lybs.ru
Пьяному и на светлой улице темно. / Константин Ушинский


Книга: Ярослав ГАШЕК ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА


Ярослав ГАШЕК ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

http://litopys.org.ua/hasek/

Перевод с чешского Степана Масляка

Киев

Издательство художественной литературы «Днепр»

1983

СОДЕРЖАНИЕ

Часть первая

В ТЫЛУ

Вступление

1. Бравый солдат Швейк устряє в мировую войну

2. Бравый солдат Швейк в управлении полиции

3. Швейк перед судебными врачами

4. Швейка выгоняют из сумасшедшего дома

5. Швейк в полицейском комиссариате на улице Сальмовій

6. Разорвав заколдованный круг, Швейк опять очутился дома

7. Швейк идет на войну

8. Швейк-симулянт

9. Швейк в гарнизонной тюрьме

10. Швейк денщиком у фельдкурата

11. Швейк с фельдкуратом едут служить полевую мессу

12. Религиозный диспут

13. Швейк едет соборовать

14. Швейк денщиком у Лукаша надпоручника

15. Катастрофа

Послесловие к первой части «В тылу»

Часть вторая

НА ФРОНТЕ

1. Приключения Швейка в поезде

2. Швейков будейовицкого анабасис

3. Приключения Швейка в Кираль-Гиде

4. Новые страдания

5. Из Моста-на-Літаві в Сокаль

Часть третья

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ПОРКА

1. Через Венгрию

2. В Будапеште

3. С Гатвана на галицкий границу

4. Weiter! Marsch!

Часть четвертая

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ПОРКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1. Швейк в эшелоне российских пленных

2. Духовное наставление

3. Швейк снова в своей маршевой роте

Примечания (А. Паламарчук)

Гашек Я. Произведения: В 2-х томах. Т. 2. Похождения бравого солдата Швейка: Роман / С чеськ. перев. С. Масляк. - Перевид. перев. - К. : Дніпро, 1983. - 669 с.

Сатирический роман выдающегося чешского писателя (1883 - 1923) - блестящая антиимпериалистическая эпопея, в которой с большой художественной силой выражен протест простого человека против войны и насилия.

Jaroslav Hašek. Osudy dobrého vojáka Švejka (1920 - 1923)

Переиздание перевода по изданию: Ярослав Гашек, Похождения бравого солдата Швейка. «Днепр», К., 1970.

Сверено по ориґіналом: Jaroslav Hašek, Osudy dobrého vojáka Švejka. KLHU, Praha, 1960.

Часть первая

В ТЫЛУ

ВСТУПЛЕНИЕ

Великая эпоха требует больших людей. На свете есть неизвестные скромные герои, не увенчанные славой Наполеона. Напрасно вы искали бы их имена в истории. И если проанализировать, - их слава, возможно, затмила бы даже славу Александра Македонского. В наши дни на улицах Праги можно встретить мужчину в приношеному наряде, который, собственно, и сам не представляет свое значение в истории новой, великой эпохи. Он скромно идет своей дорогой, никого не беспокоит, и к нему не пристают журналисты с просьбой об интервью. Если бы вы спросили, как его зовут, он ответил бы просто и скромно: «Я Швейк...»

И действительно, этот тихий, скромный, убого одетый мужчина и есть тот старый бравый солдат Швейк, отважный герой, имя которого еще во времена Австро-Венгрии было на устах всех граждан Чешского королевства и слава которого не примеркне и в Республике.

Я очень люблю этого бравого солдата Швейка и, описывая его приключения во время мировой войны, уверен, что все вы сповнитесь симпатией к моему скромного, неизвестного героя. Он не поджигал храма богини в Эфесе, как это сделал тот глупец Герострат, чтобы попасть в газеты и школьные хрестоматии.

А этого уже достаточно.

АВТОР

1. БРАВЫЙ СОЛДАТ ШВЕЙК УСТРЯЄ В МИРОВУЮ ВОЙНУ

- Вы знаете, нашего Фердинанда убили, - сказала служанка Швейку, которого в свое время военная врачебная комиссия безапелляционно признала идиотом, благодаря чему он уволился из армии и теперь промышлял продажей собак, дрянных, нечистокровних чудовищ с родовідними свидетельствами, сфабрикованным его собственной рукой. Кроме этой специальности, Швейк имел еще и ревматизм и теперь именно натирал себе колени оподельдоком.

- Какого это Фердинанда, пани Мюллерова? - спросил Швейк, не переставая растирать колени. - Я знаю двух Фердінандів. Один служит в аптекарском магазине Пруші и однажды по ошибке выпил там бутылку какой-то гадости против выпадения волос; а потом знаю еще Фердинанда Кокошку. Тот собирает по улицам собачье дерьмо. Обоих ни чуточки не жалко.

- Да что вы, пожалуйста, так это господина ерцгерцоґа Фердинанда из Конопиште, того гладкого, богомільного.

- Матерь божья! - воскликнул Швейк. - Вот так хорошая история. А где же это с господином ерцгерцоґом такое случилось?

- Уколошкали его, пожалуйста, в Сараево из револьвера. Он ездил туда со своей ерцгерцоґинею автомобилем.

- Вон как, пани Мюллерова, в автомобиле! Ну-ну, такой барин может себе это позволить. Но ему, видимо, и в голову не пришло, что такие путешествия автомобилем могут плохо кончиться. Да еще и в Сараево - это в Боснии, пани Мюллерова. Здесь, видимо, турки руки приложили. Да что там говорить: не надо было отбирать у них той Боснии и Герцеґовини. Вот оно как, пани Мюллерова. То говорите, господин ерцгерцоґ уже стал перед божьим судом. А долго мучился?

- Светлейший ерцгерцоґ сразу и умершие, пожалуйста. Конечно, револьвер - не игрушка. Вот недавно у нас в Нуслях один господин забавлялся револьвером и перебил напрочь всю семью и еще и дворника, что пришел посмотреть, кто это там на четвертом этаже снял такую стрельбу.

- Бывает револьвер, пани Мюллерова, что не выстрелит, хоть ты сказися. Таких систем очень много. Но на господина ерцгерцоґа купили, наверное, что-то лучше, и голову даю, пани Мюллерова, что тот, кто это сделал, хорошо на такое принарядился. Потому что, знаете, стрелять в господина ерцгерцоґа - нешуточная работа. Это вам не браконьеру стрелять в лесничего. Здесь все дело в том, как до него добраться. В каком-то рванье до такого господина и не сунься. Здесь надо идти в цилиндре, чтобы вас полицай загодя не цапнул.

- И оно тех нападающих, говорят, было там немало, пожалуйста.

- Об этом и говорить нечего, пани Мюллерова, - сказал Швейк, заканчивая растирать колено, - если бы вы хотели убить господина ерцгерцоґа или государя нашего императора, то наверное бы с кем-то посоветовались. Больше людей - больше ума. Этот посоветует одно, то другое, и дело выйдет, как поется в нашем гимне. Главное в том, чтобы не пропустить минуты, когда такой господин мимо вас проедет. Вот, например, вы, наверное, помните того господина Луккени, что проткнул напильником нашу покойную Елизавету. Он же прогуливался с ней, вот и верьте после этого кому-то; с тех пор ни одна императрица не ходит на прогулку. И такое ждет еще не на одного. Вот увидите, пани Мюллерова, они доберутся и до русского царя и царицы, а возможно, не дай бог, и до нашего августейшего императора, когда уже почин сделали с тем его племянником. Старый имеет врагов к черту. Куда больше, чем тот Фердинанд. Вот однажды один хозяин в трактире рассказывал: придет, говорит, время, и те императоры скапуватимуть, как свечи, один по одному; их, говорит, и государственная прокуратура не спасет. Потом оказалось, что тот господин не имел чем заплатить, и трактирщик должен был позвать полицая. А он как затопит шинкареві в морду раз, а поліцаєві аж дважды. И его увезли в полицейской корзине, чтобы очухался. Го-го, пани Мюллерова, творятся ныне вещи, скажу я вам. Это еще одна потеря для Австрии. Когда я был на военной службе, один пехотинец застрелил капитана. Зарядил ґвинтівку и пошел в канцелярию. Там ему сказали: тебе, мол, нечего здесь делать. А он свое и свое: хочу, говорит, говорить с господином капитаном. Капитан вышел к нему и тут же влепил ему казарменный арест, а тот поднял ґвинтівку и пальнул капитану прямо в сердце. Пуля вылетела сквозь спину да еще и вреда наделала в канцелярии: разбила бутылку чернил, а оно окатило служебные бумаги.

