lybs.ru
Каждый выстрел внутри нации является лучшей музыкой для сердца врага, является для него большей радостью, чем собственный цельный выстрел, ибо это всегда музыка, дирижером которой является он сам. / Елена Телига


Книга: Кристина Фалькенлад Моя тень Перевод Галины Кирпы


Кристина Фалькенлад Моя тень Перевод Галины Кирпы

© Christine Falkenland. Min skugga. Wahlstrom & Widstrand, Stockholm, 1998.

© Г. Кирпа (перевод), 2002.

Источник: Вселенная, №5-6, 2002. С.: 16-58.

OCR & Spellcheck: Aerius (), 2004

От переводчика

Кристина Анна Лилиан Фалькенланд родилась 21 апреля 1967 года в Богус-ленные на западе Швеции. Родители ее были авторами многочисленных учебников шведского языка и первыми читателями ее ранних, совсем детских стишков, ибо поэтические способности у нее проявились еще в шестилетнем возрасте. По окончании гимназии Кристина получила высшее образование в Стокгольмском университете, где изучала литературоведение, психологию, этнологию, историю культуры, а также проблемы фемінізму. ее поэтический сборник «Иллюзия» (1991) была ярким дебютом новой генерации девяностникам. Затем одна за другой вышли еще три сборника стихов Кристины Фалькенланд. Критика заметила в ней поэтессу «независимого языкового чутья» и была в восторге от ее поэзии - «легкой, как взмах метеликових крилят, и одновременно тяжеловесной, словно сама земля». Проведя десять лет в Стокгольме, К. Фалькенланд возвращается в край своего детства, оседает в Смегені и живет там по сей день. Правда, по ползимы живет в Австрии, откуда родом ее муж.

в 1996 году увидел свет первый роман К. Фалькенланд «Молот и наковальня». Это был очень удачный дебют, открыл перед ней путь к новым достижениям в жанре проз. ее все сильнее привлекал непростой, отчасти противоречивый до незбагненносте мир женской души, в воспроизведении которого она достигла такой силы трагизма, которая была подвластна разве что Яльмарові Берґману, классику шведского реализма. Недаром литературоведы обнаружили изрядное сходство женских образов в Бергмана и Фалькенланд, несмотря на то что создатели - представители разных эпох. Собственно, подобное «примерки» к классика - то уже небудничное оценивания, и на него, пожалуй, везет далеко не каждому писателю такого молодого возраста. А для самой Фалькенланд литературными образцами служат Гуннар Екелеф, Федор Достоевский, Герман Гессе, Эдгар По, Томас Элиот и Кнут Гамсун.

После убедительного успеха в жанре прозы Кристина Фалькенланд словно разразилась целой серией романов: «Осколки разбитого зеркала» (1997),»Моя тень» (1998), «Жажда души» (2000)... Французские, немецкие, итальянские, голландские и другие переводы розпросторили географию ее творчества вне Швецией.

Когда мне минуло пятнадцатый, я упала с дерева, что росло на перекрестке кладбищенских аллей.

Мое тело носит в себе воспоминания этой безрассудной детской отваги.

Мне снова что-то приснилось.

Верзлось, будто я падаю и падаю весьма медленно. Голова ясная, как кристалл, а ветки царапает лицо.

Не могу хорошо вспомнить себя до того дня, как свалилась с того огромного, невероятно ветвистого дуба, и нет никакого сомнения, что после падения я изменилась. Так как будто с моих глаз спала пелена. Мне казалось, будто все вокруг теперь смотрю ясными глазами, так сказать, мне как бы проясніло. Отчетливее виделись вещи, четко очерчивались контуры. Зоддалік я замечала мельчайшие детали, будто смотрела в хороший бинокль.

Я лежала на спине в траве между полем и путем, подвернув левую ногу. Мне не было неудобно. Лежала и не сводила взгляда с неба, где проплывали тонкие силуэты облаков, как вдруг услышала, как кто-то кричит: «Ракель! Ракель!»

Каким-то образом то падение стало моим вторым рождением. Моя судьба свернула в другую сторону.

Цезарь, один из наших догов немецкой породы, неистово лаял возле дома на холме. Неожиданно я осознала, что надо мной мирно посапывает Майор. На мгновение в уголках его пасти собирались капли слюны, которые затем спадали мне на лицо. Он стоял, вывалив изо рта здоровецького мясистого язицюру. Когда я взглянула ему в глаза, он заскімлив и положил на меня теплую, сильную лапу. Вдруг я вспомнила, как Майор» когда с бухты-барахты загрыз карликового пуделя мажь красочной карамели.

Меня нашел старостин сын. Он всегда настойчиво, хоть и стыдливо, ходил за мной по пятам.

Он склонился надо мной. Вытаращил в ужасе глаза. Дотронулся до моих кис. Мне показалось, что его пальцы воняют навозом.

Если бы я через ту приключение не стала хромой, мне, пожалуй, суждено было бы лучше замужества. Все сложилось бы иначе. Ребенком я была легкомысленная, словно звереныш. Точно, как звереныш, жила самим телом. Словно имела лишь тело.

Я носилась по полям и грядкам, не глядя под ноги, бездумно витоптуючи посевы и овощи. [17]

После того происшествия я, конечно, долго пролежала в постели. Дома потакали всем моим прихотям. Наш врач уверял, будто моя спина невредима, а ногой «можно будет пользоваться», если я викажу терпеливость и позволю, чтобы ее должным образом лечили.

Я не давала прикасаться пальцами к шраму на лбу.

Иногда, будучи чем-то недовольной, приманивала собак и кормила их с руки шоколадными лагоминками, начиненными белым перцем. Как они забавно смущались и чмихали! их так легко было обмануть. Они раз поддавались на обман.

Я сижу в оконной лутке. Сквозь стекло мне видно Паулів профиль. Пауль стоит на грузовом причале и болтает с какими-то ребятами. Одного из них я видела на фото с конфирмации.

Мне не нравится, что он устряє с ними в разговор. Знаю я таких. Хоть и молодые, а розбещені. их движения или грубые, или неуклюжие.

