lybs.ru
Жену свою любите, но не давайте ей над собой власти. / Владимир МОНОМАХ


Книга: Роберт Луис Стивенсон Ночлег Франсуа Вийона Перевод Ростислава Доценко


Роберт Луис Стивенсон Ночлег Франсуа Вийона Перевод Ростислава Доценко

© R.L. Stevenson, A lodging for the night: A story of Francis Villon, 1882

© Р.Доценко (перевод с английского), 1994

Источник: Р.Л. Стивенсон. Собрание сочинений в 5-ти томах. Том 1. К.: Украиноведение, 1994. 384 с. - С.: 338-356.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

Был один из последних дней ноября 1456 года. В Париже упорно и безжалостно шел снег. Время снимался віхолою ветер, разгоняя во все стороны снежинки, время западала тишина, и тогда бесчисленные хлопья снега, беззвучно кружась в чорноті ночного воздуха, спокойно покрывали город. Бедному люду, что возводил вверх взгляд из-под намоклих бровей, приходилось удивляться, откуда он, этот снег, берется. Магістер Франсуа Вийон, еще стоя надвечірньої поры у окна таверны, выдвинул два предположения: то ли это языческий Юпитер ощипывает гусей на Олимпе, а это святые ангелы линяют. Ему, всего лишь бедному магистру искусств, отметил он, не подобает брать на себя смелость окончательному выводу, когда речь идет о божественных материях. Старый блазнюватий кюре из Монтаржи, что был среди их общества, тут же поставил юному пройді бутылку вина в честь шутки и тех ужимок, которыми его супроводжувано, и поклялся своей седой бородой, что он и сам в Війоновім возрасте был таким кощунственным щенком.

Воздух был холодный и колючий, потому что земля немного подмерзла, а снежинки падали большие, влажные и липкие. Город словно загорнулося простыней. Целое войско могло бы свободно промаршувати через него из края в край, и никто не услышал топота ног. Если в небе пролетали припізнілі птицы, то остров среди города им, видимо, виделся большой белой заплатой, а мосты-тонкими белыми шворками на черной стяжке реки. Высоко вверху снег обсел все рельефные выступы на соборе, заполнил множество ниш, многочисленные статуи свои химородні или освященные головы украсили белыми прикидочно. Фантастические фигуры превратились в длинные, удивительно обвисшие носы. На краях [338] фронтонов понаростали искривлены в сторону подушки. В промежутках между дуновением ветра с церковной паперти слышалось приглушенное скрапування воды.

Своя пайка снега пришлась и кладбищу Сен-Жан. Должным образом были покрыты все могилы, высокие белые крыши окрестных домов гордились своим степенным нарядом, а достойные горожане давно уже легли в кровати, напялив на себя колпаки, такие же белоснежные, как и кровли их домов. На всей этой местности нигде не светилось, только слабенько блимала лампа на церковных хорах и от колебания ее шатались туда-сюда тени. Перед десятью часами появилась ночная стража с алебардами и фонарем; часовые, похлопывая руками, прошли дальше, не заметив ничего неопределенного вблизи кладбища.

Но здесь под кладбищенским забором стояла небольшая хижина, в которой одной на всю поснулу окраину не собирались спать, что отнюдь не входило в добрых примет. Снаружи никаких таких признаков почти не было заметно, - вот лишь струйка теплого дыма из трубы, темное пятно на крыше, где растаял снег, и еще на пороге следы от ног. Однако внутри, за плотно закрытыми ставнями магістер Франсуа Вийон, он же и поэт, и кто из воровской шайки, к которой его прибило, убавляли себе время за вином.

В аркоподібному жаровне красно жаріла немалая куча поліняк, дыша теплом на помещение. Перед огнем расселся Доміне Николас, монах-пікардієць, высоко підтикавши рясу и грея гладкие обнаженные икры. Его широкая тень рассекала комнату пополам, свет из камина пробивалось только вдоль крепкого туловища и еще падал на маленькую лужу в него под расставленными ногами. Лицо монаха было сероватое и одутловатое, как у запойного пьяницы, и все в прожилках, конечно багровых, а теперь бледно-фиолетовых, ибо хотя с одной стороны его обогревал огонь, и с другой пощипывал холод. Капюшон рясы был у него отброшен назад и торчал двумя странными бугорками с обеих сторон бычьей шее. Вот так он расселся, бормоча что-то себе под нос и рассекая комнату надвое дебелым тілищем.

Справа от него склонились над куском пергамента Вийон и Ги Табари: поэт именно сочинял балладу, которую впоследствии назвал "Балладой о жареную рыбу", а Табари что-то восторженно лепетал вне Війонових плеч. Поэт был невзрачный собой - смуглый, невысокий и худой, имел впалые щеки и редкие черные космики. Его двадцать четыре года озивались в нем лихоманковою живостью. Жадливість уже проложила морщины у него под глазами, недобрые осміхи обозначились складки у рта. В лице его сказывалась борьба волка и свиньи. [339]

Острые и гадкие черты лица недвусмысленно свидетельствовали о приверженности различным земным страстям. Руки его были короткие и цепкие пальцы ґудзуваті, словно веревки, - они все время мелькали у него перед лицом порывистыми и виразистими движениями. Что же до Табари, то его пласкуватий нос и слюнявый рот неоспоримо выдавали широкую и послужливу натуру, перенятую собственной тупостью; он стал вором - так же, как мог стать и найсмиреннішим мещанином - вследствие усевладної случайности, которая врядує жизнью гусей и ослов в человеческом обличье.

Во вторую руку Доміне Николаса играли в карты Монтіньї и Тевенен Пансет. В первом из них, как в грешном ангеле, еще оставались некоторые следы хорошего происхождения и воспитания - что-то стройное, гибкое и изящное в осанке, что-то орлиное и мрачное выражение лица. А Тевенен, горопаха, чувствовал себя как на коне: сегодня ему повезло в одном мошенничестве в предместье Сен-Жак, а тут еще вечером он выигрывал в Монтіньї. Доволен смех исходил у него на устах, розовая лысина сияла в венце рыжих кудряшек, тлусте брюшко раз заходился от сдержанного смеха, когда он загребал выигрыш.