- И что потом случилось с тем жовніриком? - спросила пани Мюллерова, когда Швейк уже одевался.

- Повесился на помочах, - ответил Швейк, чистя своего котелка. - А те подтяжки даже не его были. Он одолжил их у тюремного надзирателя, мол, у него штаны спадают. Что же он, глупый был ждать, пока его расстреляют? Не удивляйтесь, пани Мюллерова, в таком положении каждом голова кругом пойдет. Надзирателя за это разжаловали и припаяли ему шесть месяцев. Но он их не отсидел. Бежал в Швейцарию и сделался там проповедником в какой-то секте. Теперь честных людей мало, пани Мюллерова. Думаю, что и господин ерцгерцоґ Фердинанд в том Сараево не розчовпав, что оно за птица тот, кто в него стрелял. Увидел этого панка и, вероятно, подумал: «Это, видимо, порядочный человек, если приветствует меня». А хозяин тем временем его и бацнув. Всадил одну пулю или несколько?

- Газеты, пожалуйста, пишут, будто господин ерцгерцоґ был как решето. Тот выпустил в него все патроны.

- Это идет, пани Мюллерова, как по маслу, ужасно быстро. Я для такого дела купил бы себе браунинг. На вид - игрушка, а тем временем за две минуты можно с него перестрелять двадцать ерцгерцоґів, безразлично - худых или гладких. Хотя, между нами говоря, пани Мюллерова, в товстопузого ерцгерцоґа попасть, бесспорно, легче, чем в тощего. Помните, как эти португальцы подстрелили своего короля? Он был такой же черевань. Да что и говорить, ведь король никогда худенький не бывает. Ну, сейчас я иду в трактир «Под чашей», а когда придут за тем пінчером, - я уже взял за него задаток, то скажите, что он у меня на селе в псарне, я ему недавно подрезал уши, и, пока они не заживут, собаку нельзя перевозить, потому что уши нибудь простужаются. Ключ оставьте в дворничихи.

В трактире «Под чашей» сидел только один посетитель. Это был тайный агент государственной полиции Бретшнейдер. Трактирщик Палівець мыл глиняные подставки из-под кружек, а Бретшнейдер тщетно пытался завязать с ним серьезный разговор.

Палівець был известный грубиян, каждое второе слово у него было «задница» или «дерьмо». В то же время он был начитан и советовал каждому прочитать, что именно написал про эту вторую вещь Виктор Гюго, переводя последний ответ старой гвардии Наполеона англичанам в битве при Ватерлоо.

- Хорошее лето имеем, - вел дальше Бретшнейдер свою серьезную беседу.

- Все это дерьмо стоит, - ответил Палівець, ставя подставки к стеклянному шкафу.

- Да и устругнули же они штуку нам в Сараево, - с проблеском надежды произнес Бретшнейдер.

- В каком «Сараеве»? - переспросил Палівець. - В той нусельській корчме? Там же каждый день драка. Известная вещь - Нуслі!

- В боснийском Сараево, пан шинкарь. Застрелили там нашего господина ерцгерцоґа Фердинанда. Что вы на это?

- Я в такие дела не вмешиваюсь. С такими делами пусть они меня поцелуют в зад, - вежливо ответил господин Палівець, закуривая трубку. - Потому что в наши времена встревать в такие дела - это однаковісінько что в петлю лезть. Я мелкий торговец. Кто ко мне приходит и заказывает себе пиво, поэтому я наливаю, а какое-то там Сараево, политика или покойник ерцгерцоґ - это не для нас, на этом ничего не заработаешь, разве что камеру в Панкраце.

Бретшнейдер умолк и разочарованно обвел глазами пустой кабак.

- Здесь когда-то висел портрет государя нашего императора, - через минуту вновь заговорил он, - там, где теперь зеркало.

- Да, правду говорите, висел, - подтвердил господин Палівець, - и тот портрет очень мухи загадили, вот я и вынес его на чердак. Потому что, знаете, еще кто-то, случайно, позволил бы себе бросить какое-то слово и могли бы из этого выйти неприятности. А на черта мне это показалось?

- В том Сараево, наверное, гадко получилось, пан шинкарь?

На это коварное прямой вопрос господин Палівець ответил очень осторожно:

- В это время в Боснии и Герцеговине бывает страшная жара. Когда я там служил, мы нашему обер-лейтенанту приходилось класть лед на голову.

- В каком полку вы служили, пан шинкарь?

- Я этих мелочей не помню, ибо никогда такими глупостями не интересовался, - ответил господин Палівець. - Много будешь знать - быстро посивієш.

Тайный агент Бретшнейдер надолго замолчал, и его мрачное лицо оживилось только с приходом Швейка, который вошел в трактир и, заказав черное пиво, заметил:

- В Вене сегодня тоже траур.

Бретшнейдерові глаза блеснули надеждой, и он торопливо проговорил:

- В Конопиште вывесили десять черных флагов.

- А их там должно быть двенадцать, - заметил Швейк, отпив пива.

- А почему вы думаете, что двенадцать? - спросил Бретшнейдер.

- Для ровного счета, чтобы была дюжина: лучше считать, да и покупать на дюжину выгоднее, - ответил Швейк.

Наступила тишина, аж ее нарушил сам Швейк, вздохнув:

- Выходит, он уже перед божьим судом, дай ему господи царствие небесное. Даже не дождался, пока станет императором. Когда я служил в армии, один генерал упал с лошади и разбился. Хотели ему помочь снова сесть в седло, подсадить его, глядь, - а он мертвісінький. И тоже должен был пойти вверх: метил в фельдмаршалы. Это случилось во время военного обозрения: они, эти осмотры, до добра никогда не доводят. В Сараево, видимо, тоже был какой-то парад. Помню, однажды на таком параде мне не хватало на мундире двадцать пуговиц, то за это меня на четырнадцать суток заперли в буцеґарні, и два дня я пролежал, как тот Лазарь, связанный «козлом». Но что же поделаешь? В армии должна быть дисциплина. Иначе никто бы никого не слушался. Наш обер-лейтенант Маковец всегда говорил: «Дисциплина, болваны, должна быть, иначе вы бы лазили, как обезьяны, по деревьям, а военная служба из вас, дураки, людей сделает». Разве это не правда? Представьте себе парк, скажем, на Карлаку, а на каждом дереве сидит солдат без дисциплины. Это меня всегда больше всего пугало.

- В Сараево это работа сербов, - направлял разговор Бретшнейдер.

- Ошибаетесь, - ответил Швейк, - то сделали турки через Боснию и Герцеговину. - И Швейк изложил свои взгляды на внешнюю политику Австрии на Балканах: турки в 1912 году проиграли войну с Сербией, Болгарией и Грецией. Они хотели, чтобы Австрия им помогла, а этого не произошло, вот они и застрелили Фердинанда.

- Ты любишь турков? - обратился Швейк к кабатчику Палівця. - Любишь собак некрещеных, ведь нет?

- Мне, чтобы клиент, - сказал Палівець, - пусть он будет и турок. Какое дело нам, торговцам, к политике? Заплатил за пиво - сиди в трактире и болтай себе вволю. Это мой принцип. Кто бы там не прикончил нашего Фердинанда - серб или турок, католик или магометанин, анархист или младочех, - мне однаковісінько.

- Хорошо, пан шинкарь, - промолвил Бретшнейдер, опять потерял надежду, что кто-то из этих двух попадется, - но вы согласны, что это большая потеря для Австрии?

Вместо трактирщика ответил Швейк:

- Конечно, потеря, тут ничего не скажешь. Ужасная потеря, ибо разве же Фердинанда можно заменить каким-то там дубиной? Жаль только, что он не был еще толще.

- Что вы хотите этим сказать? - ожил Бретшнейдер.

- Что хочу сказать? - охотно ответил Швейк. - А вот что: если бы он был гладкой, то наверняка бы его кондрашка побил еще тогда, когда он гонял в Конопішті баб, которые в его лесах собирали хворост и грибы, и теперь не умер бы такой позорной смертью. Ведь подумать только: племянник светлейшего господина императора, а они его застрелили. Да это позор, все газеты об этом пишут. У нас в Будейовицях на ярмарке проткнули в ссоре одного торговца скотом, на фамилию Бржетіслав Людвик. У него был сын Богуслав, и вот куда то, бывало, придет, свиней, никто у него ничего не покупает, а каждый говорит: «Это сын того, проштрикнутого, он тоже, наверное, добрая каналья». В конце концов ему ничего не оставалось, как прыгнуть в Крумлове с моста в Влтаву, потом пришлось его оттуда вытаскивать, пришлось оживлять, пришлось из него воду выкачивать, и все же он испустил дух на руках у врача, когда тот ему что-то впорснув.

