет меньше горя и не переживает таких лишений, как высшая и низшая часть человечества. Даже телесных и духовных недугов, как естественного следствия своего быта, они лишены больше, чем те, у кого болезни есть следствие пороков, роскоши и излишества, с одной стороны, и тяжелого труда, лишений, плохого или недостаточного питания - с другой. Среднее состояние предназначен для всяких радостей и добродетелей. Мир и достаток всегда к услугам этого состояния. Умеренность, сдержанность, спокойствие, здоровье, общество, разные приятные развлечения и утехи - благословение, свойственное этому среднему состоянию. Люди среднего сословия тихо и ровно проходят свой жизненный путь и спокойно сходят с нее, не обременяя себя ни физическим, ни умственным трудом; не продаются в рабство ради куска хлеба; не мучают себя исканиями выхода из затруднительного положения, которое лишает душу покоя, а тело - отдыха; не сохнут от зависти и не сгорают на тайном огне честолюбия. Среди благоприятных условий тихо они направляются жизненной дорогой, сознательно заживающие сладости жизни без примеси горечи, чувствуя себя счастливыми и ежедневным опытом учась познавать это все глубже.

После этого он настойчиво, но очень мягко начал просить меня оставить детские выдумки и не кидаться [10] в объятия несчастий, от которых, казалось, меня мало оборонить положение моей семьи в мире. Мне не надо работать ради куска хлеба; отец позаботился бы обо мне и вывел меня на тот путь, который он только что советовал мне избрать. А если бы я не нашел себе счастья и судьбы в мире, то это было бы мое обездоленность или моя оплошность. Он говорил также, что, предостерегая меня от шага, который, по его мнению, не принесет мне ничего, кроме вреда, он выполняет свой долг и снимает с себя всякую ответственность. Одно слово, отец обещал сделать мне много чего хорошего, когда бы я остался дома и жил, как он мне советовал, и сказал, что не приложит руки к моей скорби, поощряя меня к отъезду. Кончая, он напомнил мне, как пример, о моего старшего брата, которого он тоже истово уговаривал не принимать участия в Нидерландской войне, но не мог ничего поделать - юношеские желания возбудили брата бежать в армии, где его и убили. И хотя, сказал отец, он никогда не перестанет молиться за меня, а однако решительно заявляет, что если я сделаю этот безумный шаг, бог не благословит меня. В будущем у меня будет достаточно досуга поразмышлять над тем, как я пренебрег его советом, но тогда, возможно, не будет никого, кто помог бы мне исправить ошибку.

Я заметил, что во время последней части его речи, действительно пророческой (хотя, я думаю, отец мой и сам этого не знал), обильные слезы текли у старика по лицу, особенно когда он вспомнил про моего убитого брата. А когда он говорил, что для меня наступит время раскаяния, но не будет кому помочь мне, отец от волнения увірвав язык и объяснил, что его сердце полно до краев и что он не может сказать мне больше нечего.

Эти слова глубоко тронули меня, как тронули бы каждого, и я решил не думать более об отъезде в чужие края, а остаться дома, как желал того отец мой. И ба! Вскоре все это розвіялось, как дым, и, чтобы избежать лишних и назойливых уговоров моего отца, я через несколько недель после этого решил убежать от него совсем. Однако я не торопился так, как подсказывал мне первый пыл, а выбрал время, когда моя мать, казалось, была в лучшем, чем обычно, настроении, и сказал ей, что меня так охватило желание увидеть мир, что я никогда не смогу взяться как следует к работе и довести ее до конца. Пусть лучше отец отпустит меня по доброй воле, а не заставляет обойтись без его разрешения. Ведь мне теперь восемнадцать лет. Поздно уже начинать [11] учиться какому-то ремеслу или делаться писарем у нотаря. Я уверен, что если бы я и сделал это, то никогда не смог бы прослужить до конца и убежал бы от своего патрона в море. А когда мать уговорит отца отпустить меня в далекое путешествие и путешествие мне не понравится., то, возвратившись домой, я больше уже никуда не поеду и двойным старанием наверстаю упущенное время. Моя просьба очень рассердило мать. Она сказала, что зря разговаривать об этом с отцом, что он очень хорошо знает, что именно полезно для меня, и не даст согласия ни на что, вредно для меня. Сама же она удивлялась, как мог я думать о таких вещах после разговора с отцом, что, как ей известно, так доброжелательно и ласково обращался со мной. В конце концов, мол, когда я хочу погубить себя, то ничто мне не поможет. Но я могу быть уверен, что никогда не достану их согласия на это. Она совсем не хочет способствовать моей гибели, и я никогда не смогу сказать, что моя мать потакала мне в том, почему отец сопротивлялся.

Хоть моя мать и отказалась клопотатись обо мне перед отцом, однако, как я узнал позже, она пересказала ему весь наш разговор, и отец, очень обеспокоен, вздохнув, сказал ей: «Парень мог бы быть счастлив, оставшись на родине, а когда он направится к чужим краям, то будет самой жалкой, несчастнейшим существом, которая когда-либо рождалась на свет. Нет, я не могу согласиться на это». Только примерно через год после этого я вырвался на волю, даром что все время упрямо не обращал внимания на все предложения заняться какой-нибудь работы и часто упрекал отцу и матери за их решительное отрицание моего известного им естественного наклона. И вот, будучи однажды в Гуллі, куда я заехал случайно, на этот раз без мысли о побеге, я встретился с одним приятелем, что собирался плыть в Лондон на корабле своего отца, и тот начал уговаривать меня поехать с ним, пользуясь обычной у моряков приманкой,- он говорил, что путешествие ничего мне не будет стоить. Следовательно, без спросу ни у отца, ни у матери, не уведомив их ни одним словом и оставив их самих узнавать о мой поступок, не испросив ни родительского, ни божьего благословения, не взвесив ни обстоятельств, ни последствий, в недобрый час, 1 сентября 1651 года, сел на корабль моего приятеля, который направлялся в Лондон. Никогда, пожалуй, скитания молодых искателей приключений не начинались [12] так рано и не продолжались так долго, как мои. Не успел корабль выйти из устья Гамбера, как подул ветер и на море поднялись страшные волны. Я никогда перед этим не бывал на море, а потому мое тело неописуемо знесилилось и душа ужаснулась. Я теперь начал серьезно задумываться над тем, что делал, и над тем, как справедливо наказывали меня небо за то, что я так некрасиво покинул родительский дом, нарушив свои обязанности. Все добрые советы моих старых, слезы отца, мольбы матери встали в моей памяти, и совесть, что тогда еще не очерствело так, как впоследствии, строго докоряло мне за пренебрежение родительскими советами и за нарушение моих обязанностей перед богом и отцом.

Тем временем ветер все крепчал и волна поднялась очень высокая, хоть и не такая, как я много раз видел позже увидел за несколько дней; но и этого было достаточно для молодого моряка, совсем не знакомого с бурями. От каждой волны я ждал, что она поглотит нас, и каждый раз, когда корабль падал вниз - в омут или в пустоту,- я уже не надеялся вынырнуть. В этой агонии я много раз решил и клялся, что, когда бог в этот раз спасет мне жизнь и нога моя снова ступит на сушу, я немедленно вернусь к отцу и никогда, пока жив, не сяду снова на корабль. Я клялся всегда слушать его и никогда больше не натыкаться на такие приключения. Только теперь я понял, как справедливо хвалил мой отец среднее состояние; как выгодно прожил он свою жизнь, не зная ни бурь на море, ни забот на берегу. Одно слово, я решил вернуться домой, как настоящий раскаявшийся блудный сын.