- Ставишь, кінчаєм? - спросил Тевенен. Монтіньї уныло кивнул.

- "Они только тогда веселые, - писал Вийон, - когда на золотых тарелках..." Или, или... И подскажи же мне, Гвидо!

Табари только фыркнул смешком.

- "Или на серебряных пищу имеют", - продолжал поэт. Ветер на улице рос в силе: он гнал снег впереди себя,

и временами звук его превращался в победный рев, которое отзывалось загробным завыванием в дымоходе. С наступлением ночи мороз подужчав. Вийон поджал губы и принялся передразнивать подмухи ветра, издавая нечто промежуточное между свистом и стоном. Именно этот жуткий талант неугомонного поэта больше всего донимал пікардійському монаху.

- Неужели вы не слышите, как он завывает под виселицей? - сказал Вийон. - Они все там танцуют в воздухе дьявольскую жигу. Танцуйте, голубчики, танцуйте, однако не согреетесь! Пхе! Ну и вихрисько! Не иначе, как кто-то вот сорвался! Другой кислинкой меньше на триногій древесине! Как, Доміне Николас, небось же холодненько сю ночь на дороге Сен-Дени? - вдруг обратился он к пікардійця.

Доміне Николас моргнул своими глазищами, и кадык у него дернулся, словно он что-то не так проглотил. Монфокон, найлихославніща из парижских виселиц, стояла над дорогой Сен-Дени, и Війонів юмор болезненный шпигонув монаха. А Табари - это чуть пуп не надорвал, смеясь с шутки про кисличку: [340] еще никогда ему не приходилось слышать чего-то такого смешного, и он аж за бока взялся, аж всхлипывал от смеха. Вийон дал ему щелбан по носу, от чего смех Табари перешел на кашель.

- Нечего реготіти, - сказал Вийон, - лучше придумай рифму к "рыбы".

- Ставишь, кінчаєм? - штуромовал этим вместе Монтіньї.

- Только первое, - сказал Тевенен.

- Там еще осталось немного в бутылке? - поинтересовался монах.

- Розкоркуй вторую, - ответил Вийон. - Ты такой малостью, как эта пляшчина, думаешь напичкать свое пузатая бочонок? И как ты надеешься вознестись на небо? Ты думал, сколько ангелов надо будет, чтобы вознести одного монаха из Пикардии? Или ты в* являєш себя Илией вторым, и что они пришлют тебя по колесницу?

- Hominibus impossible(1), - сказал монах, наполнив стакан.

1. Человеку это невозможно (лат.).

Табари чуть не подскочил от восторга. Вийон вновь его щигольнув по носу.

- Смейся с моих шуток, когда хочешь смеяться, - сказал он.

- И когда же очень смешно, - оправдывался Табари. Вийон сделал ему нос.

- Придумай рифму к "рыбы", - сказал он. -И что ты понимаешь в латыни? Тебе лучше вообще ее не знать, чтобы ничего не понять на страшном суде, когда дьявол притянет к ответу Гвидо Табари, клирика, - дьявол с горбом на спине и раскалены докрасна лазурями. А если уж вспомнили о дьяволе, - добавил он шепотом, - то посмотри на Монтіньї.

Все трое исподтишка зиркнули на игрока в карты. Ему, кажется, совсем не везло. Рот его слегка скривился, одна ноздря почти закрылась, а вторая вздулась. У него, как говорится в одной страшнуватій метафоре, пес сидел на загривке, и он надсадно тяжело дышал под этим ужасным бременем.

- Так и різоне сейчас ножакою, - прошептал Табари, у которого аж глаза заокруглилися.

Монах задрожал, повернулся лицом к огню и протянул руки поближе к жару. Это холод так подействовал на Доміне Николаса, а вовсе не обилие моральной чувствительности.

- Ану вернімось к балладе, - сказал Вийон. - Как оно получилось?

И, отбивая рукой ритм, начал декламировать балладу перед Табари.

Но уже на четвертой строчке их прервал резкий и роковое движение среди картежников. Кончилась еще одна партия, и Тевенен именно

[341] раскрыл рта объявить очередную победу, когда Монтіньї по-гадючи прытко звійнувся и затопил кинжала сопернику в сердце. Удар был такой мгновенный, что Тевенен не успел ни вскрикнуть, ни уклониться. Одна-две конвульсии пробежали по его телу, ладони раскрылись и сжались, пятки стукнули по полу, тогда председатель хильнулася назад на одно плечо, а глаза так и остались широко открыты, в то время, как душа Тевенена Пансета вернулась к тому, кто ее создал.

Все посхоплювалися с мест, но все уже было окончено. Четверо живых жуткими взглядами втупились друг в друга, а мертвый с гадким вищиром как будто рассматривал крайчик потолка.

- О Боже! - изрек Табари и начал произносить молитву на латыни.

Вийона прорвало истерическим смехом. Он ступил шаг вперед, блазенськи поклонился Тевененові и засмеялся еще сильнее. Потом вдруг тяжело осел на табуретку, все не переставая смеяться, словно готов был кишки себе порвать со смеху.

Монтіньї первый пришел к памяти.

- Подивімся только, что у него есть, - заметил он и опытной рукой вывернул покойнику карманы, а добытые монеты составил четырьмя равными порциями на столе. - Это каждому, - добавил он.

Монах взял свою долю с глубоким вздохом и только искоса зирнув на мертвого Тевенена, что начал оседать и грозил вот-вот упасть со стула.

- Мы все влипли! - воскликнул Вийон, стряхивая с себя веселье. - За это определенная виселица каждому из здесь присутствующих, не говоря уже об отсутствующих.