Кто знает, с чего они смеются. Пауль он так заливается, аж скалит зубы. Наверное, болтают о девушках.

Молли, моя старушка, печеночной мажь собачка породы китайских мопсов, сторожкой походкой подкатывается ко мне, тогда вдруг запрыгивает между подушки и просит лакомства. Она хорошо знает, что в моей сахарницы всегда для нее найдется.

Кажется, Пауль изменился.

Я вижу его затылок, заросший пышным белокурым чубом. Мой острый глаз служит мне не хуже от бинокля. Спиной он должен был бы почувствовать мои взгляды, и не оглядывается.

Паулеві не становится терпения долго сидеть дома. Говорит, угнетает домашняя атмосфера. Мол, ему нужен свежий воздух.

Шаг за шагом он оддаляється от меня.

Помню Пауля ребенком. Раз он играл у моих ног кубиками. Вдруг я увидела, что под ним потемнел ковер и розповзлась мокрое пятно. Я заставила его встать на ноги. Его штанишки были мокрые спереди и вдоль одной штанины. Я невольно засмеялась. Он походил на пса, что не понимает, чего с него смеются. [18]

Имею глупую привычку хрускати своими поджарыми пальцами. Знаю, как неприятно слышать. Оно раздражает Пауля, и я не могу отвыкнуть от того. Беспрестанно кручу кольца на пальцах. Если бы у меня была широкая брачная обручальное кольцо, она сделалась бы такой же теплой, как и кожа.

Я встретила Георга Вебера солнечного лета накануне войны, когда отбывала лечение морскими купелями. Тогда я уже не имела надежды выйти замуж. Несмотря на шрам поперек дорогая я, видимо, имела неплохой вид, хотя через проклятую хромота вечно на что-то жаловалась и никому не верила. Во мне нуртувала неприязнь ко всем и всему. Я ненавидела свое вынужденно недвижимое жизни, но ненависть нисколько не улучшало моего положения.

Я ни на кого не надеялась. Знала, как быстро люди меняют впечатление обо мне.

Конечно, на побережье того острова было прекрасно. Наверное, и морские ветры, и купание среди водорослей пошли мне на пользу. Однако в основном я пребывала в мрачном настроении. Все время чувствовала себя обделенной. Казалось, будто потеряла свое истинное естество. Мне трудно было выбираться в горы и на скалы, и меня раздражало то, как пациенты, возвращаясь с прогулок к отелю, восхищаются пейзажем. Это горько было слушать. В театре жизни я был не актером, а только зрителем.

Меня, откровенно говоря, не интересовали мужчины. Я положила себе повернуться к миру спиной, прежде чем он отвернулся бы от меня сам. Это было просто ради самозащиты.

Поэтому не сразу поняла, что тілистий, уже немолодой господин, который назвавсь экспортером Вебером, проявил ко мне какой-то особый интерес. Сначала одна знакомая дама игриво намекнула мне, что, кажется, господин Вебер мной очарован, а тогда я сама стала дошукуватись признаков его «очарование».

Собственно, я не делала ничего такого, чтобы заинтересовать собой Георга. Думала, его пыл непременно пройдет, когда он будет постоянно видеть, как я хромаю. И он, очевидно, у кого-то про меня расспросил. Небось, через мой палку никогда не приглашал к танцу. Когда мне при нем случалось вставать из-за стола, то я с большим вниманием рассматривала его лицо, чтобы уловить на нем или недоумение или разочарование. И всем своим видом он ничего не показывал.

Георг давно овдовел. Вместе с ним жили его дочь-піддівок Корнелия и преданная служанка Олина.

Я спрашивала себя, что ему от меня надо. Может, моя беспомощность?

Знала, что я сумела бы его полюбить, если бы только он дал мне такой шанс.

Думаю, все решило мое доброе имя. Георг приобрел себе несколько состояний с торговли [19]

Помню, как он однажды неожиданно воскликнул:

- Вы много чего могли бы научить мою дочь! Она теперь в таком возрасте, что отцовская наука более ничего не дає. ей теперь нужна рядом женщина.

Помню его серые, как сталь, энергичные глаза.

Георг попивал грог с коньяком янтарного цвета и признавался мне в своих делах. Как только я на него сводила зрение, он невольно принимался поправлять галстук. Мне нравился запах его «Half Crown». Видимо, и разговор облегшувала ему душу, а мне было безразлично, о чем говорить.

С террасы отеля видел прекрасный закат солнца. Поднялся тихий ветерок, словно пересылая нам с материка чье-то приветствие. Георг кивнул рукой на облака и завел о погоде. Он развернулся в плетеном кресле, и оно заскрипело. Скопление темных облаков на крайнебі предвещало непогоду. Неожиданно со скал снялась чаїна стая.

Георга Вебера знали на острове - он унаследовал отцовскую фирму. Пожалуй, его можно было назвать человеком влиятельным. Я заметила это по тому, как во время наших коротких прогулок здоровались с ним люди. Мне то импонировало. Властность меня влекла, может, потому, что сама я сроду ничем не владела. Я не имела власти даже над собственным телом.

Небо обильно усеявших зари. Георг показывал мне созвездия.

Часто разговор сбивался на его жену Виолу.

Нетрудно было понять, что он до сих пор любит покойную, она жила в его мыслях.

Георг сказал, что и теперь, просыпаясь посреди ночи, щупает ЕЕ половину кровати и с ужасом обнаруживает там холод и пустоту.

- Иногда я забываю, что ее забрала смерть. Она такая живая в моих снах, что мне порой просто страшно просыпаться.

Лицо его от волнения вдруг помрачнело. Я расчувствовалась до слез. Эх, если бы-то после моей смерти кто-то так за мной боялся!

- Не хочу и не могу никого сравнивать с Виолой, - сказал он, заглянув мне в глаза каким-то суровым взглядом. - Конечно, мне тяжело смотреть на дочь. Каждый день она все больше становится похожей на свою мать. Какая интонация, какое-то движение напоминают мне Виолу в юности, в ту пору, как я увидел ее зоддалік и втайне влюбился, и

- Расскажи, - попросила я. - Я пойму. С этого все у нас и началось.