Эти здравомыслящие и трезвые мысли снувалися в моей голове все время, пока свирепствовала буря, и немного после того. Но второго дня ветер начал ущухати, волнение вгамувалось, и я стал понемногу привыкать к морю. Весь этот день, однако, у меня был очень серьезный настрой, и я еще не совсем оправился от морской болезни; но в конце дня розгодинилось, ветер стих, и упал тихий, волшебный вечер. Солнце село при ясном небе; так же сошло оно и второго дня, и ясное море, при полном или почти полном безветрии, все залито солнечным сиянием, представляло собой великолепное зрелище, какого я никогда еще не видел.

Я хорошо выспался ночью, и моя морская болезнь прошла. Я был веселый и удивленно поглядывал на море, которое, еще только вчера лютое и страшное, так скоро могло вгамуватись [13] и убрать такого замечательного вида. Под это время, словно нарочно, чтобы разрушить мои добрые намерения, ко мне подошел мой приятель подбил меня ехать вместе с ним, и, похлопав меня по плечу, сказал:

- Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь? Закладаюсь, что ты испугался вчера, когда подул ветерок.

- Ты зовешь это ветерок? - сказал я.- Ведь то была страшная буря.

- Буря? Вот дурак! - ответил он.- Ты зовешь это бурей? Дай нам хорошо судно и больше пространства, и мы такого шквала и не заметим. Ты еще не привык к морю, Боб. Пойдем сварим себе пунша и забудем про все. Видишь, какая очаровательная час?

Чтобы сократить эту печальную часть моего повествования, скажу просто, что дальше все пошло, как обычно бывает у моряков: сварили пунш, я захмелел и в чаду той ночи потопил все свое раскаяние, все горькие размышления над прошлым и все добрые планы на будущее. Одно слово, как только море успокоился и после бури наступила тишина, как только улеглись мои взбудораженные чувства, как только прошел страх быть поглощенным волнами и мысли потекли старым руслом, так я сразу забыл все клятвы, все обещания, что давал себе во время опасности. Правда, порой случался на меня размышление и серьезные мысли начинали возвращаться назад, но я гнал их прочь от себя, боролся с ними, как с приступом болезни, потому что я считал это за болезнь и с помощью пьянства и веселого общества преодолел их. Через пять или шесть дней я одержал над своей совестью такую победу, которой только может желать себе юноша, решился не обращать на нее никакого внимания. Но я должен был испытать еще одного тяжелого экзамена. Провидение, как и всегда в таких случаях, хотело отобрать у меня последнее оправдание; и действительно, если в этот раз я не понял, что это оно спасло меня, то дальнейшая происшествие было столь знаменательное, что и самый отъявленный негодяй из нашего экипажа увидел бы в ней и угрозу, и милость божью вместе.

На шестой день после нашего выхода в море мы пришли на Иармуфский рейд. Ветер после шторма был все время противный и слабый, и поэтому мы продвигались очень медленно. Здесь мы были вынуждены бросить якорь и простояли при противном, а именно юго-западном, ветре семь или восемь дней; а в течение этого времени до этого рейда, где суда обычно ждут ходового ветра, чтобы войти в Темзу, прошло из Ньюкасла много кораблей.

Мы, однако, не стояли бы так долго и поднялись бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж и дней через четыре или пять не подул еще крепче. А впрочем, Иармуфский рейд считался такой же надежной стоянкой, как и гавань, якоря и канаты у нас были хорошие, поэтому наши люди совсем не обращали внимания на опасность и коротали свой досуг между отдыхом и развлечениями, как это обычно бывает на море. Но на восьмой день утром ветер посвежел, и мы использовали все рабочие руки, чтобы убрать стеньги и закрепить все нужное, чтобы судно могло держаться на рейде. В полдень поднялась большая волна и корабль начало так качать, что несколько раз он зачерпнул боком воды, принял на себя несколько волн и раз или два мы думали, что нас сорвало с якоря. Тогда капитан приказал бросить запасной якорь, и таким образом мы держались против ветра на двух якорях, попустивши канаты до конца.

Тем временем поднялся страшный ветер. Теперь я уже видел ужас и удивление даже на лицах моряков. Несколько раз сам каштан, проходя мимо меня, вполголоса бормотал: «Господи, помилуй нас! Мы все погибнем! Мы пропали!» Однако он пристально ухаживал своего корабля. Переполох сперва огорошил меня: я неподвижно лежал в своей каюте внизу и поэтому не могу описать своего настроения. Мне трудно было вернуться к предыдущим покаянных мыслей после того, как я так решительно и откровенно отверг их. Мне казалось, что ужас смерти прошло навсегда и что эта буря окончится ничем, как и первая. Когда сам капитан, проходя мимо меня, как я только что сказал, пробормотал, что все мы погибнем, я страшно перепугался. Я вышел из своей каюты на палубу. Никогда не видел я такой зловещей картины: по морю ходили огромные валы с гору высотой и три или четыре минуты переворачивались на нас. Когда я смог лучше разглядеть, я не увидел вокруг себя ничего, кроме ужаса. На двух тяжело нагруженных кораблях, что стояли поблизости, обрубили все мачты. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле от нас, ушел на дно. Еще два судна сорвало с якорей и вынесло с рейда в море на волю ветров, ибо на одном из них уже не было мачт. Легкие суда держались лучше, потому что были более подвижные, но двое или трое из них тоже унесло в море, и они промчались мимо нас с одним лишь кормовым парусом.

Вечером помощник капитана и боцман подступили к [15] капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень не хотелось делать этого, но боцман стал доказывать, что, когда фок-мачту оставить, судно затонет, и он согласился. Когда срубили фок-мачту, грот-мачта ослабла и начала так раскачивать судно, что пришлось срубить и ее и тем совсем очистить палубу.

Легко представить себе, что я тогда переживал, будучи еще новаком в морском деле и так перепугавшись перед тем небольшого волнения. И если бы по такому долгому времени я смог передать свои тогдашние мысли, я сказал бы, что мои предыдущие зловещие призвістки и то, что я опять вернулся к своим первоначальным проклятых химер, пугало меня в десять раз больше, чем сама смерть. Это, и еще страх перед бурей, доводило меня до такого состояния, что описать его нельзя никакими словами. Но худшее было еще впереди. Буря свирепствовала и так далее, что, по словам самих моряков, им никогда не случалось видеть ничего подобного. Судно у нас было крепкое, но перегружено, и поэтому глубоко сидело в воде и очень гойдалось, а моряки поминутно кричали, что мы осідаємо в воду. Некоторое время это было мое счастье, что я не знал значения слова «оседать», пока не спросил об этом. Шторм был бешеный, и я увидел то, что можно видеть нечасто - капитан, боцман и еще несколько человек, вразливіших от остальных, молились, ежеминутно ожидая гибели корабля. Среди ночи, в дополнение к всех наших страданий, один из матросов, спустившись в трюм поглядеть, все ли в порядке, крикнул, что появилась течь, а второй сообщил, что в трюме воды на четыре фута. Всех позвали к помпе. Когда я услышал этот призыв, мне показалось, что сердце мое остановилось, и я упал навзничь на кровать, на которой сидел в каюте. Но матросы растолкали меня, говоря, что до сих пор я был ни к чему, а теперь могу работать, как и все. Я встал, подошел к помпе и искренне взялся труда. Тем временем несколько грузовых судов, не сумев устоять против ветра, снялись с якорей и вышли в море. Заметив их, когда они проходили мимо нас, капитан приказал дать пушечный выстрел, как сигнал опасности. Не поняв значение того выстрела, я подумал, что судно наше разбилось или вообще произошло что-то ужасное. Одно слово, я перепугался так, что потерял сознание. Но в то время каждый заботился лишь о собственной жизни, никто не обратил на меня внимания и не поинтересовался узнать, что случилось со мною. Другой матрос стал на мое место и оттолкнул меня ногой, думая, [16] что я мертв. Прошло немало времени, пока я пришел к памяти.