Он сделал красноречивый жест поднятой вверх правой рукой, высунул язык и склонил голову набок, изображая висельника. Тогда положил в кошелек свою долю добычи и зачовгав ногами по полу так, будто они у него затекли.

Табари в последнее протянул руку по причитающуюся ему порцию - порывисто схватив ее, он забился в дальний угол комнаты.

Монтіньї выровнял на стуле покойника и выдернул из его тела кинжал, от чего из раны брызнула кровь.

- Вам, ребята, лучше смыться, - сказал он, вытирая оружие в камзол своей жертвы.

- Да, - сказал Вийон, судорожно проглотив слюну. - Проклятие на его жирную голову! - вырвалось у него. - Она у меня как мокреча в горле! Кто ему дал право быть рыжим и после смерти? - И он снова тяжело сел на табуретку и закрыл лицо руками.

Монтіньї и Доміне Николас громко расхохотались, и даже Табари хохотнул вслед за ними. [342]

- Плаксіяка, - бросил монах.

- Я всегда говорил, что он слиняк, - насмешливо бросил Монтіньї. - Да сиди ты, вот еще! - вскрикнул он, вновь шарпнувши покойника. - Потуши огонь, Нику!

Но Ник нашел себе сподобніше дело: он тихонько вытащил Війонів кошелек, пока поэт, безвольно дрожа, сидел на той самой табуретке, где меньше трех минут назад склонился был по писанию баллады. Монтіньї и Табари жестами дали наугад, и им с того-то положено; монах кивнул в знак согласия, одновременно пряча кошелек за пазуху собственной рясы. Художественная натура часто проявляет себя неприспособленной в практической жизни.

Едва кончилась конфиската, как Вийон встрепенулся, вскочил на ноги и принялся себе тоже разбрасывать и тушить красные головешки. Пока он хлопотал этим, Монтіньї открыл дверь и осторожно выглянул на улицу. Дорога была свободна, навязчивой стражи ни следа. Однако для большей безопасности решено разбегаться поодиночке, а что Вийон и без того хотел поскорее избавиться от досадного соседства мертвого Тевенена, тогда как остальные предпочла еще быстрее избавиться от его самого, пока он не обнаружил потери денег, то ему и единодушно предоставили возможность уйти первым.

Ветер наконец взял свое и разогнал все облака с неба. Лишь несколько тоненьких, как лунный свет, облаков прытко плыли среди звезд. Холод пронизывал до костей, и под действием определенной оптической иллюзии все вокруг отличалось четче, чем среди ясного дня. Полнейшее безмолвие повило сонный город, повсюду одни белые колпаки, на площадях под искрящимися звездами полно маленьких Альп. Вийон лайнув свою судьбу. Если бы до сих пор шел снег! А вот теперь куда бы он подался, везде за ним будет стелиться неустранимый след на сяйній белье улиц, и он все будет привязан к хижине на кладбище Сен-Жан и сам своими ногами сукатиме веревку, которая проляжет от места преступления к виселице. Тот насмешливый вищир покойника вновь предстал перед его глазами, но означал он уже что-то совсем новое. Вийон щелкнул . пальцами, словно подбадривая себя и, ступая в снег, свернул наугад в какую-то улочку.

Два видива не оставляли его дорогой: образ виселицы в Монфоконі, какой она виделась ему этой ясной ветреной ночи, и вид покойника с лысиной и в венце рыжих кудряшек. Оба эти видива холодили его сердце, и он выдал ходы, словно надеялся в такой способ убежать от неприятных мыслей. Изредка он оглядывался через плечо, нервно вздрагивая, но на выбеленных улицах не было ни души, кроме него, и только ветер, когда вихоплювався из-за угла, каждый раз сбивал вверх веер лоснящегося снега, что уже понемногу примерзав к земле. [343]

Вдруг Вийон увидел далеко впереди какую-то черную цяту и несколько фонарных огоньков. Цята эта двигалась, и фонари погойдувались в меру человеческой походки, Это была ночная стража. И хотя стоит только пересекала ту улицу, по которой он шел, Вийон счел за лучшее быстренько нырнуть куда-то в сторону, пока его не заметили. Он прекрасно осознавал, как выделяется на снегу его фигура, и ему отнюдь не улыбалась перспектива услышать окрик часовых.

Слева от него стоял солидный когда заезд с башенками и большим Крыльцом перед входом; он помнил, что сооружение это давно пустует и до сих пор стала напівруїною, поэтому в три пляски вскочил на крыльцо и шаснув внутрь дома. Там было совсем темно, и еще после блеска заснеженных улиц, поэтому он продвигался вперед с вытянутыми руками, когда вдруг наткнулся на нечто странное - оно одновременно было твердое и мягкое, неподатне и поступливе. Сердце его екнуло, и он отскочил на два шага назад, с ужасом вглядываясь в преграду. Тогда аж засмеялся облегченно. То была всего лишь женщина, и то мертвая. Он стал на колени перед ней, чтобы убедиться в этом. Она была холодна как камень и совершенно закоцюбла. Драной лентой у нее на голове шелестел ветер, а щеки ее же еще сегодня были густо нарум'янені. В карманах у покойницы зияла пустота, но в чулке под подвязкой Вийон нашел две мелкие серебряные монеты, известные как "беляки". Это было мало, но все-таки что-то, и поэта приятно тронула мысль, что вот женщина успела умереть до того, как потратила их. За этим крылась непостижимая и жалкая тайна, и он перевел взгляд с монет у себя в руке на мертвую женщину, потом снова назад и покачал головой, думая о загадочности человеческой жизни, Генрих Пятый английский умер в Венсенні вскоре после того, как завоевал Францию*, а вот эта бедняга замерзла на пороге дома одного мнения, так и не успев згайнувати двух своих беляков - таки мир жесток к людям. Много ли надо, чтобы профукать эти два беляки? А все-таки лишний раз далось бы ощутить приятный вкус во рту, и губы еще разок прицмокнули бы, заки дьявол порвет душу, а тело растащат хищные птицы и крысы. Нет, как на него, то он предпочитает, чтобы его свеча догорела до конца, прежде чем ее погасят, а фонаря разобьют.