- Ну и странные же у вас сравнения, - значимо произнес Бретшнейдер, - говорите сначала о Фердинанда, а потом о торговце скотом.

- Какие там сравнения? - возразил Швейк. - Упаси боже, чтобы я хотел кого-то с кем-то сравнивать. Господин трактирщик меня знает. Правда, я никогда никого ни с кем не сравнивал? Я только не хотел бы оказаться в шкуре вдовы ерцгерцоґа. Что же она теперь будет делать? Дети - сироты, имение в Конопішті без хозяина. А выходить еще раз за другого ерцгерцоґа? Которую с этого будет польза? Поедет с ним в Сараево и второй раз останется вдовой. Вот несколько лет назад был в Зліві возле Глубокой один лесник с таким скверным фамилией Пиндюр. Застрелили его браконьеры, и осталась после него вдова с двумя детьми. За год она снова вышла замуж за лесника, Пепіка Шавловиця с Мидловарів. И что же, и того порешили. Тогда вышла замуж в третий раз, и опять же за лесника и говорит; «Бог любит троицу. Если и теперь не повезет, то уже сама не знаю, что сделаю». Ясно, что и этого застрелили, а она уже имела с теми лесниками шестеро детей. Пошла она к канцелярии князя в Глубокую жаловаться, которого она с этими лесниками хлопот претерпела. Тогда ей посоветовали Яреша, сторожа с Ражицької запруды. И что бы вы думали? Утопили его, как обловлювали ставок. А она уже и от него родила двое детей. Потом взяла себе коновала из Воднян, так тот ее раз ночью шарахнулся топором и сам добровольно на себя заявил. Когда его потом в окружном суде в Пісеку вешали, он откусил священнику носа и сказал: вообще, мол, ни в чем не раскаивается, и к тому же говорил что-то очень плохое про нашего государя императора.

- А вы не знаете, что он о нем говорил? - голосом, полным надежды, спросил Бретшнейдер.

- Этого вам сказать не могу, потому что этого никто не решился повторить. Но, говорят, нечто неслыханно страшное, ибо один присутствует при том судебный советник аж с ума сошел, его еще держат в сумасшедшем доме, чтобы случайно чего не разболтал. То была не обычная обида августейшего монарха, что их спьяну сыплют.

- А какие то обиды на нашего августейшего монарха спьяну сыплют? - спросил Бретшнейдер.

- Пожалуйста, господа, перемініть песенку, - отозвался трактирщик Палівець. - Я, знаете, этого не люблю. Что-то бовкнеш, а потом будешь жалеть.

Обиды на нашего монарха спьяну сыплют? - повторил Швейк. - Всевозможные. Впийтеся, закажите, чтобы вам заиграли австрийский гимн, и увидите, что начнете говорить. Навигадуєте столько на нашего государя императора, что, если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. Но наш старый добряк на самом деле этого не заслужил. Сами подумайте. Потерял сына Рудольфа еще молодым, в расцвете сил. Женщину Елизавету проткнули напильником. Потом где-то пропал его брат Ян Орт, а брата - мексиканского императора - расстреляли в какой-то крепости под стеной. Теперь на старости застрелили родственника. И здесь надо иметь железные нервы. А потом об этом вспомнит какой-то пьяница и начинает его ругать. Когда сейчас что-нибудь разразится, пойду добровольцем и буду служить августейшему императору нашему, хоть бы меня в капусту посекли! - Швейк выпил как следует пива и продолжил: - Вы думаете, что наш августейший все это подарит? То плохо его, наверное, знаете. Война с турками непременно должна быть. Вы убили мне родственника, так вот вам по морде. Война неизбежна. Сербия и Россия нам в этой войне помогут. Заварится такая катавасия, что перья полетит.

Швейк в эту вещую минуту вдохновения был прекрасный, его простодушное, улыбающееся лицо сияло, как полнолуние. Ему все было простое и ясное.

- Возможно, - писал он дальше будущее Австрии, - на нас, на случай войны с Турцией нападут немцы, потому что немцы и турки одна рука. Это такие бестии, что нет им в мире равных. Но мы можем объединиться с Францией. Она еще с семьдесят первого года имеет зуб на Германию. Вот тебе уже и начнется танец. Война будет, больше не скажу вам ни слова!

Бретшнейдер встал и торжественно произнес:

- Более и не надо говорить, пойдемте со мной в коридор, я скажу вам кое-что.

Швейк вышел за агентом в коридор, где его ждала маленькая неожиданность. Товарищ по стакану показал ему орлика и заявил, что он Швейка арестовывает и немедленно отведет к полиции. Швейк пытался доказать, что господин, очевидно, ошибается, ибо он, Швейк, совсем не виноват, он же не сказал ни одного слова, которое могло бы кого-нибудь обидеть.

Однако Бретшнейдер ответил, что Швейк на самом деле совершил несколько преступлений, среди которых самый главный - государственная измена.

Затем они вернулись в трактир, и Швейк обратился к господину Палівця:

- Я выпил пять кружек пива и съел один рогалик с сосиской. Теперь дай мне еще рюмочку сливовицы, и я пойду, потому что меня арестовали.

Бретшнейдер показал господину Палівцю орлика, минуту смотрел на него, а потом спросил:

- Вы женаты?

- Да.

- А ваша жена может вести торговлю за вашего отсутствия?

- Может.

- Ну, то все в порядке, пан шинкарь, - весело сказал Бретшнейдер, - позовите сюда вашу супругу и передайте ей дела, потому что вечером мы приедем по вас.

- Не огорчайся, - утешил трактирщика Швейк, - меня арестовали только за государственную измену.

- А меня за что? - заныл господин Палівець. - Я же был такой осторожный.

Бретшнейдер усмехнулся и с победоносным видом пояснил:

- За то, что вы сказали, будто мухи загадили нашего государя императора. Мы вам выбьем тех мух из головы.

Швейк вышел из кабака «Под чашей» в сопровождении агента. Он следил за выражением лица Бретшнейдера и, когда они были уже на улице, спросил со своей добродушной улыбкой:

- Может, мне сойти с тротуара?

- Зачем?

- Думаю, что когда я арестован, то не имею права ходить по тротуару.

Входя в ворота управления полиции, Швейк сказал:

- И незчулись, как уже тут. Вы часто бываете «Под чашей»?

Именно тогда, как Швейка вели в канцелярию полиции, в кабачке «Под чашей» господин Палівець передавал дела плачущей жене, по-своему успокаивая ее.

- Не плачь, не ревы! Что они мне могут сделать за обпаскуджений портрет императора?

Так любо и мило вступил бравый солдат Швейк в мировую войну. Историки, без сомнения, будет интересовать тот факт, что он предусматривал далекое будущее. Правда, позже ситуация сложилась иначе, чем Швейк преподавал ее «Под чашей», но он не имел дипломатического образования, и это следует учесть.

2. БРАВЫЙ СОЛДАТ ШВЕЙК В УПРАВЛЕНИИ ПОЛИЦИИ

Сараевский покушение наполнил управления полиции многочисленными жертвами. Таскали одного за одним, а старый инспектор в приемной канцелярии добродушно говорил:

- Вам этот Фердинанд боком вылезет!

Когда Швейка заперли в одной из многих камер второго этажа, там уже сидело целое общество - шесть человек. Пятеро сидели вокруг стола, а в углу на нарах, словно держась в стороне от них, чапів мужчина среднего возраста. Швейк начал расспрашивать, за что кого посадили. От пятерых, сидевших у стола, достал почти одну и ту же ответ: «через Сараево», «за Фердинанда», «убийство господина ерцгерцоґа», «Фердинанда», «за то, что в Сараево господина ерцгерцоґа отправили на тот свет».