Мы работали дальше, а вода в трюме поднималась все. Видно было, что корабль утонет, и хоть шторм начинал понемногу стихать, все же не было надежды, что судно сможет продержатись на воде, пока мы войдем в гавань, и капитан стрелял из пушки, сигнализируя о бедствии. Легкое судно, что стояло спереди нас, решил помочь нам, спустив шлюпку. С большой опасностью для себя шлюпка приблизилась к нам, но ни мы не могли сесть в нее, ни она - пристать к борту нашего корабля, хотя люди гребли изо всех сил, рискуючи своей жизнью для нашего спасения. Наши люди бросили им канат с буем, попустивши его на большую длину. После многих тщетных усилий им удалось поймать конец каната. Мы притащили их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку. Нечего было и думать о том, чтобы добраться до их судна. Все согласились плыть по ветру и только гребли, чтобы приблизиться к берегу. Наш капитан обещал заплатить за шлюпку ее владельцу, когда бы она разбилась о берег. Итак, отчасти по ветру, отчасти гребя, мы направлялись на север, в направлении к Вінтертон-Несса.

Не прошло и четверти часа, как мы отплыли от нашего корабля, а он уже начал погружаться в воду; тогда я впервые понял, что значит, когда корабль «оседает». Должен признаться, что, услышав крики матросов о гибели судна, я почти не имел силы взглянуть на него, потому что с того момента, как спустился, или, лучше сказать, когда меня бросили в шлюпку, мое сердце будто замерло от мыслей о лихих приключениях, которые ждали меня.

Пока люди напряженно гребли, направляя шлюпку к берегу, мы могли видеть (потому что каждый раз, как шлюпку подбрасывало волной, нам видно было берег), что там бегало много людей, готовясь помочь нам, когда мы подойдем ближе. И мы продвигались медленно и достигли земли, только пройдя Вінтертонський маяк, где круг Кромера берег поворачивает на запад и где его выступления немного сдерживали силу ветра. Здесь мы пристали и не без больших трудностей, но все невредимые выбрались на берег и пошли пешком до Ярмута, где к нам отнеслись очень сочувственно, как к людям, терпящим бедствие. Город дал нам хорошее помещение, а частные лица - купцы и судовладельцы - дали нам достаточно денег, чтобы доехать до Лондона или до Гулля, куда кто хотел. [17]

Если бы мне пришло тогда на ум вернуться к Гулля и до родительского дома, я был бы счастлив, а мой отец, подобно тому как это рассказывается в евангельской притче, заколол бы для меня теленка теленка, потому что, услышав, что корабль, с которым я выехал, утонул на Ярмутському рейде, он только спустя долгое время узнал, что я не погиб.

И моя злая судьба толкала меня вперед с настойчивостью, которой нельзя было сопротивляться; и хоть не раз я слышал трезвый голос разума, что звал меня вернуться домой, мне не хватало силы на это. Я не знаю, как это назвать, и не буду уверять, что какое-то тайное повеление толкает нас навстречу нашей собственной гибели, даже когда мы видим ее перед собой и идем к ней с открытыми глазами. Сама только моя несчастливая судьба, от которой я не имел силы убежать, заставило меня сопротивляться тихим уговорам моего рассудка и пренебречь две явные предостережения, посланные мне во время первой попытки.

Сын владельца нашего корабля, мой приятель, который ранее помог мне закалиться, был теперь уже не такой отважный, как я. Впервые заговорил он со мной в Ярмуті через два или три дня, потому что в городе нас устроили на отдельных квартирах. Я увидел, что тон его изменился. В очень мрачном настроении, качая головой, спросил он меня, как я себя чувствую. Объяснив своему отцу, кто я такой, он рассказал, что я пустился в это путешествие на попытку, намереваясь поехать дальше. Отец его обратился ко мне озабоченным тоном:

- Вам, молодой человек, никогда не следует пускаться в море. Вы должны учесть то, что постигло вас, как на определенную и наглядную признак того, что с вас никогда не будет моряка.

- Почему, сэр? - сказал я.- Разве вы тоже никогда больше не выйдете в море?

- Это другое дело,- ответил он.- Это моя специальность и, значит, мой долг, а вы пустились в море на попытку. Итак, небо дало вам отведать того, чего вы должны ожидать, если будете стоять на своем. Может, все это случилось с нами через вас, как на фарсійському корабли через иону. Пожалуйста,- говорил он далее,- скажите, кто вы и что именно впечатлило вас отправиться в море?

Тогда я рассказал ему немного о себе. Едва я кончил, как он страшно взволновался: [18]

- Чем я провинился,- вскрикнул он,- что эта заброшенная богом человек попал на мой корабль? Даже за тысячу фунтов не соглашусь я ступить с вами на одно судно. . .

Конечно, все это было сказано в сердцах и под влиянием недавней потере, но в своем гневе он зашел дальше, чем имел на то право. Позже еін говорил со мной очень серьезно, уговаривал вернуться к отцу и не искушать провидение себе на гибель. Он говорил, что я должен видеть в этом перст божий.

- А если, молодой человек,- кончил он,- вы не вернетесь, то, верьте, куда бы вы не поехали, везде вас будут преследовать несчастья и неудачи, пока не сбудутся слова вашего отца.

Вскоре мы расстались; я не мог подобрать ему ответа, не видел его больше, а куда он уехал - не знаю. Что касается меня, то, имея в кармане немного денег, я отправился в Лондон по суше. И там, и по дороге я часто боролся с собой и колебался, не зная, какой образ жизни выбрать - вернуться домой, а снова пуститься в море.

Относительно поворота домой, то стыд заглушал самые доводы моего разума; мне сейчас же представлялось, как с меня будут смеяться все наши соседи и как мне стыдно будет взглянуть в глаза не только родителям, но и чужим людям. Потом я часто наблюдал, непоследовательная и неразумная человеческая природа, особенно в молодости. Она отвергает соображения, которыми следовало бы руководствоваться. Люди стыдятся не греха, а раскаяния; стыдятся не поступков, за которые их справедливо можно назвать безумцами, а стесняются исправлений, которые, собственно, только и дают право считать их за умных людей.

В таком состоянии находился я какое-то время, не зная, с чего взяться и как мне жить дальше. Мне не хотелось и думать о повороте домой; и пока я колебался, воспоминания о беде, что я претерпел, сглаживались. Вместе с ними ослабевал и так слабый голос рассудка, что побудил меня вернуться к отцу. Наконец я совсем забыл об этом и начал мечтать о новом путешествии.

Та же самая губительная сила, что побудила меня сбежать из родительского дома, натхнула у меня бессмысленную и необмірковану жажду богатства, так крепко втокмачила мне в голову эти мечты, что я был глух ко всем добрых советов, уговоров и даже до родительского запрета; [19] та же самая сила, говорю я, какая бы она не была, толкнула меня к берегам Африки, или, как говорят наши моряки, «в рейс до Гвинеи».