Пока такие вот мысли снувались ему в голове, он напівмеханічно пощупал в кармане за кошельком. И вдруг сердце у него замерло, холодок пробежал телом и ледяной удар молоснув по черепу. Он окаменел на минуту, потом снова лихорадочно ощупал карманы и покрылся испариной. Гуляцькі деньги такие живые и реальные, это же тонкая связка между гулякою и [344] его наслаждениями! Утешение знает только одну границу - время, и гуляка с несколькими золотыми в кармане чувствует себя римским императором, пока не процвиндрить их все до последнего гроша. Для такого потерять деньги - это потерпеть найстрахітливішого краха, свалиться с неба в ад, вмліока из богача превратиться в ничто. А особенно когда он ради этого сунул голову в петлю, когда его завтра должны повесить через этот самый кошелек, так тяжело заработанный и так по-дурацки утерян!

Вийон стоял и проклинал целый мир, а потом со злости шпуронув оба беляки на улицу; он размахивал кулаками в небеса и топал ногами, ничуть не смущаясь тем, что турсає не кого, как труп несчастной женщины. Затем быстро двинулся обратно по собственным следам к хижине на кладбище. Он забыл свои страхи перед ночной стражей, которая, правда, отошла уже далеко, и все его мысли вертелись вокруг потерянного кошелька. Напрасно вглядывался он в снег справа и слева - ничего нигде не было видно. Он не потерял его на улице. То кошелек выпал еще в хижине? Ему очень хотелось вернуться туда и проверить, только відстрашував тот жуткий неподвижный постоялец хижины. Да и кроме того, подойдя немного ближе, он увидел, что их усилия потушить огонь оказались напрасны, - наоборот, там уже разгорелся так, что мигающие отблески пламени видно было в окне и в скважинах дверей, и это только добавило страха поэту перед начальством и парижскими виселицами.

Он вернулся к заезду с крыльцом и стал шарить на снегу за теми срібняками, что из глупой головы швырнул прочь. Одного беляка повезло найти, но второй, видимо, упал торчком и глубоко зарылся в снег. Нечего было и думать, чтобы с одним биляком в кармане весело провести ночь в каком-то розбуяцькому ветчину. Но не только мечта о наслаждении, смеясь, выскользнула у него из рук: настоящая безнадега, настоящую боль пойняли его, когда он так стоял в печали перед крыльцом. Перепрела одежда уже высохла на нем, и хоть ветер до сих пор поутих, кусачий мороз крепчал с каждым часом, поэтому поэт почувствовал отупілість в теле и млость. Что он должен был делать? И хоть такая поздняя пора, и маловероятно, чтобы ему повелось, он все-таки попытается обратиться к своего названного отца - капеллана церкви святого Бенуа.

Всю дорогу туда он пробежал, и постучал в дверь немного осторожливо. Ответа не было. Он постучал еще раз и еще, с каждым разом смелее. Наконец раздалась поступь внутри. Відслонилося зарешеченное окошечко в оббитых железом двери и наружу проскользнул лучик желтого света. [345]

- Станьте лицом против глазка, - сказал капеллан из-за двери.

- Да это я, - скімлюще сказал Вийон.

- О, это только ты, в самом деле? - сказал капеллан и, хоть то совсем и не подобало священническому сану, грубо отругал гостя, что тот потревожил его так поздно, после чего посоветовал заброді убраться в ад, откуда он и появился.

- У меня руки посинели вплоть до запястий, - стал умолять Вийон. - У меня ноги мертвые от холода и усталости, нос распух от шмалкого ветра, я промерз до костей. Я, может, и до утра не дотяну. Только этот раз, батюшка, - клянусь Богом, я больше никогда вас не потурбую!

- Надо было приходить раньше, - холодно сказал священнослужитель. - Молодых людей не помешает когда-не-когда вразумлять.

Он захряснув окошко и неторопливой походкой отошел в глубину помещения.

Вийон был в знетямі: он колотил в дверь кулаками и ногами и проклинал капеллана на все заставки.

- Вонючий старый лис! - кричал он. - Вот как только спопаду, ты у меня кувырком захурчиш чертям в лапы!

Где-то внутри в каком-то переходе стукнули, запираясь, двери, еле слышно для поэта снаружи. Он с проклятием утер рукой рот. А тогда почувствовал всю комичность ситуации и засмеялся, бросив бездумный взгляд на небо, где звезды, казалось, насмешливо подмигивали на его бесталанности.

Что он должен был делать? Выглядело на то, что ночь придется провести на морозной улице. Промелькнуло упоминание о мертвую женщину, и сердце от этого замерло: то, что постигло ее позднего вечера, в это время может постигнуть его поздней ночи! А он же такой юный! И столько всевозможных бездумных развлечений перед ним! Он проникся сочувствием к такой судьбе, как будто речь шла о ком-то другом, а не о нем самом, и даже нарисовал в воображении целую картину, как утром его найдут задубіле тело.

Крутя между пальцев беляка, Вийон мысленно перебирал все возможные варианты, где бы заночевать. На свою беду, он перессорился со многими давними приятелями, которые всегда при таких-то вот обстоятельствах становились ему пригодится. Он брал их на смех в стихах, дрался с ними, обманывал; но все-таки думал, что в крайнем затруднении, как нынешняя, хоть один найдется, который снизошел на него. Поэтому как раз и случай убедиться, этом правда. Надо во всяком случае попробовать, и он так и сделает.