Я все время откладывала свой отъезд. Мне не хотелось, чтобы лето заканчивалось.

Вовек не забуду его запаха. Через благоухание туалетной воды и сигар пробивался слабенький, но все равно слышен дух свежих сельдей. Им никогда не пахло его наряд, кожа и волосы. [20]

Я съездила домой за вещами и по своих домашних собачек. Разрешения ни у кого не спрашивала. Все-таки я была в таком возрасте, что сама могла устраивать собственные дела.

Георг уверял меня, что не имеет ничего против моих собак. Видимо, понимал, что мне нужно какое-то занятие. Уже несколько раз он оговаривался о своей занятости и обязанности на работе и о том, что мне часто придется бывать дома самой. Впоследствии велел, чтобы я повы го няла собак на улицу. Вероятно, у них на острове не принято держать собак в доме.

Помню наш первый поцелуй. Он был какой-то неудачный. Подняв лицо вверх, я ждала его уста. Под моим шляпой легла тень. Вот я почувствовала его дыхание, запах «Half Crown», а тогда, минутку поколебавшись, теплуватими, чуть влажными губами он коснулся моего лба.

Иногда из древнего Ґеорґового запаса я достаю сигару. Теперь сигары уже не дымят, они стали сухие и трескучие, как берешь в руки, то крошатся. И я одну из них зажигаю и медленно скурюю, пригашуючи окурок в любимую Ґеорґову пепельницу с морским мотивом. Голубой дым «Суматры», витающий в комнате, пахнет мужчиной.

Пауль не курит. Это и не подходит людям его типа. У него слишком женственный рот. Сигара в его устах имело бы неприличный вид.

По обычаю острова, я надела черное подвенечное платье. Свадьба была слишком скромное, разве что двое церковных служек выполняли роль свидетелей. Я никогда не спрашивала Георга, то случайно не Корнелия так захотела.

Помню, как мы сидели в церкви на скамье и ждали. Двери ризницы были приоткрыты. Сквозь щель я видела пастора, что, плюнув на ладонь, приглаживал зачесаного назад чуба.

В церкви было непалено.

После венчания мы потихоньку спустились к пристани, сели на «Зенту» и поплыли к острову. Море было серое и блестящее. Я опиралась на Георга. Чайки летали при самой воде и жалобно квилили, очевидно предчувствуя непогоду. Давление упало. Георг попросил, чтобы я напомнила ему проверить барометр. Свой взгляд он устремил вдаль, до самого горизонта.

Мои собаки, привезенные вовремя, бросились нам навстречу в прихожей. Они скулили, мололи хвостами и заинтересованно нас обнюхивали.

Корнелии я сначала не заметила. Она стояла исподтишка. Затем выступила из тени, подошла ко мне и протянула руку. Я подала свою и ощутила ее мягкий пожатие. Девушка была светловолосая и светлоокая. Молодюсінька. Как только я вспомнила слова Георга о том, что Корнелия - вылитая мать, меня пойняли ревность. Когда мы зашли в гостиную, где под окном стоял круглый стол, накрытый кофе и тортом, я заметила, какая она бледная. Видно, девушке нелегко было принимать в вітчому доме мачеху.

Олина держала наготове дзбаночок со сливками.

Мы занимали. Отец и дочь невольно обменялись улыбками. Полное взаимопонимание.

Черное платье была тесновата мне в груди.

Брачной ночью мне привиделся сон, будто я в подвале какого-то дома. Темень - хоть глаз выколи. Лишь издалека сквозь заросшее окно просачивается слабый зеленоватый отблеск. Я долго шла по коридору, минуя комнатку за комнаткой. Двери были познімані. Стены лисніли от упрости. На сырых полосатых обоях зеленел мох. Пол, покошлатіла от густой плесени, походила на мягкую белую траву.

Георг называл мое имя только тогда, когда внезапно и как-то впопыхах меня занимал, - он словно сами горячо выдыхал: «Ракель!»

Я лежала в Віолиному ліжку. ее тень покоїлась на мне, словно шерстяное одеяло. В комнате было темно. Едва слышно стучал карманные часы: Георг, не закрывая покрышки, клал его на зеркальной поверхности ночного [21] столику. Меня будило Ґеорґове храп. Иногда он переворачивался набок и умолкал. Тогда мне казалось, что он перестал дышать, но потом все-таки глубоко вздыхал и, задыхаясь, роззявляв рот, словно рыба.

Шумело море. Его вздох смешивалось с дыханием Георга,

В вазе, что стояла возле кровати, я держала жареный миндаль или цукаты, чтобы достигать рукой и незаметно класть в рот. В часы бессонницы те лакомства составляли мне компанию.

Без фарфоровых зубов - рівнесеньких, полированных, белых - я, пожалуй, скидаюся на старую бабу.

Помню, как меня разбудили серебристые чайки. На рассвете они собрались на крыше и подняли неистовый крик.

Георг схопивсь рано. Я притворилась, будто сплю, и он не очень меня и досматривал. Мне не было чего вставать. Почему бы от нечего делать не поваляться в постели?

Поначалу Георг протестовал, когда я пускала собак на кровать, и советовал закрывать дверь. Однако ему так наскучило их неутомимое скребки, что он разрешил им заходить в комнату. Они спали на моей кровати у меня в ногах, в головах или возле рук. Я угощала их сладостями, всех трех: Мітсі, Мітса и Максима.

Теперь я имею только Молли.

Со временем у меня появилась собственная комната. Из нее лучший вид на пристань. Правду говоря, я не думаю, что Георга то слишком огорчило.

Сижу у окна. Мне более не видно Пауля. Он исчез за углом. Видимо, вместе со своими приятелями отправился на рынок.

Пауль никогда никого не приводит домой, чтобы познакомить со мной. Наверное, в глубине души знает, что их общество не для него.

Дом был полон воспоминаний. Когда Виола умерла, здесь ничего не изменилось.

ее уродливые плетеные салфеточки и до сих пор лежали на каждой софи и на мягких стульях. Георг восхищался тем ужасом, и я не решалась их убрать.