Большим моим несчастьем было то, что во всех этих приключениях я не нанимался на судно матросом: Мне, правда, пришлось бы тогда работать немного тяжелее, чем обычно, но вместе с тем я научился бы обязанностям моряка и через некоторое время мог бы сделаться штурманом или помощником капитана, когда не самим капитаном; но такова уж была моя судьба - выбирать худшее. Так сделал я и теперь, потому что, имея всегда в кармане деньги, а на плечах приличный наряд, я входил на судно как джентльмен и поэтому не имел там никаких обязанностей и ничего не учился.

С первых же шагов мне повезло попасть в Лондоне в хорошее общество, а это не часто случается с такими развращенными юношами, которым я был, потому что дьявол никогда не упускает случая наставить им как можно раньше свою ловушку. И не так было со мною. Я сразу познакомился с капитаном одного судна, которое недавно ходил к берегам Гвинеи; а что капитану повезло, то он решил вирядитись туда снова. Он полюбил мое общество, потому что я был тогда довольно приятным собеседником. Узнав, что я мечтаю увидеть мир, он предложил мне поехать вместе с ним, сказав, что это мне ничего не будет стоить и что я буду его застольным товарищем, а когда повезу туда что-нибудь с собой, то все деньги, которые я наторгую, будут мои и я еще буду иметь с того добрый выгоду.

Я принял это предложение и, очень подружившись с этим капитаном, человеком честным и искренним, пустился с ним в путешествие, взяв с собой небольшой груз, на котором, благодаря некорисливості моего друга капитана, заработал немало денег Я повез на сорок фунтов стерлингов различных игрушек и безделушек, которых мне посоветовал накупить капитан. Эти сорок фунтов я собрал с помощью своих родственников, полистувавшнся с ними; они, наверное, и уговорили моего отца, или, вернее, мою мать, дать мне эту небольшую сумму для моей первой попытки.

Это была единственная, на мой взгляд, удачная поездка, и то благодаря некорисливості и честности моего друга капитана, под чьим руководством я, кроме того, приобрел немало знаний из математики и из правил навигации, научился вести корабельный журнал, делать наблюдения и вообще [20]узнал много такого, что необходимо знать моряку. Ему было приятно учить меня, а мне - учиться. Словом, за время этого путешествия я сделался моряком и купцом: за свой товар я наторговал пять фунтов девять унций золотого песку, а за него, возвратившись в Лондон, получил почти триста фунтов стерлингов. Это наполнило меня честолюбивыми мечтами, которые впоследствии окончательно погубили меня.

А впрочем, и во время этого путешествия мне выпало немало неудач, а главное, я слишком жаркий климат все время болел жестокую морскую лихорадку, присущей тропикам, ибо побережье, где мы больше всего торговали, лежит между экватором и пятнадцатым градусом северной широты.

Теперь я стал настоящим гвинейским купцом, а поскольку мой друг капитан, вернувшись домой, на большое мое несчастье умер, то я решил снова вирядитись в такое же путешествие и сел на то же самое судно, которым командовал теперь помощник умершего капитана. Это была самая несчастная путешествие, которое когда-либо отбывала человек. Правда, я взял с собой меньше чем сто фунтов стерлингов из приобретенного мной капитала, отдав двести фунтов на хранение вдове моего покойного друга. Она распорядилась ими очень добросовестно, но во время этого путешествия меня постигло страшное бедствие. Во-первых, как-то на рассвете на наш корабль, что шел именно на Канарские острова или, вернее, между Канарскими островами и африканским континентом, неожиданно напал турецкий корсар из Сале. Он погнался за нами под всеми парусами. Мы, чтобы спастись, в свою очередь поставили столько парусов, сколько могли выдержать наши реи и мачты, но, видя, что разбойник догоняет и за несколько часов неминуемо настигнет нас, приготовились к бою. Корабль наш имел двенадцать, а корсар восемнадцать пушек. Около третьего часа дня он догнал нас, но по ошибке, вместо подойти с кормы, подошел с борта. Мы навели на него восемь пушек и дали залп. Тогда он отошел дальше, ответив на наш огонь не только пушечными, но и рушничними выстрелами что-то из двух сот стрельцов, которых он имел на борту. У нас никого не задело, и все наши люди остались в рядах. Он приготовился к новому нападению, а мы к новой обороны. Подойдя к нам, на этот раз с другого борта, он взял нас на абордаж. Человек с шестьдесят ворвалось к нам на палубу и первым делом начали резать и рубить паруса [2!] и снасти. Мы встретили их ружейным огнем, копьями и ручными гранатами и дважды освобождали от них нашу палубу. Однако наш корабль на то время был уже негодный, трое из наших людей были убиты, а восемь ранены. Чтобы сократить эту печальную часть моего рассказа, я сразу же скажу, что нас заставили сдаться и, как пленников, отвезли в Сале, морской порт, принадлежащий маврам.

Повели себя со мной не так ужасно, как я предполагал сначала. Меня не отвели, как остальных наших людей, в глубь страны, ко двору султана, ибо капитан разбойничьего корабля принял меня как свою собственную добычу невольником,- ведь я был молод, ловок и мог хорошо работать. Эта странная перемена участи, что превратила меня из купца на нищего раба, просто раздавила меня, и я вспомнил отцовское предсказание о том, какой я буду несчастен и как некому будет облегчить мое положение. Предсказание это, думал я, свершилось как раз теперь, когда само небо наказало меня и я безвозвратно погиб. Ах! мои несчастья только начинались, как это будет видно из дальнейшего повествования.

Мой новый хозяин или господин взял меня к своему дому, и я надеялся, что, исходя опять в море, он заберет и меня. Я верил, что рано или поздно его поймает какой-нибудь испанский или португальский корабль и я снова вернусь на волю. И мои надежды скоро развеялись: отплыв, он оставил меня присматривать его небольшой садик и делать всякую черную работу, которая всегда приходится рабам; а когда он вернулся из своего плавания домой, то приказал мне ночевать в каюте и ухаживать судно.

Там я думал только о побеге и придумывал попытки осуществить ее, но не нашел ни одной, которая бы давала мне хоть маленькую надежду на успех. Потому что мне не на кого было звіритись и я не знал никого, кто бы смог убежать со мной, потому что там не было ни одного англичанина, ирландца или шотландца, так что за два года, хоть я и часто тешился мечтами о свободе, я не нашел никакого подходящего случая осуществить их.

Только после двух лет представилась необычная возможность, что опять заставило меня подумать о попытке вырваться на волю. Как-то мой господин сидел дома дольше, чем обычно, и, как я слышал, из-за нехватки денег не посылал никуда своего судна. В такое время он обычно раз или два в неделю, а хорошей погоды и чаще, брал корабельный лодку и выезжал на рейд рыбачить. Для таких [22] поездок он брал гребцами меня и молодого мавра, и мы развлекали его, как умели. Я показал себя таким ловким в рыболовстве, что он часто посылал меня вместе с одним своим родственником, взрослым мавром и мальчиком Мареском, как они звали его, наловить рыбы на обед.

Одного тихого утра, когда мы вышли по рыбу, поднялся такой густой туман, что мы потеряли берег из глаз, хотя от нас до него не было и полторы мили. Мы гребли наугад, гребли весь день и следующую ночь, а когда настало раек, оказалось, что мы выплыли в чистое море, вместо подойти к берегу, от которого теперь были не менее чем за шесть миль. Наконец, мы добулись-таки домой, хоть и не без трудностей и опасности, потому что утром поднялся довольно свежий ветер, и хорошо виголодавшись.