Шестой, который сторонился тех пятерых, сказал, что он поэтому не хочет иметь с ними ничего общего, чтобы на него не пало какое-то подозрение; он, мол, сидит тут всего лишь за попытку убийства с целью ограбления одного дяди с Голиць. Швейк подсел к обществу заговорщиков; те уже в десятый раз рассказывали, как они вклепалися в эту историю. Их всех, кроме одного, постигло это в кабаке, погребке или в кафе. Исключением был чрезвычайно гладкий господин в очках, с заплаканными глазами. Его арестовали дома, на квартире, потому что за два дня до покушения в Сараево он оплатил «В Брейшки» счет за двух сербских студентов политехников; к тому же тайный агент Брикс видел его п'яненьким в их обществе в «Монмартре» на Ржетезовій улице, где он за них тоже платил, как это утверждал его подпись в протоколе.

На предварительном следствии в полиции он в ответ на все вопросы только однообразно квилив:

- Я имею бумажную лавку.

На что получал такую же стереотипную ответ:

- Это вас не оправдывает.

Небольшого росточка мужчина, которого схватили в погребке, был преподавателем истории и пытался выложить владельцу винодельни историю различных покушений. Его арестовали именно тогда, когда он кончил психологический анализ каждого покушения словам:

- Идея покушения такая простая, как «колумбове яйцо».

- Так же как то, что вас ждет панкрацька тюрьма, - дополнил его вывод комиссар полиции на допросе.

Третий заговорщик был председателем благотворительного общества «Доброміл» в Годковічках. Того дня, когда произошло покушение, «Доброміл» устроил в парке гуляния с музыкой. Пришел жандармский вахмистр и обратился к присутствующим, чтобы они разошлись, потому что, мол, Австрия в трауре, на что глава «Добромілу» добродушно ответил:

- Подождите минутку, пусть доигрывают до конца «Гей, славяне».

Теперь он сидел с похнюпленою головой и сетовал:

- В августе будут переизбирать правление, и когда я до тех пор не вернусь домой, может случиться, что меня не выберут. А меня уже десятый раз избирают председателем. Я этого позора не переживу.

Странную штуку втнув покойник Фердинанд четвертом арестованному, человеку безупречной удачи и незапятнанной репутации. Целых два дня он избегал всяких разговоров о Фердинанда и вдруг вечером в кафе за «мар'яжем», избивая трефового короля бубновое семеркой, сказал:

- Семь пулек, как в Сараево.

Пятый, которого, как он сам говорил, посадили «за то убийство господина ерцгерцоґа в Сараеве», еще и сегодня имел наїжене от ужаса волосы и бороду и тем очень походил на лохматую болонку. В ресторане, где его арестовали, он не только не произнес ни слова, но даже и газет не читал об убийстве Фердинанда. Он сидел один возле столика, когда к нему подошел какой-то господин, сел напротив и быстро спросил:

- Вы читали?

- Не читал.

- Знаете?

- Не знаю.

- А знаете, о чем идет речь?

- Не знаю, меня это не интересует.

- А все же вас это должно было бы интересовать.

- Не знаю, что бы меня могло интересовать. Я выкуриваю сигару, выпиваю несколько кружек пива, ужинаю, а газет не читаю. Газеты врут. Зачем мне волноваться?

- Значит, вас не интересует это убийство в Сараево?

- Меня вообще не интересует ни одно убийство, пусть то будет в Праге, Вене, Сараево или Лондоне. На это есть государственные учреждения, суды и полиция. Если кого где убьют, то так ему и надо, - чего ты, болван, был так неосторожен, что позволил себя убить?

Это были его последние слова в этой беседе. С тех пор он каждые пять минут лишь громко повторял:

- Я не виноват, я не виноват.

Эти слова он выкрикивал и в воротах управление полиции, эти слова повторять, когда его будут везти до уголовного суда в Прагу, и с теми словами он войдет к своей тюремной камеры.

Выслушав все эти страшные заговорщические истории, Швейк счел нужным растолковать им всю безнадежность их положения.

- Плохи наши дела, - так начал он свои слова утешения, - и неправду вы говорите, что вам, что нам всем ничего не будет. Для чего же тогда полиция, когда не для того, чтобы за наши глупые языки драть с нас лыко. Когда уже пришли такие опасные времена, что в ерцгерцоґів курят, то пусть никто не таращит зенки, когда его тянут к полиции. Все это делается ради помпы: надо же Фердінандові перед похоронами сделать рекламу. А что нас здесь, как чертей в аду, то тем лучше, будет веселее. Когда я еще служил в армии, под замком не один раз сидела половина роты. Таких невинных, что их осудили ни за что ни про душу, было и было. И не только на военной службе, но и в судах. Помню, как-то осудили одну тетку за то, что она задушила своих новорожденных близнецов, хотя она клялась, что не могла задушить близнецов, потому что у нее родилось только одно девчушка, которое ей повезло задушить совсем безболезненно, ни писнуло. Однако ее все же осудили за двойное убийство. Или тот невинный цыган в Забеглицях, что вломился ночью под рождество к магазину. Он клялся и божился, будто хотел лишь нагреться, - и лысого черта ему это помогло. Когда уже суд схватит что-то в свои руки, - беда. Беда, но так и должно быть. Хоть не все люди такие негодяи, как можно о них подумать, и попробуй-ка отличить порядочного от проходимца, а особенно сегодня, в такое трудное время, когда уколошкали этого Фердинанда. Когда-то, когда я еще служил в армии в Будейовицях, в лесу, за полигоном, застрелили пса, а этот пес принадлежал господину капитану. Тот, когда узнал об этом, вызвал нас всех, выстроил и говорит: пусть выйдет из шеренги каждый десятый! Я, разумеется, также был десятый. Мы подтянулись, стоим, ни с места. А капитан ходит вокруг нас и орет: «Вы подлецы, бродяги, ничтожества, пятнистые гиены! За этого пса вас всех надо в карцер запихнуть, сечки из вас наделать, пострелять, живьем поварить. Я с вами церемониться не буду: четырнадцать дней никто ни шагу из казармы». Так тогда же шла речь о собаке, а теперь про самого господина ерцгерцоґа, следовательно, здесь надо такого страха нагнать, чтобы эта жалоба была такая, как надо.

- Я не виноват, я не виноват, - твердил наїжачений мужчина.

- Иисус Христос тоже был не виноват, - сказал Швейк, - но его распяли. Никогда, нигде и никого не интересовала судьба какого-то невинного человека. «Maul halten und weiter dienen» 1, - как говорили нам на военной службе. Это скорее всего и лучше.

1 Держи рот на замке и служи (нем.).

Швейк лег на нары и спокойно заснул.

Тем временем привели еще двоих. Один из них был странствующий торговец-босняк. Он ходил по камере, скрежетал зубами и беспрестанно матерился. Боснийца беспокоила мысль, что в управлении полиции пропадет его корзину с товаром.

Второй новичок был трактирщик Палівець. Он, заметив знакомого, Швейка, пробудил его и трагическим голосом воскликнул:

- И я уже здесь!

Швейк искренне пожал ему руку и сказал:

- Очень рад. Я знал, что тот господин сдержит слово, когда он говорил, что по вам тоже придут. Такая точность - очень хорошая вещь.

Однако господин Палівець ответил, что такая точность дерьма стоит, и шепотом спросил Швейка, остальные этих арестованных господ, случайно, не воры, потому, мол, ему как торговцу это бы могло повредить. Швейк объяснил, что все, кроме одного, посаженного за попытку убийства крестьянина с Голиць с целью ограбления, принадлежат, через ерцгерцоґа, к их общества.

Господин Палівець обиделся и запротестовал - он, мол, здесь не из-за какого-то там глупого ерцгерцоґа, а из-за самого государя императора. Это всех очень заинтересовало, и он рассказал о том, как мухи обпаскудили августейшего монарха.

- Загидили его, бестии, - кончил он рассказ о своей досадное происшествие, - да еще и меня самого довели до тюрьмы. Я этого тем мухам не подарю, - добавил он угрожающе.

Швейк снова заснул, но ненадолго, потому что за ним пришли, чтобы отвести на допрос.

Итак, поднимаясь по лестнице до третьего отдела на допрос, Швейк нес свой крест на голгофу, сам не замечая своего мученичества.

Увидев табличку, что плевать на лестнице запрещено, он попросил у полицая разрешения плюнуть в плевательницу и в сиянии своей собственной простодушию поступил в канцелярию со словами:

- Добрый вечер вам, господа, всем вместе.

Вместо ответа кто-то толкнул его под ребра и подтолкнул к столу, за которым сидел господин с холодным чиновничьим лицом, черты которого свидетельствовали о звериную жестокость - будто он только что сошел со страницы книги Ломброзо «типы преступников».