В длинном узком гардеробе рядом со спальней аккуратными рядами висел Віолин одежду. Когда я разворачивает свои чемоданы, Георга не было дома и я не знала, что делать, поэтому запихнула Віолині ботинки и ботики в картонную коробку, а пальто, платья, блузки, юбки и белье положила на кучу, чтобы Олина вынесла все это на чердак.

В углу гардероба стояла красивая резная шкатулка, именно такие ящики брали в морское плавание. Может, то была свадебная сундук? Я провела рукой по блестящему дереве. Ни пылинки. Повернула ключ и попыталась открыть. Ящик не поддавалась, будто ее что-то держало изнутри, а как отпустило, то веко ударило меня в грудь.

Шкатулка была пуста, разве что при стенке на дне лежали две одсирілі фотографии. А еще чистенькая чаїна перышко и снопик засушенных цветков анютиных глазок. Может, то упоминание о какую-то особую прогулку?

Одна фотография была с молодого Георга, вторая - свадебная. Я сразу же положила их лицом вниз туда, где они и лежали, закрыла ящик и засунула ключ в карман платья.

Как неприятно жевать искусственными зубами! Я розмочую комочек сахара в слабеньком чае, и она тает на языке. Сладости меня успокаивают. Молли усаживается мне на живот и выжидательно таращит ласковые черные глаза. Я разрешаю ей лизать мои пальцы.

Естественно, я забрала себе в голову, будто мои собаки для меня - как дети. Дети. Перед женитьбой мы с Ґеорґом это обсуждали. Он высказался [22] вполне ясно. Сказал, что слишком стар для того, чтобы слушать визг младенцев. Меня тоже не привлекала мысль заводить ребенка. К тому же я была нешуточная ледащиця. Это только со временем изменилось, но было поздно. Я слышала, как он говорит Корнелии:

- Ракель любит своих собак, как детей.

Где-то в двадцать лет я влюбилась. Объектом моего безмолвного обожания был эстрадный скрипач господин Арнольд. Он играл в отели в Бад-Вальтерсдорфі.

Я ужасно стеснялась кокетничать, потому что не умела этого делать. Помню, что он казался мне опасным красавцем. В манере его игры я улавливала что-то невероятно притягательное. Моя приятельница была убеждена, что «глазами он затягивает в спальне» и имеет похотливые уста. По какому-то случаю он подошел к нашему столу и заиграл. Общество наполовину было потішене, наполовину возмущено. За свою плохую немецкую произношение я с трудом решилась ему поблагодарить.

Когда я пышущая румянцем, шрам на коже белел, словно шворочка.

Однажды утром я увидела, как господин Арнольд выходит из комнаты в нашем коридоре.

Госпожа, которая жила в той комнате, имела окрашенные хной волосы и макияж. Обычно называла себя актрисой. Как на меня, у нее был претенциозный вид. Зато мое общество считало ее хоть и слишком самоуверенной, но красавицей.

Первого нашего супружеского лета мы с Ґеорґом увидели дерево, на котором от жары пожухло листья.

- Символ изнурительной пристрасти, - пошутил Георг.

Время, когда он просиживал над своими бумагами в конторе, я отдавалась безграничном одиночестве. Мне легчало, как его не было дома, тогда я как будто дышала свободнее. Дом словно бы принадлежал только мне. А когда он одновременно был дома и не был, мне становилось просто невыносимо. Я ждала, пока он выйдет из своей комнаты, а тогда - что будет делать, когда наконец выйдет, - я и самой себе не могла бы этого сказать. Что то было за ожидание! Я не имела сил жить без чьей-либо энергии. Чисто какой-то вампир, Который нуждается в крови другого!

Одиночество вампира.

Я опустилась до того, что подглядывала в замочную скважину Ґеорґової конторы. Смотрела, как он сидит в кресле, листая бумаги, что-то записывает и чешет бороду. Сигару он всегда держал в правом углу рта. Иногда поглядывал в окно, что выходило на пристань, но ничто ни на миг не привлекало его внимания. Георг посіпував подтяжки и, казалось, ни в ком не чувствовал потребности. Бесспорно, он был сам себе господин.

Здешних женщин я считала слишком суровыми. Они смотрели на мир тупыми застывшими глазами. Были твердые, как камень. Со своими детьми, которые шумели как те детеныши обезьяны, говорили громко и грубо. Видимо, у этих женщин было мало радощів. их мужья или рыбачили в море, или вкалывали в каменоломни Гольмена.

Все живое там пропиталось холодом, сыростью и рыбной вонью.

Георг старался, чтобы мы каждое воскресенье посещали церковь. Из-под черных платков на нас пялились женщины. Я их боялась. Глаза, повсюду глаза. их мужья и сыновья с невероятно мускулистыми руками беспокойно ерзали на скамьях.

Кажется, Георга Вебера они уважали, он был человек почтенный, хотя вряд ли его любили. их колючие взгляды меня пугали. Я вроде видела в тех глазах возмущение.

С их растоптанных ботинок пахло грязными носками.

После торжественной мессы одна дама спросила, не хотела бы я пойти с ними вместе повышивать. Думаю, то была дань ввічливости. Я ответила, что не люблю рукоделие. Видимо, это прозвучало высокомерно, мне показалось, и госпожа стала поджимать губы. Но что бы я там делала? Зачем мне притворяться такой, как они? [23]

Потом мы с Ґеорґом заспорили. Он меня упрекал. Речь шла о том, чтобы я произвела хорошее впечатление на островитян. Я стояла на том, как важно соблюдать определенного расстояния, Георг же не хотел рисковать своим авторитетом. Наверное, он не так меня понял. На некоторые вещи у него были немного ограничены взгляды.

Помню, как Георг держал большого пальца на лезвии ножа, когда ел с полной тарелки.

Он был воспитан в атмосфере строгой дисциплины. Его девизом было: «Не терять ни одного мгновения». Я сроду не работала, как другие, и не только из-за увечья. Просто никогда не заставляла себя до скучного или бессмысленного занятия. Георг презирал во мне бездеятельную лентяй, и, пожалуй, составлял за то вину на мою кривую ногу.

Порой я склонна была признать его правоту. Собственно, какая с меня польза? Я же ничего не умею.