Наученный этим приключением, наш хозяин решил быть впредь осмотрительнее и, имея в себе баркас с нашего английского корабля, заявил, что никогда больше не уедет рыбачить без компаса и припасу. Корабельном тесляреві, тоже невольнику-англичанину, он приказал построить в средней части баркаса, так, как на барже, небольшую рубку или каюту. Сзади нее оставалось место для одного моряка, который будет руководить стерном и орудуватиме гротом, а впереди - место для одного или двух, чтобы ставить и сворачивать остальные парусов, из которых кливер приходился над крышей каюты. Она была низенькая и очень уютная, и в ней можно было спать хозяину и одному или двум невольникам и поставить стол и несколько ящиков для бутылок с напитками, для хлеба, риса и кофе.

Мы часто ходили рыбачить на этом баркасе, а что я был расторопный рыбалкой, то хозяин никогда не выезжал без меня. Случилось, что он как-то собрался покататься и порыбачить на этом баркасе с двумя-тремя уважаемыми маврами. В эту поездку он собирался очень тщательно и еще вечером отослал на баркас много больше припасу, чем обычно. Он приказал мне взять три ружья с порохом и дробью, что были у него на корабле, ибо они намеревались не только порыбачить, но и поохотиться.

Я сделал все, как он приказывал, и второго утра ждал на чисто вымытых баркасе, с поднятыми вымпелами и флагом, готовом для приема гостей. Вскоре хозяин пришел сам и сказал, что его гости отказались [23] ехать, потому что какие-то дела неожиданно стали им препятствовать. Мне, маврові и мальчику он велел, как обычно, выйти в море, чтобы наловить рыбы на ужин ему и друзьям и сейчас же привезти ее домой. Я по слушался.

В ту минуту в моей голове снова промелькнула моя давнишняя мысль об избавлении... Теперь я имел маленькое судно и, как только хозяин ушел, начал готовиться - но не рыбачить, а отправиться в путешествие, хотя не только не знал, а даже и не думал, куда идти. Всякая путь была хорошая для меня, чтобы только ею можно было убежать.

Сначала я должен был убедить мавра, что нам надо запастись едой, потому мы не в праве рассчитывать на хозяйский хлеб. Тот согласился и принес на баркас большую корзину с сухарями и три кувшины пресной воды. Я знал, где стоит у хозяина ящик с бутылками (захваченными, как это было видно по этикеткам, на каком-то английском корабле) и, пока мавр возился на берегу, переправил их на баркас и поставил в шкафчик, так, будто они еще раньше были приготовлены для хозяина. Я также принес большую комок воска - фунтов пятьдесят весом, мешок пряжи, топор, пилу и молоток. Все это впоследствии стало нам хорошую службу, особенно воск, из которого мы делали свечи. Я придумал еще одну штуку, на которую по простоте душевной попался мавр. Его имя было Измаил, а звали его Малые или Моли. Я сказал ему:

- Моли, на баркасе у нас есть ружья нашего хозяина: ты не мог бы раздобыть немного пороха и дроби? Может, мы подстрелили бы несколько алькамі (птица, подобная наших куликов), я знаю, что хозяин держит порох и дробь на корабле.

- Ладно, я принесу,- ответил он и принес большую кожаную сумку с порохом фунтов на полтора, если не больше, вторую - с дробью, фунтов пять или шесть весом; он принес также и пуль - и все это сложил в баркас. Кроме того, в господаревій каюте я нашел еще немного пороху, который я пересыпал в одну из больших бутылок, что были в ящике, перелив из нее перед тем остатки вина в другую бутылку. Призапасши так все нужное для путешествия, мы вышли из гавани рыбачить. В сторожевой башне у входа в гавань, знали, кто мы, и не обратили на нас внимания. Отойдя от берега не дальше, чем на милю, мы свернули парус и начали рыбачить. Ветер дул северо-восточный, что совсем не соответствовало моим желаниям, [24] ибо, если бы он дул с юга, я наверное мог бы доплыть до берегов Испании или по крайней мере достичь Кадікса. Однако, решил я, откуда бы не дул ветер, мне надо убежать из этого ужасного места, сдавшись на милость судьбы. Порыбачив некоторое время и ничего не поймав - когда у меня бралась рыба, я не вытаскивал удочки, чтобы мавр ничего не видел,- я сказал ему:

- Здесь ничего не получится. Хозяин будет злиться. Нам надо отойти дальше.

Не по дозревая подвоха с моей стороны, он не возражал и, будучи на носу баркаса, поставил паруса. Я был у руля и направлял баркас дальше в открытое море, а когда он отошел еще мили на три, остановил его, будто для того, чтобы рыбачить. Тогда, передав кормило мальчику, я подошел к мавра сзади, наклонился, вдруг схватил его за поясницу и выбросил за борт. Он сейчас же вынырнул, потому что плавал языков пробка, и вкрик начал умолять забрать его на баркас, обещав поехать со мной хоть на край света. Он плыл так быстро, что скоро догнал бы меня, потому что ветра почти совсем не было. Тогда я пошел в каюту и, принеся одну из ружей, нацелился в него и сказал, что не сделаю ему никакого вреда, когда он даст мне покой.

- Ты,- сказал я,- хорошо плаваешь; на море тихо, плыви себе к берегу, я тебя не трону. А когда ты підпливеш до баркаса, я прострелю тебе голову, потому что твердо решил вернуть себе свободу.

Тогда он повернул к берегу и, наверное, будучи отличным пловцом, счастливо добрался до суши.

Я мог бы утопить мальчика, а мавра взять с собой, но положиться на мавра нельзя было ни в коем случае. Когда он отплыл, я обернулся к мальчику, которого звали Ксурі, и сказал ему:

- Ксурі, если ты будешь ходить меня, я сделаю из тебя значительную человека, а когда ты не погладишь своего лица в знак верности мне (то есть не присягнешся бородой Магомета и его отца), то я и тебя брошу в море.

Мальчик улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, и ответил так искренне, что я не мог ему не поверить. Он поклялся не предавать меня и ехать со мной хоть на край света.

Пока мавр не исчез с моих глаз, я направлялся в открытое море, подчас против ветра, чтобы о нас думали, будто мы идем до Гибралтарского пролива (как, очевидно, [25] подумала бы каждый разумный человек). Кто же действительно мог предположить, что мы поплывем на юг, к тем варварским берегам, где целые толпы негров на своих лодках окружили и убили бы нас, где, как только мы ступили на землю, нас пожрали бы хищные звери или еще безжалостнее дикие существа в образе человеческом?

Но, как только начало смеркаться, я изменил курс и стал управлять на юг, уклоняясь немного на восток, чтобы не слишком удаляться от берега. Благодаря довольно свежем ветре и спокойном море мы шли так хорошо, что на другой день в три часа, когда впервые перед нами показалась земля, оказались не менее как за полтораста миль к югу от Салем, далеко за пределами владений марокканского султана и всех остальных тамошних властителей, ибо мы не видели ни одного человека.

Я набрался такого страху у мавров и так боялся снова попасть им в руки, что не хотел ни останавливаться, ни приставать к берегу, ни бросать якорь. Ветер был благоприятный пять дней, после чего изменился и подул на юг. По моим соображениям, если за нами и гнались, то, не здогнавши до этого времени, должны были отказаться от погоны Итак, я решился подойти к берегу и бросил якорь в устье какой-то маленькой речки. Что это была за речка, где она протекает, в какой стране, у какого племени и под какой широтой - я не знал. Я не видел и не хотел видеть людей; мне надо было только добыть пресной воды. Мы вошли в бухту под вечер и решили смерком добраться вплавь где берега и осмотреть местность. И как только стемнело, мы услыхали с берега такие ужасные звуки, такой неистовый рев, лай и вой диких зверей, что бедный мальчик чуть не умер от страху и стал упрашивать меня не сходить на берег, пока не рассветет.