Дорогой, однако, произошли две небольшие события, [346] направили Війонові рассуждения на совсем другой лад. Во-первых, он упал на след ночного дозора и прошел с ним тысячу шагов, хоть это и завело его немного в сторону. Но он утешил себя тем, что хотя бы свои собственные следы запутает, потому что ему все не давали покоя страхи, будто за ним по пятам идут через весь заснеженный Париж преследователи, чтобы наконец схватить его сонным за кожуры. Второе событие поразила Вийона совсем по-другому. Он вышел на угол улицы, где когда волки сожрали женщину с ребенком. А сейчас именно такая погода, рассуждал он, когда волки могут вновь заявиться в Париж, и тогда одинокому прохожему на этих пустынных улицах самым страхом не состояться. Он встал и осмотрелся с дразнящим интересом на это перекресток нескольких улиц - посмотрел на каждую из них, не увидит, как чвалують черные тени на снегу, прислушался, затаив дыхание, не услышит волчьего воя со стороны реки. Он помнил, как мать рассказывала ему, тогда еще малышу, эту историю и показывала место, на котором то случилось. Его мать! Если бы знала, где она живет, то хотя бы какой-никакой, а приют ему был бы на ночь. Он решил, что завтра же поинтересуется этим, даже сходит увидеться с ней, горопашною женщиной! Так размышляя, он дошел до места назначения - последней надежды своей на ночлег.

В домике было сплошь темно, как и в соседних, но когда он постучал несколько раз, то услышал движение внутри, затем приоткрылась дверь и чей-то осторожный голос спросил, кто здесь. Поэт назвал себя громким шепотом и с опаской стал ждать, что будет дальше. Недолго и ждал он: вверху вдруг распахнулось окно, и на порог выплеснули ведро помоев. Вийон предусматривал возможность чего-то такого и стоял, как можно плотнее прижавшись к двери, и все равно его забрьохало от пояса и до стоп. Штаны сразу же начали крижаніти на ногах. Смерть от стужи и простуды смотрела ему прямо в лицо. Он вспомнил, что с самого детства был склонен к чахотки, и попытался кахикнути, - не началось уже. Но уважительность опасности заставила его взять себя в руки. Отойдя добрых несколько сот шагов от двери, где с ним так невежливо обошлись, он остановился, приложил палец к носу и стал размышлять. Ему виделся только один способ найти себе ночлег - это самому залезть в дом. Он уже и приметил такой дом неподалеку, куда вроде бы легко можно было бы забраться, так вот в том направлении и завернул, теша себя мыслью, что и покой в них еще не остыл, и на столе стоят остатки ужина, и там можно будет переждать черные часа ночи, а утром на отходе еще и прихватить с собой охапку вартнішого посуды. Он даже прикидывал, какие блюда и напитки [347] хотел бы там найти, и когда вот так рассуждал о любимые вкусности, на память ему пришла жареная рыба, вызвав улыбку, но и пройнявши ужасом.

"Век мне не кончить этой баллады", - подумал он и вдруг вздрогнул уже от другого упоминания.

- Проклятая жирная голова! - аж воскликнул он и сплюнул на снег.

В доме, имел на примете Вийон, было бы темно, но когда он внимательнее присмотрелся, то заметил проблеск света за плотно заштореним окном.

" А ч-черт! - подумал поэт. - Не спят! Некий книжник или святобливець, пусть ему всячина! Не могут они напиться и лечь спать, задавая храповицкого, как их соседи? И на беду тогда вечерний звон и бедолаги-звонари, что натужуються на веревках в колокольнях? И зачем тогда показался день, когда всю ночь сидеть? А чтобы их в дибиці взяли! - Он усмехнулся, увидев, куда ведет его такая логика. - Что ж, у каждого свои хлопоты, - добавил он мысленно, - и когда они уже не спят, то, ей-Богу, есть все основания честным образом добиться ужина и обвести дьявола вокруг пальца".

Вийон смело подступил к двери и уверенно постучал. В обоих предыдущих случаях он стучал робко, немного опасаясь привлекать к себе чрезмерное внимание. А что этим вместе он передумал силой врываться в дом, то уже стук в дверь казался делом совершенно мирной и безобидной. Відляск его ударов удивительно розкотистою эхом разбежался по дому, так будто там было абсолютно пусто, но еще не успело замереть эхо, как раздалась размеренная твердая походка, затем звук відсовуваних засовов, и вот уже одна створка двери широко растворилась, словно хозяин не боялся никакого подвоха. Перед Війоном предстал высокий худой жилистый мужчина, единственное что немного изогнут в плечах. Голова его была массивная и правильной формы, нос приплеснутий при основе, однако с тонкой переносицей, что прилегало к сильной и ровной стяжки бровей; вокруг рта и глаз виднелась тонкая сетка морщин, а все лицо обмережувала густая седая борода, подстриженная четким квадратом. При свете мигающей лампы в руке оно выглядело, возможно, благороднее, чем на самом деле, но все-таки то было красивое лицо, более уважительное, чем разумное, и в то же время энергичное, простое и открытое.

- Поздновато вы стучите, сударь, - вежливо произнес старик звонким голосом.

Вийон съежился и начал якнайпокірніше извиняться: в такие трудные минуты, как эта, нищий в нем брал верх, а одаренность его смущенно никла. [348]

- Вы замерзли, кажется, - молвил дальше старик, - и проголодались. Так что заходите.

И он довольно благородным жестом пригласил гостя войти.

"Какая-то большая шишка",- подумал поэт, между тем как хозяин, поставив лампу на устланный каменными плитами пол прихожей, был задвинут все засовы.

- Вы уж извините, но пройду первый, - сказал он, справившись с дверью, и провел гостя наверх к великому покою, который обогревала жарівші и освещала большая лампа, которая свисала с потолка. В комнате было почти пусто: только буфет с позолоченным посудой, несколько грубых фолиантов и в простенке между окнами - рыцарский доспех. На стенах висели искусно вытканные гобелены, изображавшие на одном распятие, а на втором - сценку с пастухами и пастушками у ручья. Над камином был прикреплен щит с гербом.