Он кровожадно посмотрел на Швейка и сказал:

- Не делайте идиотской мины.

- Это от меня не зависит, - серьезно ответил Швейк. - Меня с военной службы списали за идиотизм, и особая комиссия официально признала за идиота. Я официальный идиот.

Подобный преступника господин заскреготів зубами.

- То, в чем вас обвиняют, и все ваши поступки свидетельствуют, что в вас все клепки на месте.

И он насчитал Швейкові целый ряд различных преступлений, начиная с государственной измены и кончая оскорблением его величества и членов императорского дома. В центре той группы преступлений блестел одобрение убийства ерцгерцоґа Фердинанда, из которого выходила росток с новыми преступлениями, среди которых особенно выделялось подстрекательство к бунту, поскольку это произошло в публичном месте.

- Что вы на это скажете? - победоносно спросил господин со звериными чертами лица.

- Этого действительно много, - невинно ответил Швейк, - а что многовато, то вредит.

- Вот видите, сами соглашаетесь.

- Я согласен со всем, потому что строгость должна быть, без строгости никто никогда ничего не сделает. Например, когда я служил в армии...

- Заткните глотку! - ревнув полицейский советник на Швейка. - Говорите тогда, когда вас о чем-то спрашивать. Понимаете?

- Почему же не понимать, - сказал Швейк. - Разрешите доложить, понимаю и во всем, что ваша милость добро скажут, я сумею сориентироваться.

- С кем имеете сношения?

- Со своей служанкой, уважаемый господин.

- А не имеете знакомых в местных политических кругах?

- Нет, уважаемый господин. Покупаю вечерний выпуск «Народной политики» - «сучки».

- Прочь! - завизжал на Швейная господин со зверским выражением лица.

Когда Швейка выводили из канцелярии, он сказал:

- Спокойной ночи, уважаемый господин.

Вернувшись в камеру, сообщил Швейк всех арестованных, что такой допрос - это шутки. Там вас немного погримають, а в конце выгонят.

- Раньше, - продолжал Швейк, - бывало куда хуже. Читал я когда-то книжку, что обвиняемые должны были ходить по раскаленному железе и пить растопленное олово, чтобы можно было выявить, кто не виноват. А кто не хотел признаваться, потому запихивали ноги в испанские сапоги и растягивали на лестнице или пекли ему пожарным факелом бока, как это делали со святым Яном Непомуцьким. Тот, говорят, орал при этом так, будто с него шкуру живьем драли, и не переставал реветь, пока его в непромокаемом мешке не сбросили с Еліщиного моста. Таких случаев было множество. А потом человека четвертовали или сажали на кол где-то там возле музея. А если преступника бросали только в подземелье, на голодную смерть, то он чувствовал себя так, словно заново на свет родился.

- Теперь сидеть в тюрьме - это игрушка, - смаковал дальше Швейк. - Никаких тебе четвертувань, никаких испанских сапог. Матрасы есть, стол есть, лавки есть, не жмем, как селедки в бочке, уху получаем, хлеб дают, мука воды приносят, уборная прямо-таки под носом. Во всем виден прогресс. Правда, немного далеко на допрос ходить, аж через три коридора и на этаж выше, зато в коридорах чисто и людей полно: одного ведут сюда, другой туда, молодого, старого, мужчин, женщин. По крайней мере, радуешься, что ты здесь не один. Каждый уверенно идет своей дорогой и не боится, что ему в канцелярии скажут: «Мы тут посовещались, и завтра вас или четвертуют или сожгут, как вы сами выберете». Наверное, тогда было трудно решать, что именно выбрать, и я, господа, думаю, не один бы из нас в такую минуту растерялся. Да что тут много говорить, мир не тот стал, ушло из другой бочки и, что не говорите, в нашу пользу. Как только он закончил говорить в защиту современного заключения граждан, как надзиратель открыл дверь и крикнул:

- Швейк! Одеться и на допрос!

- Я оденусь, - ответил Швейк. - Я против этого ничего не имею, но боюсь, что здесь какая-то путаница. Ведь меня раз уже с допроса поперли, то я боюсь, чтобы господа, которые тут сидят со мной, не гневались, потому что я иду уже во второй раз на допрос, а они еще и разу там не были. Еще, чего доброго, начнут мне завидовать.

- Вылезти и не болтать! - был ответ на джентльменское заявление Швейка.

Швейк опять очутился перед господином с лицом преступника, тот без всякого предисловия спросил твердо и решительно:

- Во всем признаетесь?

Швейк вперил свои ласковые синие глаза в неумолимого господина и ласково сказал:

- Если уважаемый господин желают, чтобы я признался, то я признаюсь, мне это не повредит. Но если скажете: «Швейке, ни в чем не признавайтесь», - я буду выкручиваться, хотя бы с меня и пасы драли.

Строгий господин написал что-то в протоколе и, подавая Швейкові перо, приказал подписаться.

И Швейк подписал донос Бретшнейдера с таким приложением:

«Все вышеуказанные обвинения против меня справедливые.

Йозеф Швейк»

Підписавшися, Швейк обратился к строгого господина:

- Может, надо еще что-то подписать? Или, может, прийти мне уже утром?

- Утром вас отвезут в уголовный суд, - услышал он в ответ.

- В котором часу, уважаемый господин? Чтобы, упаси бог, не проспать.

- Прочь! - ревнуло уже второй раз по ту сторону стола.

Возвращаясь к своему новому дому с железными решетками, Швейк сказал полицейскому, который его сопровождал:

- Здесь все идет как по маслу.

Как только за ним замкнулись двери, как друзья по камере засыпали его различными вопросами, на которые Швейк ясно и четко ответил:

- Я сейчас признался, что, пожалуй, это я убил ерцгерцоґа Фердинанда.

Шестеро мужчин ужасе съежились под завошивленими одеялами.

Только босняк проговорил:

- Поздравляю вас!

Усаживаясь на нарах, Швейк сказал:

- Свинство, что у нас здесь нет будильника.

Однако утром его подняли и без будильника и ровно в шесть часов увезли в «зеленом Антони» до краевого уголовного суда.

- Кто рано встает, тому бог дает, - сказал Швейк до своих спутников, когда «зеленый Антон» выезжал из ворот управления полиции.

3. ШВЕЙК ПЕРЕД СУДЕБНЫМИ ВРАЧАМИ

Чистые уютные комнаты краевого уголовного суда произвели на Швейка якнайприємніше впечатление: побеленные стены, окрашенные в черный решетку и гладкий господин Демартіні - старший надзиратель следственной тюрьмы с фіалковими нашивками и кантами на форменной фуражке. Фиалковый цвет был введен не только здесь, но и для религиозных служб в великопостову среду и страстную пятницу.

Повторялась знаменитая история римского владычества над Иерусалимом. Заключенных выводили и ставили внизу в подвале перед судом Пілатів 1914 года, а следователи - современные Пілати - вместо честно умыть руки, посылали по жаркое с красным перцем и по пльзенське пиво в «Тессіґ» и передавали в государственную прокуратуру все новые и новые протоколы обвинения.

Здесь в основном исчезала всякая логика, а побеждал §, душил §, обовдурював §, прыскал §, смеялся §, угрожал §, убивал § и не прощал §. Это были жонґлери законами, жрецы мертвой буквы закона, пожиратели обвиняемых, тигры австрийских джунґлів, рассчитывающие свой прыжок на обвиняемого согласно номеру параграфа.

Исключение составляли несколько человек (так же как и в управлении полиции), которые относились к законам не так уж и серьезно, ибо и среди куколем найдется пшеница.

К одному из таких господ и привели Швейка на допрос. То был пожилой добродушный человек, который, допрашивая некогда известного убийцу Валеша, ни разу не забыл сказать ему: «Садитесь, пожалуйста, господин Валеш, здесь как раз есть один свободный стул». Когда привели Швейка, этот господин с присущей ему милой учтивостью предложил узнику сесть и сказал:

- Значит, вы и есть тот самый господин Швейк.

- Я думаю, - ответил Швейк, - что я им должен быть, потому и мой папуля был Швейк, и мамуня пани Швейкова. Не могу же я нанести им стыда, отказавшись от своей фамилии.

Ласковая улыбка промелькнула по лицу судебного советника, что вел допрос.

- Ну и натворили же вы бедствия. Немало лежит на вашей совести.