- Ладно, Ксурі,- ответил я ему,- но днем мы, может, увидим людей, от которых нам придется еще хуже, чем от львов.

- А мы стреляй ружье,-сказал он, смеясь,- они убегай.

Такой английского языка Ксурі научился, разговаривая с невольниками-англичанами. Я был рад, что вижу мальчика веселым и, чтобы поддержать в нем бодрость, дал ему стакан вина из хозяйского ларца. Его совет, в конце концов, была неплохая, и я согласился. Мы бросили якорь и простояли всю ночь тихо. Говорю «тихо» потому, что мы совсем не спали, потому что часа через два-три после того, как мы бросили якорь, на берегу появились огромные [26] животные (мы не знали, как они называются) разных пород. Они подходили к самой воде, бросались в нее, плескались и бурхались, желая, как видно, відсвіжитись, и при том так противно визжали, ревели и выли, как я не слышал никогда.

Ксурі был ужасно испуган, так же, как и я, но мы оба еще больше испугались, когда услышали, что одно из этих страховищ плывет до нашего баркаса. Мы не видели его, но по тому, как оно відсапувалось и пирхало, могли сделать вывод, что это была лютая животное огромного размера. Ксурі твердил, что это лев. Возможно, так оно и было; бедный мальчик кричал, чтобы мы подняли якорь и плыли отсюда.

- Нет, Ксурі,- сказал я,- мы только попустимо наш канат с буем и уйдем дальше в море. Они не смогут погнатись туда за нами.

Только я сказал это, как увидел неизвестного зверя на расстоянии длины двух весел от баркаса, и это, сказать правду, поразило меня. Я сразу же бросился в каюту и, принеся ружье, выстрелил в него, после чего зверь повернул назад и поплыл к берегу.

Нельзя описать, какой страшный рев тг! вой розляглось на берегу и дальше на суше, после того как прозвучал мой выстрел. Мне это дало некоторое основание полагать, что эти животные никогда раньше не слышали такого звука. Я убедился, что нам нечего и думать высадиться на берег ночью, а можно будет встать днем-это уже другой вопрос. Попасть в руки дикарей было так же плохо, как и попасть в когти львов или тигров; по крайней мере, опасность от этого была для нас не меньше.

Так или иначе, здесь или в другом месте, а нам надо было сойти на берег по воду, потому что у нас на баркасе ее не было уже ни пинты. А когда и где сходить - был новый вопрос. Ксурі сказал, что, когда я пущу его с кувшином на берег, он найдет воду и принесет мне. Я спросил его, почему пойдет он, а не я, и почему бы ему не остаться в баркасе. Мальчик ответил с такой искренностью, что я полюбил его навсегда. Он сказал:

- Если придут дикари, они съедят меня, а вы останетесь.

- Ладно, Ксурі,- ответил я,- мы пойдем вместе, а когда придут дикари, мы убьем их, они не съедят ни тебя, ни меня.

Я дал мальчику поесть сухарей и выпить глоток вина [27] с уже упомянутой хозяйской ящика. Затем мы подтянули баркас к берегу и перешли туда вброд, взяв с собой только оружие и два кувшины для воды.

Я не хотел слишком удаляться от берега, чтобы не спускать баркаса с глаз, боясь, чтобы по реке, за водой, не спустились к нам в своих лодках дикари,- и мальчик, заметив низинку примерно за милю от берега, отправился туда с кувшином. Вдруг я увидел, что он бежит назад. Я подумал, что за ним гонится дикарь или что он испугался какого-то хищника, и бросился ему на помощь; но, подбежав ближе, увидел, что на плечах у него что-то висит. Это он забил зверька, похожего на нашего зайца, но не такого цвета и с длинными ногами. Мы обрадовались этому, потому что его мясо было очень вкусное. И еще более радостным было известие о том, что Ксурі нашел пресную воду и не видел дикарей.

Позже оказалось, что нам совсем не надо было так клопотатись про воду: в той же самой речке, где мы стояли, только немного повыше, вода во время отлива была совсем пресная, ибо приток заходил в реку не очень далеко. Итак, набрав наши кувшины, мы устроили пир из забитого зайца и приготовились ехать дальше, не найдя в этой местности никаких следов человека.

Я был уже в этих краях, и мне было известно, что Канарские острова и острова Зеленого Мыса лежат недалеко от суши. Но, не имея приборов для наблюдений, я не мог определить, на какой широте мы находимся, и не знал точно, или, вернее, не мог вспомнить, на какой широте лежат эти острова. Я не знал, где их искать и когда именно вернуть в открытое море, чтобы направиться к ним; иначе я легко нашел бы какой-нибудь из островов. Я надеялся, что, плывя под берегом, я добудуся к той части страны, где англичане ведут торговлю, встречу какое-нибудь из их торговых судов, и оно заберет нас обоих.

По моим расчетам, место, где мы стояли, должно лежать между владениями марокканского султана и страной негров, пустынной и заселенной лишь дикими зверями. Боясь мавров, негры покинули ее и передвинулись дальше на юг, а мавры не собирались поселиться здесь из-за неплодородности почвы. Но скорее всего, что и те и другие покинули ее через множество тигров, львов, леопардов и других хищников, которые водились там. Итак, мавры используют этот край только для охоты, на которое выбираются целыми армиями в две или три тысячи человек. Не удивительно, что на протяжении почти ста миль мы видели днем лишь пустынную, безлюдную местность, а ночью не слышали ничего, кроме лая и рева диких зверей.

Раз или два днем мне показалось, будто я вижу Тенеріфський пик, высшую верховину горы Тенерифе на Канарских островах. Я намеревался выйти в море, надеясь добраться до нее; но, когда я это попробовал дважды, противный ветер и слишком высокие для моего судна волны заставили меня повернуть назад, и я решил придерживаться своего предыдущего плана и плыть вдоль берега.

Покинув это место, я еще несколько раз пришлось приставать к берегу, чтобы набрать воды. Как-то утром мы бросили якорь под защитой довольно высокого холма и ждали полного прилива, что уже начинался, чтобы подойти еще ближе к берегу; Ксурі, зіркіший от меня, позвал тихо, что для нас лучше будет отойти от берега. «Вон там, край холмика,-сказал он,- лежит ужасное страшилище и крепко спит». Я посмотрел, куда он показывал, и действительно увидел кошмар. Это был огромный лев, который лежал на склоне берега в тени холма, что нависал над ним.

- Ксурі,- сказал я,- ступай на берег и убей его. Мальчик испуганно взглянул на меня и сказал:

- Чтобы я убей? И он глотай одним ртом.

Он хотел сказать: одним глотком. Я ничего не ответил ему и приказал лишь не двигаться. Взяв самую большую ружье, почти такого же калибра, как мушкет, я зарядил его двумя кусками свинца и немалым количеством пороха; во вторую я заложил две большие пули, а в третье (у нас было три ружья) - пять меньших. Взяв первое ружье и нацелив зверю в голову, я выстрелил, но он лежал, прикрыв морду лапой, поэтому заряд попал ему в лапу, перебив кость над коленом. Рикаючи, зверь вскочил, и, услышав боль в перебитій лапе, сразу же упал, потом снова поднялся на трех лапах и издал такой жуткий рев, которого я не слышал отродясь. Немного удивлен тем, что не попал ему в голову, я немедленно взял второе ружье и, хоть зверь начал ковылять прочь от берега, снова выстрелил и попал ему в голову; с удовольствием увидел, что лев упал и, тихо ревя, лежит, борясь со смертью. Здесь Ксурі распалился и стал просить, чтобы я пустил его на берег.