- Посидите тут, - сказал старик, - а я, с вашего позволения, оставлю вас на часок. Я один сегодня дома, поэтому мне придется самому поискать вам покушать.

Едва хозяин вышел за дверь, как Вийон вскочил с кресла, на котором сразу был сел, и начал рассматриваться по комнате, звинний и пронюшливий, как тот кот. Он взвесил на руке позолоченные кувшины, пролистал все фолианты, присмотрелся к гербу на щите и к ткани, которой были обиты сиденья кресел. Поэт успел раздвинуть шторы на окнах и увидеть роскошные цветные витражи на стеклах, где было увековечено военные подвиги, насколько он разглядел. Тогда стал среди покоя, набрал полную грудь воздуха, раздул щеки и, крутнувшись на каблуках в такой позе, еще несколько раз осмотрелся по сторонам, будто впитывая в память все детали обстановки.

- Сервиз на семь сосудов, - сказал он вслух. - Если бы их было десять, я бы рискнул. Хороший дом, да и старый хозяин ничего себе, клянусь всеми святыми!

Услышав этот миг ходу в коридоре, он быстренько шаснув обратно в кресло и начал смиренно греть ноги возле красной жарівні.

Хозяин внес блюдо с мясом в одной руке, а кувшин с вином во второй. Тарелку он поставил на стол, кивнул гостю ближе придвинуть кресло и, взяв из буфета два бокала, наполнил их вином.

- Я пью за то, чтобы вам досталась лучшая судьба, - проговорил он, неторопливо чокнувшись с Війоном.

- А я за то, чтобы мы лучше запізналися, - сказал поэт, немного осмелев.

Кого-то из простонародья могла бы и в страх бросить благонравие старого сеньора, но Вийон всякого навидался: [349]

ему не раз приходилось развлекать больших господ, и он убедился, что они проходимцы не меньше него. Поэтому он жадно припал к м'ясива, дав старику, что отклонился на спинку кресла, пристально и пытливо присматриваться к гостю.

- У вас на плечах кровь, мужское, - заметил хозяин. Вероятно, это Монтіньї мацнув его своей мокрой правой рукой, когда прощались. Вийон мысленно лайнув зарізяку.

- Это не моя работа, - запинаясь, сказал гость.

- Я так и думал, - спокойно согласился хозяин. - Драка?

- И что-то такое, - содрогнувшись, признал поэт. - И кого убили?

- Да нет, не убили, - сказал он, все более запутываясь, Вийон. - Это была честная игра... просто случился несчастный случай. Я не причастен к этому, упаси Боже! - запальчиво бросил он.

- Одним негодяем меньше, смею думать, - отметил хозяин.

- И справедливо так думаете, - одобрил его мнению Вийон, которому аж отлегло от сердца. - Такой негодяй, каких мало на свете. Водномить отбросил копыта. Но смотреть было ужас как противно. А вы, думаю, насмотрелись мертвецов на своем веку, сеньор? - добавил он, взглянув на рыцарский доспех.

- Еще и многих! - сказал старик. - Я воевал на войнах, как вы можете догадываться.

Вийон отложил нож и вилку, что их был вновь взял в руки.

- И были среди них лысые? - поинтересовался он.

- О, были, - были также и седые, как вот я.

- И седина еще не так відстрашливо, - сказал Вийон. - А этот был рыжий. - И его снова затрясло и чуть не прорвало нервным смехом, но он сдержал себя тем, что хлебнул большой глоток вина. - Мне становится немного не по себе, когда я об этом думаю, - сказал он далее. - Я знал его... черт возьми! А тут еще от мороза всякая чертовщина лезет в голову... или, может, от чертовщине пробирает мороз - не знаю.

- Имеете ли вы деньги? - спросил старик.

- Одного беляка имею, - ответил смеясь поэт. - Извлечение из чулка замерзшей девчонки на каком-то крыльце. Она, горопаха, была мертва, как цезарь, и холодная, как церковный мур, и еще кусочек ленты был в волосах. Суровый этот мир зимой для волков, девках и бедных бродяг, похожих на меня.

- Я, - сказал хозяин, - Енгерран де ля Фее, сеньор де Бризету, баи* с Пататраку. А вы что будете?

Вийон встал и сделал надлежащий для такого случаю поклон.

- Меня зовут Франсуа Вийон, - сказал он, - я нищий [350] мастер искусств местного университета. Я знаю немного латынь и не обделен множеством пороков. Умею творить канцону, баллады, лэ, віреле и рондо*, а также очень люблю вино. Родился я на чердаке, а если умру на виселице, то это не будет большим чудом. К этому могу добавить, сеньор, что от сегодняшней ночи я ваш найпокірнішій слуга.

- Никакой не слуга, - возразил благородный господин,- только мой гость на эту ночь, да и только.

- Но гость, весьма вам благодарен, - вежливо сказал Вийон и, молча подняв бокала в честь хозяина, тут же выпил его.

- Вы парень смышленый, - начал старик, постучав себя по лбу, - очень толковый и имеете образование, приучены к письму, и все-таки вы спокойно вытягиваете мелкую монету из одежды мертвой женщины на улице. Не смахивает это на воровство?

- Такое воровство каждый день оказывается на войнах, сеньор.

- Война - это поле чести, - гордо сказал старик. - Там ставкой человека является его жизнь. Воин борется во имя своего сюзерена-короля, своего властелина Господа Бога и всех святых и ангелов.

- Дадим, что я и вправду вор, - сказал Вийон. - Но не рискую я так же своей жизнью, да еще и за куда более тяжелых обстоятельствах?

- Ради добычи, не ради чести.