В этих краях от сырого пронизывающего ветра, подолгу дующий с моря, почти все время болела нога, особенно осенью. Никогда не бывало по-настоящему сухо. Постоянно приходилось мыть окно, потому что на него оседала соль и жирный грязь, нанесенный ветром. А еще ветер портил металл, который брался зеленью и ржавчиной.

Осенью я вспоминала плодовый сад на родительском хуторе, сочные и сладкие синие сливы с холодными слоями.

Помню Пауля ребенком. Он был пуглив, как заяц. Боялся собак. Меня это просто бесило. Разве можно бояться домашних собачек? Я закрывала его вместе с ними, чтобы он привыкал, и Пауль плакал, орал и бился в дверь. Конечно, собаки тривожились и скавуліли. Не знаю, или Пауль, или какая-то из собак без умолку шкреблися в дверь. Шкрябанина меня раздражала. Я накрывала голову подушкой, чтобы ее не слышать.

Сижу у окна. Иногда за дверью мне слышатся сторожкі Олінині шаги. Помню, как она колебалась - стучать или не стучать, и стучать ей приходилось, потому что я звала ее, стуча в колокольчик.

Мне было байдужки, что она не любит меня, наверное, боялась.

Видимо, ей не нравились запахи в моей комнате. Здесь она дышала ртом. Было задушно, как в теплице.

Бывало, вызывая Оліну, я лежала под простыней голая. Она не могла этого видеть, и, может, догадывалась. Ибо чего бы то я натягивала одеяло до подбородка?

Собаки возились в постельном белье, пропахшей мускусом.

Помню, как я радовалась тем, что лунной ночью делала руками фигурки, и они тенью отражались на стене. Бессонница может довести человека до безумия.

При бледном лунном свете море кажется многозначительным.

Небо низкое, замурованное брусчаткой.

То дурашливое рыжие девчонка, с которым втайне встречается Пауль, после моей смерти не будет рыскать в моих украшениях. Я их лучше уничтожу.

Холодно. Неужели эта зима никогда не закончится?

Помню, когда у пристани замерзала широкая полоса воды, людям приходилось прорубать для лодок дорогу и вереницей тащить их в открытое море. И здесь и там по льду бегали мальчишки, играли и сверлили проруби. Пауль сидел у меня на коленях и смотрел на них сквозь ледяные розы моего окна.

Помню, я постоянно мерзла и просила Оліну лучше напалювати кафельную печку. По ее мнению, я была избалована. Она вносила мне кувшин горячей воды. От упрости постельного белья болели суставы. По дому гуляли сквозняки. Казалось, больная нога никогда не согреется, словно ей не хватало крови. На ощупь она была, как у мертвеца: холодная и закоцюбла. [24]

Когда менялся ветер, начиналась оттепель. Лед что снимался за одну ночь.

Достигнув той жизненной черте, когда пройденный путь уже становится длиннее за то, что остается впереди, человек должен жить дальше. Я не имею будущего. Дня меня съели. Я имею воспоминания, но они лишь тени того, что некогда было. Обломки.

Я жила в мире теней, за оконным стеклом, скрытая для настоящего мира, языков которое страмовисько.

Время могло бы остановиться. Небо безгранично. У моря свой цвет.

Я никогда ничего не планировала, не имела потайной карты или компаса, чтобы следовать за ними. Мне представилась возможность, и я поверила, якобы завещается начало новой, лучшей жизни.

Я говорила себе так: выбери одну из двух дорог и иди себе дальше.

Георг. Мне хотелось, чтобы он был моим счету. Беспечность, что он излучал, завела меня в заблуждение, ибо то была всего лишь самодовольная равнодушие. Я не имела сил ее поднять.

Если бы не была уверена, что Георг действительно находится в каком-то исступлении и несилий поступать иначе, то подумала бы, что он затеял со мной сомнительную игру. Предлагал же мне домашний уют и надежные объятия там, где есть только дом и человек, которого никогда не бывает дома!

Видимо, мне самой захотелось той заблуждения. Если бы я первого же лета проверила его слова, то все-таки признала бы, что он честный. На что я жалуюсь? Разве я первая женщина, что напрасно поверила в свои силы изменить мужчину?

Не помню, когда я оставила попытку добиться его любви. Не помню, когда прекратила свои патетические, ночные посещения.

Мрак и зима.

- Ты не спишь, Ґеоргу?

Какая-то непонятная жажда.

Мне страшно смотреть на себя в зеркало. Я распорядилась, чтобы его из моей комнаты забрали. С того отражения, исхудавших уст и блеклых глаз без ресниц невозможно мне представить. На лице полнейший грусть. Не знаю, куда делась та, что когда была мной.

Шрам до сих пор как свежий.

Мое тело так давно стало моим врагом, я не помню абсолютно ничего. Не помню, как оно прыгать. Что тогда чувствует тело?

Откуда другие черпают свои силы? Спрашиваю себя, как они могут жить таким ничтожным призрачным жизнью? Как им везет смысла предоставлять своим ежедневным бессмысленным хлопотам? Вся эта изнурительная работа направлена только на то, чтобы еще хотя бы день подышать. Тот непостижимый инстинкт заставляет человека жить дальше.

На этом острове, где ничего не меняется, где все хранит тот самый внешний вид, жизнь просто ужасное.

Если бы я имела терпение к рукоделию, а затем, по тяжких трудах, могла почивать! Голод также приглушает бессмысленные намерения: ответ на все вопросы зовется сытостью. Я всегда жила в сытости. Занавески, собранные мягкими складками, заслоняют холодные, сльотаві дни. И все же я чувствую эту гнетущую тревогу. Horror vacui. Да, я имела достаточно времени на всевозможные размышления. На вечные муки рождения.

Молли, моя последняя собачка, спит у меня на коленях тяжелым, безгучним сном. Наверное, я похожа на своих домашних собачек: злучена и ни на что не годная самка.

Помню взрывы, которые доносились из каменоломни Гольмена.