- Ладно, иди,- согласился я.

Мальчик прыгнул в воду и, взяв небольшую ружье [29] в одну руку, поплыл, работая второй, до берега. Приблизившись к зверю, он приставил дуло ружья ему в уши, выстрелил еще раз и таким образом забил его окончательно.

То была хорошая дичь, но несъедобная, и я очень сожалел, что мы потратили впустую три заряды на животное, которая была нам ни к чему. Ксурі же, сказав, что хочет кое-чем попользоваться из нее, вернулся на баркас и попросил у меня топор.

- Зачем, Ксурі? - спросил я.

- Мой руби ему председатель,- ответил тот.

Однако отрубить голову Ксурі не смог, а отрубил только лапу и принес ее с собой; то была огромная лапа.

Мне пришло в голову, что львиная шкура, так или так, может показаться нам, и я решил ободрать хищника, если смогу. Мы с Ксурі пошли на работу. Ксурі в этом деле был сильнее меня, потому что я не знал хорошо, как до нее взяться. Эта работа отняла у нас целый день, но наконец шкура была снята. Мы растянули ее на крыше нашей каюты; дней за два солнце просушило ее, и впоследствии она правила мне за постель.

После этой остановки мы десять или двенадцать дней направлялись на юг, ощаджуючи наши припасы, что очень заметно уменьшались, и сходили на берег лишь достать пресной воды. Я намеревался добраться до реки Гамбии или Сенегала, то есть до любого пункта недалеко от Зеленого Мыса, где можно было встретить европейское судно. Я знал, что, не стрінувши его, я не спроможусь определить, какого курса мне ходить, и мне придется либо разыскивать острова, или погибнуть здесь среди негров. Я знал, что все европейские суда, плывя к берегам Гвинеи, в Бразилию или в Ост-Индии, проходят мимо Зеленого Мыса или мимо островов. Одно слово, я рискував всей своей судьбой: я должен был встретить какое-нибудь судно или же погибнуть.

Осуществляя это намерение в течение почти десяти дней, я заметил, что это побережье заселено. В двух или трех местах, проплывая мимо, мы видели людей, которые стояли на берегу и смотрели на нас. Мы могли заметить также, что они были совсем черные и голые. Однажды я хотел было встать к ним на берег, но Ксурі, мой лучший советчик, сказал мне: «Не ходите, не ходите!» Однако я начал справлять баркас ближе к берегу, чтобы можно было разговаривать с ними, и увидел, что они побежали [30] берегом вслед за мной. Оружие, как а поверил была только у одного из них, что имел в руках длинную, тонкую палку, которую Ксурі назвал копьем и сказал, что дикари бросают его очень далеко и очень метко. Итак, я держался как можно дальше и розмрвляв с ними жестами, показывая, главным образом, что нам нужна еда. Они, с своей стороны, начали показывать, чтобы я остановил баркас, и тогда они принесут мне еду. Как только я спустил парус и лег в дрейф, как двое чернокожих побежали куда-то, и менее чем через полчаса принесли два куска вяленого мяса и немного какого-то зерна, что растет в их местности. Мы не знали, что это было за мясо и какое зерно, но согласились все это принять. И тут возник новый вопрос - как забрать к себе эти вещи. Я боялся высадиться на берег к дикарям, а они не меньше боялись нас. Наконец они нашли выход, безопасный для обеих сторон, потому что принесли все на берег, положили на землю и, отойдя в сторону, стояли так, пока мы не перенесли все на баркас, а потом снова возвратились на то же самое место.

Мы жестами поблагодарили им, ибо не имели чем заплатить. Но в ту же минуту произошло происшествие, что дала нам возможность сделать им большую услугу. Не успели мы отойти от берега, как с гор выбежали две огромные звери и, гонясь друг за другом (как нам казалось), бросились к берегу. Был ли это самец, что преследовал самку, они играли друг с другом, а грызлись - этого мы не могли разобрать, как не могли бы и сказать, то было обычное в тех краях явление, а исключительное. Пожалуй, последнее правдивее; ибо, во-первых, хищные звери редко показываются днем, а во-вторых, мы заметили, что люди на берегу, а особенно женщины, ужасно испугались. Только человек, имевший в руке копье или дротик, остался на месте, остальные же пустилась наутек. Однако звери бежали к морю, не проявляя желания напасть на негров. Они бросились в воду и начали плавать, будто прибежали сюда развлечься. Наконец один из них подплыл К баркаса ближе, чем я надеялся, но я был готов к этому, - поспешно зарядил ружье и приказал Ксурі зарядить две другие. Едва он подплыл на ружейный выстрел, как я выстрелил и попал ему в самую голову. В ту же минуту зверь нырнул в воду, но вскоре снова появился на поверхности и начал то погружаться, то выныривать, будто соревнуясь со смертью, как оно действительно и было. Он поплыл к берегу, но от смертельной раны и борьбы с водой сдох именно перед тем, как выбраться на сухое.

Нельзя выразить, как удивились бедные туземцы, услышав звук и увидев огонь выстрела из моего ружья. Некоторые из них чуть не умер от испуга и упал на землю, словно мертвый. Но увидев, что зверь погрузился в воду, а я делаю знаки подойти ближе, они приободрились и вошли в воду, чтобы вытащить зверя. Я нашел его по пятнам крови на воде и, зашморгнувши его веревкой, перебросил конец ее неграм, а те вытащили его на берег. Оказалось, что это леопард редкой породы, с пятнистой шкурой необычайной красоты. Негры уважительно подняли вверх руки, не понимая, чем я забил его.

Второй зверь, испуганный звуком и огнем выстрела, выскочил на берег и побежал прямо в горы, откуда оба они появились. Издали я не мог рассмотреть, что это был за зверь. Заметив, что неграм хочется отведать мяса этого зверя, я захотел сделать так, будто они получили его от меня в подарок. Я знаками показал им, что они могут взять труп, и они искренне поблагодарили меня. Они немедленно приступили к работе и без ножей, орудуя только заостренными кусочками дерева, оббілували мертвого зверя так быстро и ловко, как мы не сделали бы этого и ножом. Негры предложили мне мяса, но я отказался, показывая, что дарю его им, и знаками попросил себе только шкуру, которую они охотно отдали мне. Кроме того, они принесли мне еще много провизии, и я взял ее, хоть и не знал, что это была за еда. Дальше я жестами попросил у них воды: простерши один из наших кувшинов, я опрокинул его вверх дном, показывая, что он пуст и что его надо наполнить. Они сразу же крикнули что-то своим: пришли две женщины и принесли огромную сосуд из глины, обожженной, видимо, на солнце. Сосуд они поставили, как и первое, на землю, а я послал Ксурі на берег с моими кувшинами, и он наполнил все три водой. Женщины были совсем голые, как и мужчины.