- Добычи? - повторил Вийон, стенувши плечами. - Добычи! Бедняга требует кушать, поэтому он и достает себе ту еду. Так же и воин совершает в походе. Ибо что же такое все эти реквизиции, о которых столько говорено? Если это и не добыча для тех, кто берет их, то для тех, на кого реквизиции наложен, это все равно убыток. Солдаты пьянствуют у доброго костра, а горожанин взимается с последнего, чтобы хватило им на вино и дрова. А сколько я насмотрелся на пахарей, повешенных на деревьях по всей стране, да что там, раз я видел по тридцать их висело на одном вязи! -зрелище, по правде сказать, немного жуткое, а когда я спросил кого-то, за что их так много повесили, мне и говорят: они не смогли достаточные деньги, удовлетворив воинов.

- Эти вещи составляют досадную неизбежность на войне, и простолюдины должны смиренно терпеть. Хотя действительно, некоторые военачальники перебирают меру, и в каждом ранге находятся люди, нечулі на жалость. Как и то правда, что в войска немало вступает таких, что не лучше разбойников с большой дороги.

- Вот видите, вы и сами не можете различить, где воин, а где разбойник, - сказал Вийон. - А что такое вор, как не тот же разбойник-одиночка, только обачливіший? Я украду пару [351] бараньих котлет, даже не перебив кому-то сон; крестьянин поворчит немного, но все-таки спокойно поужинает тем, что осталось. А вы насунете, трубя во все трубы о своей славе, заберете всю овцу, да еще и с большой ласки всиплете бобу поэтому крестьянину. У меня никаких труб нет, я такой, как и все простые люди, я и бродяга, и псяюра, и повесить меня мало. Пусть и так. И спросите-ка у крестьянина, кого из нас он предпочитает, поинтересуйтесь, кого он проклинает холодной зимней ночи!

- А вот посмотрите на нас двоих, - заметил сеньор. - Я в летах, но еще при силе, и от всех почитаем. Если бы меня завтра выбросили из моего дома, сотни людей были бы горды, предоставляя мне убежище. Бедные люди охотно пошли бы с детьми ночевать под открытым небом, если бы я только намекнул, что хочу побыть сам. А вот вы блуждаете бездомным и забираете последний грош у мертвой женщины у дороги! Я никого и ничего не боюсь, а вы, я же видел, от одного слова дрожите и полотнієте. Я спокойно жду в собственном доме, когда Господь заберет меня, или когда будет воля короля позвать меня вновь на поле боя. А вы дожидаєте, что вас повесят на виселице, и смерть эта будет грубая и быстрая, без надежды и без чести. Разве нет различия между нами двумя?

- Разница такая большая, как отсюда до Луны, - согласился Вийон. - Но если бы я родился владельцем Бризету, а вы - убогим спудеєм Франсуа, разве разница была бы меньше? Разве я не грел бы ноги у этой жарівні, а вы не рыскали бы в снегу по мідяком? Разве я не был бы воином, а вы - вором?

- Вором! - аж вскрикнул старик. - Я - вор! Если бы вы понимали, что говорите, то горько пожалели бы за свои слова.

Вийон крайне вызывающе развел руками.

- Если бы ваша милость сделала мне честь проследить за ходом моих рассуждений! - молвил он.

- Я уже и тем делаю вам большую честь, что терплю ваше присутствие, - отметил хозяин. - Научитесь сдерживать свой язык, когда разговариваете с людьми старшего возраста и благородного рода, потому что кто-то запальніший, чем я, круче осадить вас.

Он встал и прошел покоем, с трудом сдерживая в себе гнев и нежелание наглеца. Вийон тем временем быстренько наполнил еще раз бокала и уселся поудобнее, закинув ногу на ногу, облокотив голову на одну руку, а локоть второй положив на спинку кресла. Он підживився и обогрелся и теперь не испытывал ни малейшего страха перед старым, успев понять характер его, насколько это возможно было при таких отличных натур. Да и ночь уже почти прошла, в конце концов, проведена наилучшим образом, и не было никакого сомнения в том, что под утро он спокойно себе выберется из этого дома. [352]

- Скажите мне одну вещь, - молвил старик, приставая на месте. - Вы и в самом деле вор?

- Я полагаюсь на священные предписания гостеприимства, - ответил поэт. - Да, сеньор, это правда.

- Вы очень молод, - молвил дальше хозяин.

- Я и до этого возраста не дожил бы, - сказал Вийон, показывая на собственные пальцы, - если бы не имел к своим услугам этих десяти талантов. Они меня присмотрели и воспитали, как родные отец и мать.

- Вы еще имеете время покаяться и изменить свою жизнь.

- Я каюсь день в день, - сказал поэт. - Мало кто так отдается раскаянию, как бедный Франсуа. А чтобы изменить жизнь, то пусть кто-первых изменит обстоятельства, в которых я живу. Человеку надо есть каждый день, хотя бы для того, чтобы иметь возможность покаяться.

- Смена должна начинаться в сердце, - торжественным тоном изрек старик.

- Дорогой сеньор, - ответил Вийон, - неужели вы думаете, что я ворую ради удовольствия? Я ненавижу воровство, как и всякую другую работу, как и всякую другую опасность. Когда я вижу виселицу, у меня зубы стучат от страха. Но мне надо есть, надо жить, надо общаться с какими-то людьми. Пусть ему черт! Но ведь человек не затворническую существа - Cui Deus feminam tradit(1). Сделайте меня и.чашником на королевских учтах, сделайте аббатом Сен-Дени или баи в Пататраку - тогда действительно я изменю свою жизнь. Но пока вы оставите меня бедным спудеєм Франсуа Війоном без гроша за душой - что же, моя жизнь каким было, таким и останется.

1. Бог дал ему [мужу] женщину (латин.).

- Пожалуйста Господня необъятное.

- Только еретик может поставить ее под сомнение, - согласился Франсуа. - Она сделала вас владельцем Бризету и баи в Пататраку, она же не вділила мне ничего, кроме клепки под вот этой шапкой и десяти пальцев на руках. Вы позволите еще винца? Покорнейше благодарю. По милости Господней у вас чудеснейшее вино.