Олина издавна служила в Ґеорґовій семье. Женившись, Георг забрал ее из родительского дома к своему. Она старалась быть Корнелии доброй воспитательницей, обожала Виолу и по-матерински ухаживала ее в дни недуга. [25]

Помню ее холодный, оценивающий взгляд. При первой нашей встрече она пожала мне руку и сделала реверанс, - такой себе проявление чемности, хоть мы обе так противились.

Мне показалось, что у нее рабская натура.

Еще до того, как я сюда приехала, Олина сетовала на меня. Говорила Георґові, что мои собаки будут доставлять всем хлопот. Конечно, то был лишь повод. ей не хотелось в доме новой хозяйки.

Меня удивляло, что Георг допускает ропот, а он оправдывался тем, что считает Оліну за члена семьи. Она всегда в них жила. Георг больше всего хотел, чтобы мы с ней сработались. Еще и подчеркнул* что у них на острове грань между господами и прислугой никогда не была весьма резкой. Ничего удивительного, здесь издавна не водились настоящие господа. В первом или втором поколении все они были невежественны и убоги.

Георг имел среди островитян авторитет, и в то же время опасался, чтобы его не считали лучше других. Смирение перед земляками означала для него определенную добродетель. Он остерегался любого молвы.

Его семья находилась в свояцтві со многими другими семьями. Георг не хотел стать посмешищем. Предпочитал, чтобы его жена носила его положение, и в то же время одергивал меня, обеспокоен тем,- мое заносчивое поведение кого-то не обидит.

Мне никогда даже в голову не приходило разбивать тот забор, которым окружили себя здешние люди. Я не искала общества.

Кокетство свойственно молоденьким девушкам, таится в глазах любой женщины, его очень легко разгадать, и все же оно производит впечатление на мужчин. Женщины надеются добиться власти над мужчинами, точно как я когда - то-над Ґеоргом, потому что считала себя достаточно молодой и неплохой. Подумаешь, какие это все глупости.

Помню Олінине белокурые длинные волосы. Оно было сплетена в косу и тугим узлом лежало на макушке.

Я просила Ґеорга, чтобы он освободил Оліну, потому что подсознательно ее невзлюбила. Мне она казалась старой для домашней работы. Слонялась по комнатам, словно сонная муха. Постоянно вытирала руки о запаску. ее глаза напоминали мне тех ночных птиц, что днем становятся незрячими.

- Как на меня, Олина прекрасно справляется со своими обязанностями, - возразил Георг. Он оттянул пальцем воротник рубашки, чтобы свободнее вздохнуть. - К тому же только она знает, как мне угодить. Понадобится очень много времени и сил, чтобы воспитать кого-то нового. Такой же уже не будет.

Я постучала в дверь Ґеоргового кабинета. Сначала послышался его вздох, а затем голос: «Зайдите!» Я знала, что мешаю. Он не терпел, когда ему перебивали в работе.

Я зашла и поцеловала его в бородатую щеку. Он через силу улыбнулся. Сидел без пиджака. В комнате было накурено.

- Что тебе, дорогая?

Его руки машинально находились в движении. Перо шкрябало по листе бумаги.

- Да ничего. Просто захотелось тебя увидеть. Ты уже засиделся, ґлянь, как здесь накурено! Может, выйдешь проветриться?

- Боюсь, что не имею времени.

Я провела ладонью по поверхности письменного стола, скатала шарик из окурка сигареты.

- Мне так тревожно на душе, как-то обидно. Кто знает и чего.

- Люба, то через погоду, тебе нечего тревожиться.

Вдруг он встал, подошел к барометру и постучал по нему, посмотрел на меня.

- ґлянь сама, стрелка барометра упала. Тебе так плохо за то низкое давление, понимаешь?

Он стал рядом и кивнул рукой в окно.

- Видишь, как низко летают птицы? Аж странно, что так низко... - молвил в задумчивости Георг. [26]

Он заломил пальцы до хруста. Говорил со мной, будто с ребенком, которая трясется в лихорадке и которую надо утешать и уговаривать, чтобы легла к кровати. И моя тревога не нуждалась вкоськування. Наоборот, я вся была на нервах, и не удивительно, что такая дразнящая и беспокойная, как будто сама не в себе.

- Ну-ну, душечка. - Георг похлопал меня по щеке. - Позволь мне, пожалуйста, немножко поработать. Вот увидишь, к полудню тебе улучшится. Успокойся.

По привычке я потом разложила пасьянс. Зря, удастся он или нет.

Георг заказывал для меня книжки. их запаковували в книжном магазине Гумберта и «Зентою» доставляли на остров. Большинство тех книг так и оставалась с нерозрізаними страницами. Я не любила читать. Чтение доводило меня до исступления. Я не хотела ломать себе голову лишними мыслями. Книги волновали, возбуждали и побуждали к тщетных мечтаний. Заставляли стремиться к чему дальнего или тосковать по родительским домом. Не знаю.

В конце концов, я здравомыслящий человек, умею отказываться от замыслов, которые невозможно осуществить. Я не впадаю в мечты, когда знаю, что они ничего не изменят.

Мне кажется, я ошиблась, видтрутившы от себя Оліну. Просто ошиблась. Впоследствии я нуждалась в ее поддержке, и невероятно унизительной казалась идея взаємности. Меня раздражал малейший Олінин движение. Казалось, будто от нее пахнет згірклим маслом.

Между мной и Ґеорґом стеной лежала тень Виолы. Меня раздражало упоминание о том, с каким пониманием я отнеслась была к нему поначалу. Его отчаяние казалась прекрасной, она его ушляхетнювала. Тогда мне и в голову не приходило, что наступит день и я буду ревновать, даже ненавидітиму небіжку.

Когда Георг временем выбирался на материк, я знала, что посетит его могилу. Конечно, сначала он откровенно мне об этом рассказывал. Видимо, просиживал там добрый час и говорил с ней так, будто с живым. Георг ухаживал ту могилу, сам сажал цветы и щоосени и каждую весну ее украшал. Я видела это собственными глазами.

Я чувствовала тот день, когда его тянуло туда, в воздухе витала тоска. Какое-то благоговение и его принишкле ожидания. Преклонение перед идолом памяти.

Когда он возвращался, я его избегала. Мне не хотелось, чтобы на меня упала хоть одна пылинка могильной земли.