Имея теперь запас корни, зерна и воды, я покинул гостеприимных негров и в течение еще одиннадцати дней плыл в том же направлении, не приближаясь к берегу пока миль за двенадцать-пятнадцать спереди не увидел узкой полосы земли, которая выступала далеко в море море было тихое, я держался далеко от берега, чтобы до браться до мыса. Наконец, минуя его, я выразительное [32] увидел миль за шесть от берега со стороны моря вторую полосу земли и почти с полной уверенностью решил, что первая полоса был Зеленый Мыс, а вторая - острова Зеленого Мыса. Но в нк было очень далеко, и я не знал, что делать, потому что понимал, что, когда меня настигнет свежий ветер, я, пожалуй, не доплыву ни до Мыса, ни до островов.

Задумавшись над этим вопросом, я сошел в каюту и сел. Круг стерна тем временем оставался Ксурі. Вдруг он вскрикнул: «Хозяин, хозяин! Корабль! Паруса!» Глупый парень до смерти перепугался, представив себе, что это, видимо, один из кораблей нашего хозяина, посланный догнать нас. И я знал, что мы убежали далеко от них и что с этой стороны опасность нам не грозит. Выбежав из каюты, я сразу же не только увидел корабль, но и разобрал, что это было португальское судно, которое, видимо, направлялось к берегам Гвинеи за неграми. Однако, присмотревшись внимательнее и убедившись, что судно идет в другом направлении и не собирается приближаться к берегу, я поставил паруса и повернул в открытое море, решив сделать все, чтобы только знестися с ним.

К сожалению, я скоро увидел, что даже под всеми парусами не успею подойти к нему и он минует нас раньше, чем я спроможусь просигнализировать ему. Однако я развернул все паруса и начал уже терять надежду догнать корабль, когда, увидев меня, кажется, в подзорную трубу, там подумали, что это европейский лодка с какого-то разбитого судна, и свернули часть парусов, чтобы дать мне возможность приблизиться. Это подбодрило меня, и, имея на баркасе флаг нашего бывшего хозяина, я начал махать им в знак несчастья и выстрелил из ружья. Мне сказали потом, что видели только дым от выстрела, но самого выстрела не слышали. Корабль лег в дрейф и ждал меня. Примерно за три часа я причалил к нему.

Меня спросили, кто я, португальском, испанском и французском языках, но я не понимал ни одного из них. Наконец со мной заговорил шотландский матрос. Я ответил ему, что я англичанин и сбежал из рабства от салеських мавров. Тогда меня пригласили на корабль и очень ласково приняли там со всем моим добром.

Каждый поймет, как я несказанно обрадовался, потому что считал, что освободился из моего нищего и почти безнадежного положения. Я сразу же предложил капитану [33] все свое добро в награду за мое освобождение, но он великодушно отказался, сказав, что ничего не возьмет и отдаст мне все в целости, когда мы приплывем в Бразилию.

- Я спас вам жизнь,- сказал он,- и хотел бы только, чтобы и мне его когда-то так же спасли; потому такое и со мною всегда может случиться. Кроме того, мы же завезем вас в Бразилию, а это не близко от вашей родины; вы погибли бы с голода, если бы я забрал у вас ваше добро. Для чего же тогда я вас спасал? Нет, нет,- добавил он,- я довезу вас, сеньор інглесе (господин англичанину), в Бразилии бесплатно, а этих вещей вам станет там на пропитание и на переезд домой.

Будучи милосердным ко мне в своих обещаниях, он был еще и очень добросовестным в исполнении их. Он запретил матросам касаться моего добра, взял его под свой уход, и дал мне точное описание его, чтобы я мог получить назад все свои вещи, не исключая и трех кувшинов.

Относительно моего баркаса, то капитан, очень присмотрев его, сказал, что хочет купить его для корабля, и спросил, сколько я возьму за него. Я ответил, что он вел себя со мной так великодушно, что я ни в коем случае не буду назначать цены за баркас и вполне покладусь на него. Тогда он сказал, что даст письменное обязательство уплатить мне в Бразилии восемьдесят «вісьмериків»(1), а когда, по приезду туда, мне предложат больше, то и он даст больше. Кроме того, он предложил мне шестьдесят «вісьмериків» за Ксурі. Я не хотел брать этих денег не потому, что боялся отдать Ксурі капитану, а потому, что мне жаль было продавать волю бедного парня, который так преданно помогал мне обрести свою волю. Когда я изложил все эти соображения капитану, он признал их справедливость, но посоветовал не отказываться от сделки, говоря, что выдаст мальчику обязательство отпустить его на волю через десять лет, если тот примет христианскую веру. Ксурі сказал, что он сам хочет перейти к нему, и я отдал его капитану.

(1) Вісьмерик - так называлась испанская серебряная монета достоинством в восемь реалов (денежная единица, которая тоже была в обращении в Бразилии).

Мы доехали до Бразилии счастливо и после двадцятидвохденного плавания вошли в бухту Тодос-лос-Сантос, то бухту Всех Святых. Итак, я еще раз спасся [34] из самого жалкого положения, в которое в любой момент может попасть человек. Теперь мне надо было подумать, что делать дальше.

Я никогда не забуду, как великодушно поступил со мной капитан. Он не захотел ничего взять с меня за проезд, дал мне двадцать дукатов за леопардовую шкуру и сорок за львиную, что были у меня на баркасе, и приказал вернуть мне все, что было моего на корабле. Он купил у меня все, что я согласился продать, в том числе и ящик с бутылками, две из моих ружей и часть воска, оставшиеся которого я потратил на свечи. Словом, за весь свой груз я выручил двести двадцать «вісьмериків» и с этим капиталом сошел на берег Бразилии. Вскоре капитан ввел меня в дом такого же хорошего и честного человека, как и он сам. То был владелец, как они говорят «engenho», то есть сахарной плантации с сахарозаводом. Я прожил у него довольно долго, благодаря чему познакомился с культурой сахарного тростника и производством сахара. Видя, как хорошо живется плантаторам и как быстро они богатеют, я решил поклопотатись о разрешении поселиться здесь окончательно и самому сделаться плантатором. Вместе с тем я пытался добрать способа получить из Лондона деньги, которые там скрывались для меня. Когда мне посчастливилось достать документы о бразильское подданство, я на все свои деньги купил участок необработанной земли и начал составлять план своей будущей плантации и усадьбы, согласовывая его с размером капитала, который я должен был получить из Англии.

Книга: Даниель Дефо. Жизнь и необычные и удивительные приключения Робинзона Крузо

СОДЕРЖАНИЕ

1. Даниель Дефо. Жизнь и необычные и удивительные приключения Робинзона Крузо
2. У меня был сосед, португалец из Лиссабона, но англичанин...
3. Но вот на правом берегу я увидел небольшую залив и направил к...
4. Прежде всего, как я сказал, я сделал себе стол и стул,...
5. 16 июня. Нашел на берегу огромную черепаху. Это была...
6. Все это время я не соблюдал воскресенье. Сначала у меня не было...
7. Это заставило меня задуматься над тем, как разложить огонь, чтобы...
8. Шестого ноября, на шестом году моего царствования, или, когда...
9. Такие рассуждения окончательно убедили меня, что дьявол здесь ни к...
10. В таком настроении, я находился с год. Все это время я был такой...
11. После этого я взошел на корабль. Первое, что я там увидел, были...
12. На другой день, вернувшись с ним к своему жилью, я начал думать, куда...
13. - Нет, нет. Пятница сказал бы там им всем: живите хорошее, молитесь...
14. Здесь мы снова попали в тупик и не знали, что делать дальше....
15. Пока происходило все это, я отправил Пятницу и помощника капитана...
16. Как только закончилась вся эта церемония и я приказал отнести...
17. Итак, все мы с нашим проводником 15 ноября выехали из Памплоны....

На предыдущую