- Я всегда имею на своей совести много всякой всячины, - улыбаясь еще ласковее, чем господин судебный советник, сказал Швейк. - Может, я имею на совести значительно больше, чем изволите иметь вы, глубокоуважаемый господин.

- Это видно из протокола, который вы подписали, - сказал не менее ласковым тоном судебный советник. - Или не делали на вас в полиции какого-либо нажима?

- И упаси боже, сударь. Я сам их спрашивал, должен подписаться, а когда мне сказали, чтобы я подписался, то я их и послушал. Не драться же мне с ними через свой собственный подпись. Я бы себе этим никак не помог. Порядок есть Порядок, и не о чем говорить!

- Господин Швейке, вы чувствуете себя вполне здоровым?

- Чтобы вполне здоровым, то не скажу, глубокоуважаемый господин советнику. Меня ревматизм, натираюсь оподельдоком.

Пожилой господин снова ласково улыбнулся.

- Что бы вы сказали, если бы мы вас послали на осмотр к судебным врачей?

- Надеюсь, что со мной не так уж плохо, чтобы те господа тратили на меня зря свое время. Меня уже осматривал некий господин врач в полиции, случайно, не болен ли я триппер.

- Знаете, господин Швейку, мы все же попробуем обратиться к судебным врачам. Соберем хорошую комиссию, посадовимо вас в следственной тюрьме, вы там хорошенько отдохнете. Между прочим, еще один вопрос. Вы, согласно протоколу, якобы провозглашали, что вот скоро разразится война?

- Взорвется, глубокоуважаемый господин советнику, вот-вот взорвется.

- А не бывает у вас изредка каких нападений?

- Нет, не бывает, господин советнику. Правда, однажды на меня чуть не налетела какая-то машина на Карловій площади, но это было много лет назад.

На этом допрос закончился. Швейк подал господину судебном советнику руку и, вернувшись в камеру, сказал своим соседям:

- Так вот, за убийство господина ерцгерцоґа Фердинанда меня будут осматривать судебные врачи.

- Меня тоже осматривали судебные врачи, - сказал один парень, - это было тогда, когда я через ковры попал под суд присяжных. Меня признали тогда полоумным. Теперь я продал чужую паровую молотилку, и мне ничего не смогут сделать. Мой адвокат вчера сказал, что когда уже раз меня признали полоумным, то мне это пригодится на всю жизнь.

- Я тем судебным врачам и совсем не верю, - заметил інтеліґентний на вид мужчина. - Однажды я подделал векселя и на всякий случай начал ходить на лекции доктора Гевероха. Когда меня поймали, я изображал из себя паралитика точь-в-точь так, как их описывал господин доктор Геверох: укусил одного судебного врача за ногу, выпил чернила из чернильницы и, простите, господа, на глазах всей комиссии наложил кучу в уголке. Но именно потому, что я одному из них прокусил икру, меня признали совершенно здоровым, и это меня погубило.

- Я этих обзоров совсем не боюсь, - заявил Швейк. - Когда я был на военной службе, меня осматривал один ветеринар, и хоть бы тебе что.

- Судебные врачи - стервы, - отозвался маленький скрюченный человечек. - Недавно на моем лугу случайно выкопали какой-то скелет, и судебные врачи заявили, будто тот мужчина скончался от удара по голове каким-то тупым предметом сорок лет назад, а мне тридцать восемь, однако меня посадили, хотя я имею и метрику, и копию из церковной книги, и удостоверение на право проживания.

- Я думаю, - сказал Швейк, - что следует на все смотреть с лучшей стороны. Ведь каждый может ошибаться и должен обязательно ошибаться, чем больше над чем-то раздумывает. Судебные врачи - тоже люди, у них свои недостатки. Вот, например, однажды в Нуслях, как раз у моста через Ботич, когда я ночью возвращался от «Банзета», ко мне подошел один господин и потащил меня гарапником по голове. Я кувырк на землю, а он посветил мне в лицо и говорит: «Ошибка, это не он», - и так разозлился из-за этой ошибки, что стеганул меня еще раз по спине. Ошибаться вплоть до самой смерти - это уже такое людям на роду написано. Хотя бы вот такой случай: один человек нашел ночью какого-нибудь полузамерзшего бешеного пса, взял его с собой домой и пихнул женщине под перину. Пес согрелся, пришел в себя и покусал всю семью, а самого маленького в колыбели разорвал и сожрал. Или, например, я вам расскажу, как у нас дома ошибся один токарь. Он отпер подольский костел, потому что думал, что пришел домой, разулся в ризнице, потому что думал, что он у себя в кухне, уселся на алтарь, потому что думал, будто он в своем доме в постели, накрылся какими-либо покровами из алтаря со священными надписями, а под голову положил себе евангелие и другие священные книги, чтобы выше было под головой. Утром его нашел там пономарь. Токарь уже к тому времени протверезився и добродушно объяснил, что это, мол, ошибка. «Ничего себе ошибка, - ответил пономарь, - за такую ошибку надо снова освящать костел». Потом погнали того токаря до судебных врачей, а те доказали, что он был при полном уме и совсем трезв, потому что, мол, если бы он набрался, то ключом не попал бы в замок костельной ворот. Потом этот токарь так и умер в Панкрацькій тюрьме.

Или еще приведу вам один пример, как в Кладно ошибся полицейский пес - овчарка знаменитого ротмистра Роттера. Ротмистр Роттер дрессировал собак и испытывал их на разных волоцюгах, так что все бродяги начали обходить Кладненську округа, языков зачумлену. Тогда Роттер приказал жандармам любой ценой найти кого-то подозрительного. Те и привели ему однажды довольно прилично облаченного мужчины - они наткнулись на него в Ланских лесах. Он сидел там на пенечке. Роттер приказал отрезать кусок полы от его пальто и дал тот клочок понюхать собакам. Потом этого мужчину отвели в какую-то кирпичный завод за городом, а по следам пустили дрессированных собак. Те его нашли и привели назад. Потом того человека заставили лезть по какой-то лестнице на чердак, прыгать через стену и бросаться в пруд, а собаки, конечно, за ним. В итоге оказалось, что это был депутат-радикал, которому надоело заседать в парламенте, и он выехал на прогулку в Лански леса. Поэтому я и говорю: нет людей, которые не ошибаются. Это случается со всеми: будь то ученые, или с придурью, или просто невежественные болваны. Даже министры ошибаются.

Комиссия судебных врачей, которая должна решить, насколько психическое кругозор обвиняемого Швейка соответствует или не соответствует всем его перечисленным в рапорте преступлений, состояла из трех очень уважаемых господ. Причем взгляд каждого в частности диаметрально отличался от любого взгляда других двух. Они были представителями трех разных противоположных направлений и психиатрических школ, и когда эти противоположных научных лагеря пришли к полному согласию относительно Швейка, то это можно объяснить лишь тем потрясающим впечатлением, которое произвел Швейк на всю комиссию, когда вошел в зал, где имели обслідувати его психическое состояние.

Увидев на стене портрет австрийского монарха, он воскликнул: «Господа, да здравствует император Франц-Иосиф Первый!»

Дело было совершенно ясное. Благодаря спонтанному выступлению Швейка отпала целый ряд вопросов. Остались только самые важные. Ответы на них имели на основании системы доктора психиатра Каллерсона, доктора Гевероха и англичанина Вейкінґа подтвердить первоначальное мнение о Швейке.

- Радий тяжелее олова?

- Я его, простите, не весил, - со своей милой улыбкой ответил Швейк.

- Вы верите в конец света?

- Прежде всего я должен был бы конец увидеть, - ответил Швейк небрежно, - однако наверное завтра я его еще не дождусь.

- Вы могли бы вычислить диаметр земного шара?

- Нет, господа, не сумел бы, - ответил Швейк, - но я бы вам, господа, также загадал одну загадку: стоит трехэтажный дом, а в этом доме на каждом этаже восемь окон. На крыше два крышные окна и две трубы. На каждом этаже живет по двое квартирантов. А теперь, господа, скажите мне, в каком году умерла двірникова бабушка?

Судебные врачи значимое переглянулись, но, несмотря на это, один из них задал еще такой вопрос:

- Знаете ли вы, какова наибольшая глубина в Тихом океане?

- Этого, господа, не знаю, - услышали они в ответ, - но думаю, что там, несомненно, глубже, чем под Вышеградской скалой во Влтаве.

- Достаточно? - лаконично спросил председатель комиссии.