Я не ходила на богослужения по случаю годовщины ее смерти. Никто не спрашивал моих объяснений. Меня туда просто не запрошували. ее могилу убрали так, словно там была его невеста. Противно было смотреть на такое обожествление смерти.

Весь наш дом был одухотворенный Виолой, на нем лежал знак ее вкусов и любви к порядку. Она принадлежала к тем женщинам, которым посчастливилось создать то, что называется домашним очагом. За все эти годы я так и не смогла ее вытеснить. Мертвая каждый раз побеждала живу.

О, Георг ужасно ошибся, женившись со мной. Он не ведал, что делает. Все-таки привык жить без женщины, то зачем же тогда было начинать зав-вторых? Вовек не пойму, что именно подтолкнуло его к меня. Может, последнее испытание падших мужских сил?

Я не могу ему простить.

Ґеорґові манеры, прикосновения его пальцев, его слова возле моей шеи... Я знала, что все это для него не новое. Он пользовался теми же словами, теми же манерами неизвестно сколько раз и раньше. Мне досталось его употребляемое любви и подержанные движения.

Он пытался повторить то, что не предоставляется до повтора. Или же выбрал для попытки не ту женщину. Я хотела иметь очень много, куда больше, чем он хотел мне дать. Больше, чем мог дать. Неужели думал, что я не достойна своей любви?

Меня видеть, касаться, но держать в памятку Виолу. То, видимо, одновременно и больно, и сладко. Сладко, ведь он знал ей цену. Она была единственная, незаменимая. Драгоценный клад. Она застувала мне мир. [27]

Вспоминаю Пауля малым. Я лежала, прислушиваясь к его дыханию. Меня брал страх, что он вдруг перестанет дышать. Сердце сжималось от ужаса. Я вдыхал жизнь в его рот.

В нижнем ящике Ґеорґового письменного стола я нашла тайное переписка их с Виолой молодости. Они переписывались тогда, как Георг ходил в плавание.

Віолині письма были милые и нежные. Ни теплые, ни холодные. Почерк выдавал женщину с наклоном к возвышению цветов и рукоделия. Ґеорґові письма меня поразили. Они пашіли внутренним жаром. Чувствовалось, как строками перекатывается скрытое давление. На бумаге жили черные, розкарякуваті буквы. Все наводило на мысль о страстную натуру. Георга я в тех письмах не узнавала. Словом, мне невыносимо было представлять его сильным, молодым, дрожащим от жажды.

Чем же таким владела Виола, чего не имела я? Что именно в ней возбуждало и питало его жажду?

Кто-то сказал мне, что мужчина ищет в женщине материнские объятия. Как тот воин - покой. Я невольно размышляла о том множество раз. Получается, проще всего мне невероятно трудно делать? Разве я могла быть кому объятиями, если не способна приютить даже саму себя? Ага, рассуждай не рассуждай, черта лысого наміркуєш.

Ночь. Георг сопит. Я исподтишка скралася к его спальне. Захотелось увидеть человеческое лицо.

Віолина половина кровати была сослана. Его рука лежала поверх гладкого покрывала. Подняв эту руку, я уложилась рядом. Он немного пробуркався. В темноте я не могла разглядеть его лица.

- Это ты? Что случилось? - спросонья прошептал он.

Я приложила палец к его влажных уст. Взяла его руку и положила себе на правую грудь. Словно утешая меня, он ее погладил. Я придвинулась к нему вплотную.

- Мне так одиноко. Обними меня.

Он обнял меня и сжал плечи. Этакий снисходительный жест. От чего это он хотел меня предостеречь? От меня самой? Я плотнее притислася к нему, мое тело само собой засовалося, венериным холмом я навалилась ему на бедро.

- Ну, сердечко, ну, - шепотом успокаивал он меня.

Он позволял мне все что угодно, а сам даже не пытался ответить на мой пыл. Я притискалась к нему, он гладил мне волосы. Смутное, возбуждающий сопротивление. Я спрятала лицо в его шершавой бороде. Из его рта повеяло сном.

Мы были как двое раненых. Малейшее движение одного причинял страданий втором.

Тогда он попросил, чтобы я вернулась к себе.

- Нам обоим надо спать.

Меня встретили собаки. Они облизывали мне пальцы рук и ног. Вода у пристани под моим окном была черная, как ночь, и спокойная.

Лучше бы мне достались крохи его нерішучосте, чем совсем ничего.

Сначала я боялась: а вдруг он простогне ее имя у меня возле уха, спрятав там свою седую голову, чтобы не смотреть на меня? Впоследствии я того ждала. Мне хотелось, чтобы вместо меня он представлял рядом в постели Виолу - ее шепот, ее благоухание , и если бы я легла к нему, он бы вновь загорелся желанием.

В детстве я была відчаюга и шелихвістка. Быстро научилась ездить верхом. Раз, крепко держась ногами, пустила сообщ. Конь сразу же бросился вскачь. Разумеется, я свалилась на землю, ударившись коленями и локтями. Помню, как позбігались дог и огромными, жесткими языками слизывали кровь с моих кощавих икр. [28]

У меня возникла привычка усаживаться перед зеркалом и сравнивать себя с Виолой. Я держала у своего лица ее пожелтевшую фотографию. Мне казалось, Виола не имеет признаков яркой індивідуальности. Скандинавский тип женщины. Ну, прекрасные ясные глаза цвета морской волны. Мягкий подбородок, совсем не похоже на мое. Я коснулся своего шрама. Та видно как Божий день, что Виола принадлежала к категории женщин, за которыми бросаются мужчины. Хочешь не хочешь, а я поняла, почему такой человек, как Георг, влюбился в нее по уши.

Холодная и недовольная, я ложилась в кровать, даже мысленно не сетуя на безмолвный голод тела. Конечно, я каждый раз проигрывала, давая волю своим чувствам. «Голод» и равнодушие вели между собой беспощадную борьбу, чтобы избавиться от пристрасти.

Георг спал рядом с Віолиною тенью.