Владелец Бризету расхаживал взад-вперед покоем, заложив руки за спину. Может, он все никак не мог смириться с сравнением воров и воинов, может, Вийон невольно пробудил в нем какую-то привязанность, может, просто мысли его были сбиты с плигу такими необычными рассуждениями - и хоть бы там что, а ему почему-то хотелось наставить этого молодого человека на стезю истины и он не решался выгнать его обратно на улицу.

- Что-то я не все понимаю, - отозвался он наконец. - [353] Язык у вас живой на всякие хитросплетения, и дьявол далеко завел вас в заблуждение, но дьявол слаб духом перед истиной Господа, и все его хитрости поникают от одного слова истинной чести, как темнота исчезает перед рассветом. Послушайте-ка еще немного меня. Я давно уже познал то, что благородный муж должен жить в согласии с принципами рыцарской чести и любви к Богу, и короля, и дамы сердца, и хоть я видел в жизни немало неправедности, я все-таки старался придерживаться этих засад. их не только записано во всех достойных книгах, но и в сердце каждого человека, стоит лишь их прочитать. Вы вещаете о еде и вино, и я тоже знаю, что голод - это тяжкое испытание, и вы не говорите про другие человеческие потребности, не вспоминаете совсем о чести, о вере в Бога и ближнего, о благонравие, о любви без упрека. Возможно, я не имею оснований похвастаться большой мудростью - хоть мне кажется, что таки имею, - но вы, как на меня, похожи на человека, который заблудился в жизни и тем самым совершил огромную ошибку. Вы налягаєте внимания на мелкие нужды и полностью пренебрегаете потребности большие, единственно истинные, - вы поступаете, как тот, кто собирается лечить зубы в судный день. Тогда как честь, любовь и вера не только что-то выше от еды и питья, но, как мне кажется, и их жаждем мы в большей степени, и страдаем больнее, когда их не имеем. Я обращаюсь к вам, потому что думаю, что вы легко можете меня понять. Или же стремясь наполнить собственное брюхо, не приглушуєте вы в сердце своем другого голода, и именно поэтому вы не дізнаєте удовольствия от жизни, а все время чувствуете себя нещасливцем?

Вийона весьма задели эти поучения.

- Так вы считаете, что я не имею чувства чести? - вскрикнул он. - Я же злыдень, Бог свидетель! И мне тяжело смотреть, как богачи ходят в перчатках, а я свои руки должен хуканням греть. Так же, как пустой желудок - это досадная штука, зря вы так легкомысленно его збуваєте. Если бы вам суждено испытать, сколько я претерпел, возможно, вы запели бы другую. Да, я вор, и потерплю за это, - но я не из адского отродья, пусть Бог меня милует! И чтобы вы знали, я имею свою честь, так же, как и вы имеете, хоть я и не горжусь ею с утра до вечера, как будто это бог весть какое чудо Господне. Для меня она вполне естественна, и я держу ее при себе, наколи она мне понадобится. И вот хотя бы это: сколько времени я сижу в этой комнате с вами? Разве вы не сказали мне, что сами в доме? Взгляните на этот ваш золотой посуда! Вы при силе, я согласен, но вы пожилого возраста и без оружия, а у меня нож за поясом. Что, разве мне трудно было бы разогнуть руку в локте и холодным лезвием вывернуть вам кишки, а потом рвануть на улицу с охапкой ваших золотых чар под мышкой? Думаете, у меня мозгов не стало бы это сделать? Но [354] все-таки я не пошел на такой поступок. Вот и стоят эти ваши бокалы, целыми днями пропадал, как в церковной ризнице, и вы сидите себе, и сердце у вас колотится, как новенькое, и я сижу, готов выйти на улицу таким же нищим, каким сюда явился, имея одного беляка в кармане, что им вы меня упрекнули. И вы считаете, что я не имею чести! И пусть Бог меня милует! Старик поднял правую руку.

- Я вам скажу, кто вы такой, - ознаймив он. - Вы разбойник, мужское, наглый и дерзкий разбойник и бродяга. Я провел с вами только час. Но, поверьте, я чувствую, как меня это опозорило! А вы сидели за моим столом, ели и пили. А теперь меня уже тошнит от вас. Уже светает, и пора ночной птичке на свой насест. Вы пойдете впереди, за мной?

- Как ваша милость, - сказал поэт, вставая. - Относительно вашей порядочности я не сомневаюсь. - Он в задумчивости допил из бокала. - Но я хотел бы сказать то же и про ваш ум, - добавил он, постучав себя пальцами по лбу. - Хотя возраст свое делает. Мозг твердый становится и негибкий.

Старый из чувства самоуважения отправился первый; Вийон ступал сзади, воткнув пальцы за пояс и насвистывая.

- Пусть Бог вас в своей милости, - сказал на пороге владелец Бризету.

- Прощай, папочка, - сказал Вийон, зевнув. - Благодарю за холодную баранину.

Дверь закрылась за ним. Над белыми крышами сходил рассвет. За студеным и неуютным утром должен был наступить такой же день. Вийон остановился среди улицы и удовлетворенно потянулся всем телом.

"Ну и тупой же старикан, - подумалось ему. - Но интересно, сколько могут стоить эти его бокалы?"

Примечания

(344) Генрих Пятый английский умер в Венсенні вскоре после того, как завоевал Францию - 1420 г. английский король Генрих V по условиям мирного договора после Столетней войны стал регентом Франции, а через два года умер.

(350) Баи - в средневековой Франции - представитель короля с определенными юридическими и военными полномочиями.

(351) Канцона, баллада, ле, віреле, рондо - распространенные стихотворные формы в давньофранцузькій поэзии.

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Роберт Луис Стивенсон Ночлег Франсуа Вийона Перевод Ростислава Доценко

СОДЕРЖАНИЕ

1. Роберт Луис Стивенсон Ночлег Франсуа Вийона Перевод Ростислава Доценко

На предыдущую