Но все же один из членов комиссии попросил разрешения еще спросить.

- Сколько будет, если двенадцать тысяч восемьсот девяносто семь умножить на тринадцать тысяч восемьсот шестьдесят три?

- Семьсот двадцать девять, - ответил Швейк, не моргнув глазом.

- Думаю, этого достаточно, - сказал председатель комиссии, - можете отвести обвиняемого на древнее место.

- Благодарю вас, господа, - почтительно сказал Швейк. - С меня этого вполне достаточно.

Когда Швейка вывели, коллегия трех пришла к общему выводу, что Швейк глуп как пень, и что он идиот согласно всем законам природы, которые открыли ученые-психиатры. В выводах, переданных следователю, между прочим было сказано:

«Нижеподписавшиеся судебные врачи сошлись на диагнозе неоспоримого психического отупения и врожденного кретинизма Йозефа Швейка, представленного вышеуказанной комиссии. Выражение «Да здравствует император Франц-Иосиф Первый!» вполне достаточен, чтобы признать душевное состояние Йозефа Швейка как состояние безнадежного идиота, на основании чего нижчепідписана комиссия предлагает:

1. Прекратить следствие против Йозефа Швейка.

2. Отправить Йозефа Швейка в психиатрическую больницу под надзор для определения, в какой мере его душевное состояние опасен для окружающих».

В то время как писались эти выводы, Швейк рассказывал своим товарищам по камере:

- На Фердинанда они начхали, а разговаривали со мной о еще большие глупости. В конце мы друг другу сказали, что с нас этого разговора достаточно, и разошлись.

- Я никому не верю, - заметил маленький скрюченный человечек, на лугу которого случайно выкопали чей-то скелет. - Все это мошенничество.

- Но и мошенничество на свете должно быть, - сказал Швейк, укладываясь на нары. - Если бы люди желали добра каждому своему ближнему, то вскоре все бы между собой перегрызлись.

4. ШВЕЙКА ВЫГОНЯЮТ ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА

Описывая позднее свое пребывание в сумасшедшем доме, Швейк рассыпался в похвалах:

- Действительно, не знаю, чего тем сумасшедшим не по вкусу, что их там держат. Там же позволяют кататься нагишом по полу, выть, как шакал, казитись и кусать людей. Сделал бы ты такое где-то на улице, люди бы чудом удивлялись, а в сумасшедшие это как плюнуть. Там такая свобода, о которой и социалистам никогда не снилось. Каждый может выдать себя и за господа бога, и деву Марию, и за папу римского, и за английского короля, и за государя императора или за святого Вацлава. Правда, тот, что представлял из себя Вацлава, был все время связан и лежал нагишом в одиночке. Был там и такой, что орал, будто он архиепископ. Тот ничего другого не знал, только объедался и несколько, простите, делал то, что рифмуется со словом «объедался», но никто там этого не стеснялся. А один даже выдавал себя за святого Кирилла и Мефодия, чтобы получать по две порции. Один господин был беременный. Он каждого приглашал на крестины. Много там было шахматистов, политиков, рыболовов и скаутов, коллекционеров почтовых марок, фотографов-любителей. Один попал туда через какие-то старые горшки, которые он называл урнами. Другого все время держали в смирительной рубашке, чтобы он не мог вычислить, когда наступит конец света. Я встретился там с несколькими профессорами. Один все ходил следом за мной и убеждал, что цыгане происходят из Крконошів, а второй доказывал, что внутри земного шара есть еще один шар, гораздо большая, чем та, которая сверху. Каждый мог там молоть языком все, что ему заблагорассудится, словно в парламенте. Однажды начали рассказывать сказки, да подрались, когда с какой-то принцессой случилась большая беда. Наиболее безобразничал один господин, выдававший себя за шестнадцатый том научного энциклопедии Отто и у каждого просил, чтобы его развернули и нашли слово «картонажная швея», потому что иначе ему каюк. Утихомирился только тогда, когда на него надели смирительную рубашку. Этим он очень гордился, потому что, мол, попал в переплетный пресс, и просил, чтобы его модно обрезали. Вообще жилось там как в раю. Можете себе кричать, визжать, петь, рыдать, блеять, стонать, прыгать, молиться, кувыркаться, лазить на четвереньках, прыгать на одной ноге, бегать кружка, танцевать, стоять, сидеть целыми днями на корточках и карабкаться на стены. Никто к вам не подойдет и не скажет: «Этого нельзя делать, это, сударь, неприлично, как вам не стыдно, вы же культурный человек». Однако, чего скрывать, были там и совсем тихие сумасшедшие. Например, там сидел один ученый изобретатель, то он все время ковырял в носу и лишь раз в день произносил: «Я только что изобрел электричество». И что здесь разводиться: было там очень хорошо, и те несколько дней, которые я пробыл в сумасшедшем доме, - лучшие минуты моей жизни.

И действительно, уже то, как Швейка встретили в сумасшедшем доме, куда его привезли на исследование из краевого уголовного суда, превосходило все его ожидания. Прежде всего Швейка раздели донага, потом дали какой-то халат и повели купаться, по-дружески схватив под мышки, причем один из санитаров развлекал его какими-то еврейскими анекдотами. В ванной погрузили его сначала в теплую воду, а потом вытащили и поставили под холодный душ. Это с ним сделали трижды, а потом спросили, как это ему нравится. Швейк ответил, что здесь даже лучше, чем в банях у Карлова моста, и что он вообще очень любит купаться. «А если обріжете мне ногти и пострижете, то мне ничего не будет не хватать для полного счастья», - добавил Швейк, приятно улыбаясь.

И в этом пошли ему навстречу. Затем его тщательно обтерли губкой, завернули в одеяло, отнесли к первого отделения и, положив на кровать, укрыли одеялом и попросили заснуть.

Швейк еще и теперь восторженно вспоминает об этом:

- Представьте себе, меня несли, в полном смысле этого слова несли, и я чувствовал себя на седьмом небе.

И действительно, Швейк заснул сном праведника. Вскоре его разбудили и предложили кружку молока с булочкой. Булочка была уже порезана на маленькие кусочки, и пока один из санитаров держал Швейка за обе руки, второй макал кусочки булочки в молоко и кормил его, как кормят клецками гуся. После этого Швейка взяли под руки и отвели в уборную, где попросили удовлетворить большую и малую физиологические потребности. И про эту чудесную минуту Швейк рассказывает с увлечением. Я не буду повторять его рассказы о том, что именно с ним делали потом. Приведу лишь такие Швейкові слова: «Один из них при этом держал меня в объятиях». Затем его привели назад, положили в кровати и снова попросили заснуть. Когда же он уснул, то его разбудили и отвели в врачебный кабинет, где Швейк, стоя совершенно голый перед врачами, вспомнил первый день славных времен рекрутчины, и невольно с его уст сорвалось:

- Tauglich! 1

1 Годный! (Нем.)

- Что вы сказали? - спросил один из врачей. - Сделайте пять шагов вперед и пять назад.

Швейк сделал десять.

- Я же вам сказал, - заметил врач, - сделать пять.

- Мне лишних нескольких шагов не жалко, - сказал Швейк.

Затем врачи предложили Швейкові сесть на стул, и один из них, постучав его по коленям, сказал второму, что рефлексы совсем нормальные, но тот покрутил головой и сам начал стучать Швейка по коленке, тогда как первый поднимал Швейкові веки и заглядывал в зрачки. После этого они отошли от стола и перекинулись несколькими латинскими словами.

- Слушайте, вы умеете петь? - спросил один из врачей. - Не спели бы вы нам какой песни?

- Почему бы нет, господа, - ответил Швейк. - Хоть у меня, правда, нет ни голоса, ни музыкального слуха, но для вас я попробую спеть, если уж так хотите развлечься. - И Швейк начал:

Что за таинственная фигура

При столе сидит и мечтает?

Глянь, слеза в глазах яскріє,

Орошает поблідлі щеки.

- Дальше не знаю, - сказал Швейк, - если хотите, то я спою такой:

Ой как муторно у сердца,

Что преподносит грудь хилые.

Только мука, только боли,

Только сердце рвется в даль.

- И этого до конца не умею, - вздохнул Швейк. - Знаю еще первую строфу из гимна «Где моя родина», а потом «Ой маршал Віндішгрец и все генералы утром до восхода солнца войну начали» и еще несколько национальных песенок, как, например, «Боже, царя храни», «Как мы шли в Яромир» и «Тысячу раз поздравляем тебя...». Врачи переглянулись, и один из них спросил Швейка:

- Исследовали ли уже когда-нибудь ваше психическое состояние?

- На военной службе, - торжественно и гордо ответил Швейк. - Меня, господа, врачи официально признали за врожденного идиота.

- Мне кажется, что вы симулянт, - раскричался на Швейка другой доктор.

- Никакой я не симулянт, господа, - защищался Швейк. - Я самый настоящий идиот, можете проверить это в канцелярии девяносто первого полка в Чешских Будейовицях или в управлении запасных в Карліні.

Старший врач безнадежно махнул рукой и, показывая на Швейка, сказал санитарам:

- Верните этому человеку одежду и передайте его до третьего отделения в первом коридоре, а потом один из вас пусть вернется и отнесет все документы в канцелярию. И скажите, чтобы там долго не длялися, чтобы мы его поскорее избавились от.

Врачи еще раз бросили убийственный взгляд на Швейка, который почтительно пятился к двери и вежливо кланялся. На вопрос одного из санитаров, что это за блажь, он ответил:

- Я же не одет, совсем голый, и не хочу тем господам показывать ничего такого, что бы дало им повод подумать, будто я невежливый или грубиян.

Как санитары получили приказ вернуть Швейкові его одежду, они больше о нем не заботились, а велели одеваться, и один из них отвел его до третьего отделения.

Пока в канцелярии оформляли документы о выписке из дурдома, Швейк имел возможность в течение нескольких дней делать свои глубокие наблюдения. Разочарованы врачи установили диагноз, что он «слабоумный симулянт».

Поскольку Швейка выписали перед обедом, возник небольшой скандал.

Швейк заявил, что если уж кого и выпихивают из дурдома, то не имеют права выпихивать без обеда.

Скандальную сцену прекратил вызванный швейцаром полицейский, который отвел Швейка в полицейский комиссариат на Сальмовій улице.

5. ШВЕЙК В ПОЛИЦЕЙСКОМ КОМИССАРИАТЕ НА УЛИЦЕ САЛЬМОВІЙ

После хороших солнечных дней в доме для умалишенных над Швейком снова нависла черная туча. Инспектор австро-венгерской полиции Браун устроил встречу Швейкові с жестокостью римских наместников суток милейшего императора Нерона. Так же жестоко, как они в свое время говорили: «Бросьте этого негодяя христианина львам», - инспектор Браун сказал:

- Бросьте его за решетку!

Ни слова более, ни слова меньше. Только глаза господина полицейского инспектора Брауна заяскріли при этом особой противоестественным наслаждением.

Швейк поклонился и с достоинством произнес:

- Я готов, господа. Думаю, что «за решетку» означает в камеру, а это не так уж и плохо.

- Не очень-то в нас розперізуйся, - заметил полицай, на что Швейк ответил:

- Я очень скромный человек и буду благодарен за все, что вы для меня сделаете.

В камере на нарах в апатичній позе сидел задумчивый какой-то мужчина. Он, как по его глазам было видно, не верил в то, что скрежетание ключа в дверях может означать для него выход на волю.

- Мое почтение, сударь, - сказал Швейк, присаживаясь возле него на нары. - Не знаете случайно, который час?

- Я уже живу вне царством часов, - ответил задумчивый человек.

- Здесь неплохо, - вел дальше разговор Швейк. - Вот и нары сделаны из струганых досок.

Серьезный господин не отвечал. Он встал и начал быстро ходить по небольшом пространстве между дверью и нарами, словно спеша что-то спасти.

Швейк между тем с интересом осматривал надписи, выцарапанные на стенах. В одном из них какой-то узник объявлял войну с полицией не на жизнь, а на смерть. Текст гласил: «Берегитесь! Влетит и вам». Один заключенный написал: «Чихал я на вас, петухи!» Другой просто утверждал факт: «Я здесь сидел 5 июня 1913-го, и со мной вели себя прилично. Иозеф Маречек, лавочник с Вршовиць». Но был здесь и надпись, поражал глубиной мысли: «Змилосердься, великий боже...» - а под этим: «Поцелуйте меня в жопу». Буквы «жопу» были, однако, перечеркнуты, а сбоку написано большими буквами: «ФАЛДУ». Рядом какая-то поэтическая душа написала стихи:

Ой сижу я под ивой

и у потока

и вспоминаю с печалью

свою черноокую.

Панок, что бегал между дверью и нарами, словно на соревновании по марафонскому бегу, наконец остановился, одышливый, снова сел на свое место, сжал голову в ладонях и вдруг заорал во все горло:

- Выпустите меня!.. Нет, они меня не выпустят, - сказал он сам себе. - Не выпустят, и хватит. Я здесь уже с шести часов утра.

На него вдруг нашла искренность, он выпрямился и спросил Швейка:

- Вы не имеете при себе ремня, чтобы я мог положить этому конец?

Книга: Ярослав ГАШЕК ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

СОДЕРЖАНИЕ

1. Ярослав ГАШЕК ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА
2. - От всей души рад вам услужить, - ответил Швейк,...
3. В то время, когда галицийские леса видели, как австрийское войско дает...
4. Он был бледен, но еще бледнее был врач Гринштейн. Перед его...
5. - Пусть каждый берет пример с этого человека. Что он делает? Плачет....
6. От соседнего стола кто-то крикнул: - Да хватит же! Тю...
7. Когда торговец старой мебелью пошел, фельдкурат завел...
8. - Это привычка, - ответил Кац. - Порой я ловлю себя даже на...
9. - Некоторые ученые объясняют войну появлением пятен на солнце. Только...
10. Женщина одного владельца кафе прожила у надпоручника целых два...
11. От волнения торговец не мог дальше говорить. Он встал,...
12. Подстерегал всех, кто проходил мимо него: от рядового пехотинца...
13. - Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, - отозвался Швейк...
14. Так же все дороги ведут и до Чешских Будейовиц, в чем бравый...
15. Австрийское министерство внутренних дел изобрело для...
16. И под конец решительно произнес: - Сидим в тепле, то и...
17. - Нет сомнения, все это не может вечно продолжаться и какого дня...
18. Приняв рапорт, он в жуткой тишине прошел несколько раз мимо...
19. Как я, собственно, когда стал редактором «Мира животных», этого очень...
20. - Если бы вам, капрале, длинный хвост, вы бы сами себе бока...
21. Мікулашек так испугался, что даже не соскочил со стола, и, сидя,...
22. Господин схватился за голову и изрек целый поток упреков: он также был...
23. 1 Полковник (нем.)....
24. - Дайте мне уже покой с тем капитаном Саґнером, - сказал...
25. - Милый друг, - через минуту тихо обратился Юрайда...
26. Офицеры маршевого батальона с интересом поглядывали, как палец...
27. Повар-оккультист еще раз ход глазом написанное. Оно ему показалось...
28. - Швейку, идите-ка сюда, - сказал он. - Оставьте это идиотское...
29. Не хочет иуду брать земля, Дуб не дает своего ветки, ...
30. - Ваш кадет Біґлер, кандидат на офицерский чин, обделался. Это не...
31. - А и правда, чего доброго попрут нас в те горы, - разволновался...
32. Комендант общепитовского пункта не побоялся и сказал прямо в глаза...
33. - Болван! Таже вы настоящая корова! Ваши рога должны появиться...
34. Надпоручник Лукаш невольно улыбнулся с этого «ранг», а Швейк...
35. - Подойдите, пожалуйста, поближе, господа, - сказал вольноопределяющийся,...
36. У писарей тоже блестели рожи, от санитаров веер блаженством, а...
37. 1 Х (Ch) - одна из первых букв в чешском алфавите. В...
38. - Ага, вы все умеете как следует истолковать, Швейку... - сказал...
39. Во время поисков квартир оказалось, что Лисковец - очень большое...
40. - Ох, - вздохнул поручик Дуб. - Это какой-то крест божий! Смотри...
41. Швейка во баґнетами отвели в гарнизонную комендатуру. Там он...
42. - Очень рад. Я - Швейк, ординарец одиннадцатой маршевой роты...
43. Швейк, все как следует пояснив, подкрепил свой рассказ несколькими...
44. - Ты совсем не изменился, - отметил однолетник. - Не...
45. - В Їндржиховім Градце, - отозвался Швейк, - был когда-колбасник...
46. Максим,

На предыдущую