В моей постели собирались собаки. Мне с детства хорошо знакомый запах собак и их обеспокоенные мордочки. Как приятно угощать их с рук тем, что они хотят: сладостями! Мы делились карамелями, правда, кислые им не смаковали, наверное, у них от кислого портятся зубы.

Помню, как малый Пауль был наелся мыла, его схватил жар, и он не пошел в школу. Сидя возле него, я целый день гамувала тот жар. Потом легла рядом и грелась.

Помню, поначалу опасалась Корнелии. Мне невыносимо было видеть ее. В том детски открытом лице мне вспоминался Виола. В Корнелии была свежая, порозовела на ветру кожа. Я ей завидовала. Ни с того ни с сего она могла спаленіти. Несмотря на зеленую юность за пазухой у нее покачивались роскошные, полные груди, бедра были тоже как у зрелой женщины.

«Ну и тело! Языков у роженицы!» - со злостью думала я.

Украдкой я рассматривала ее за обеденным столом. Девочка почти всегда ела с большим аппетитом. Вилку держала в правой руке. Я поинтересовалась, кто ее такому научил, и она покраснела. Щеки загорелись румянцем.

Георг вел себя за столом конечно, разве что набрасывался на еду с какой-то нервной жаждой. Вроде кто-то в любой момент мог выхватить тарелку у него из-под носа. Он не говорил и не поднимал глаз.

Никогда мне не лез в горло приготовленный обед. Соленого я не сносила. От рыбьего духа просто кородилась. Особенно от запаха скумбрии, хотя Георг требовал, чтобы она с обеденного стола не выбывала. «Ты сам уже, как рыба», - піддрочувала я его. К рыбе не прикасалась и пальцем.

Я не могла смириться с тем, что Олина обедала вместе с нами. То никуда не годилось. Она сидела на стуле поодаль нас, низко наклонившись над тарелкой. Молча себе комеляла беззубым ртом и поглядывала по сторонам, будто что-то украла. Когда она сидела с нами за столом, еда мне становилась костью в горле.

Впоследствии к моей верхней комнаты приносили поднос. Это уже стало традицией.

Кто знает, чем была моя комната - тюрьмой или укрытием.

Кажется, птица (забыла, как он зовется), что строит свое гнездо посреди моря.

Я начала не с того конца - сторонилась всех и никому не доверяла. Однако Корнелия была одинока. Может, и она чувствовала во мне нуждается? Я положила себе подружиться с ней. Действовала осмотрительно.

Начала с того, что после полудня стала спускаться в библиотеку, и это казалось вполне естественным. На мою просьбу Олина затапливала там камин. Рукодельница из меня была никакая, поэтому я брала в руки какую-то книжку и сидела напротив огня, грея нездоровой ногу. Ступни клала на красивую подушку, что лежала на лавочке. Собаки носились по комнате.

Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем Корнелия составит мне общество. [29]

Вспоминаю Пауля малым. Как-то я пошла по нему в подвал. Он что-то прятал за спиной.

- Что там у тебя? Ану покажи! - велела я.

Он показал стеклянную банку. Насобирав стоніжок и пауков, мальчик сбрасывал их в банку и закрыл ее дырявой крышкой, чтобы не задохнулись.

Помню то первое лето, когда Георг привез меня своей шлюпкой к Ейдерна. Со всей заботливостью помог пойти на переднем сидении. Я словно прикрашувала штевень. Георг назвал меня настоящим украшением своей шлюпки.

Я опустила в воду руку и почувствовала, как море напряженно сопротивляется и рассыпается позади меня брызгами. День был безветренный. Соленая вода прискала мне в лицо, и я не мерзла. Георг сидел на веслах, в его глазах выигрывало солнце.

Он вез меня к смотрителем маяка в Вале. С тех пор я больше никогда там не бывала.

Из своего окна мне видно луч маяка, - он нашпорить по темной воде. .

Мне тягостно было переходить горы, и Георг поддерживал под руку, указывая, куда ступать. Я так хотела, чтобы он меня понес. Помню, мы видели заячьи следы, а чуть погодя и самих зайцев - цибатих, серых и худых. Они носились по скалам. Георг сказал, что когда те зайцы перебрались сюда с материка льдом.

Я сорвала несколько фиалок, которые росли в зворах, но они быстро увяли.

Еще помню кучу камней.

Смотритель маяка пригласил нас на обед. Подавали биточки из морской птицы, в которых слышалась соль, они немного отгоняли тюленьим жиром. Я была в восторге. Какая экзотика! Загорелые лица хозяев будто кто пообтягував лоснящейся кожей, челюсти аж блестели. Закаленные и мужественные лица. Георг сжимал под столом мою руку и не сводил с меня веселого взгляда.

По дороге назад мы заметили на воде серые пятна. То с суши налетели комариные тучи.

В моей голове звучала музыка того первого ясного лета.

Однажды мне приснилось Вале. В том сне я сама должна была плыть в оборот. Знала, что не смогу. Спотыкаясь на скалах, волочила за собой ногу. Стучала в хижины, и никто не открывал. Видимо, дома никого не было, ген передо мной предстал остров. Казалось, дома карабкаются один на один, так же друг за друга цепляются и закоченевшие люди. Из печных труб валит дым. Я никого там не знала. То был чужой дом.

Помню уйму утопленников и дохлых медуз возле пристани в конце лета.

Вечерняя заря.

Неожиданные сумерки позднего лета.

Иногда мне хочется, чтобы мы с Паулем умерли вместе. Если бы мне забрать его с собой. Я люблю Пауля с каким-то почти суеверным силой. Однако не хочу, чтобы он остался жить после меня. Разве любовь по своей сути не эгоистична?

Ничто не помешает мне стать на пути его бракосочетанию с рыжей дівулею, их дети не будут сносить солнца.

Иногда мне приходит мысль, что на мою безграничную любовь он должен был бы ответить взаимностью.

Корнелия любила море. А что разве. Девушка была словно настоящая рибальчиха. Плавала с отцом ставить сити. Они имели свои места, о которых никто, кроме них двоих, не знал. Я так и не поняла, зачем Ґеорґові, экспортеру рыбы, самому таскать сити. Неужели нам рыбы не хватало?

Сидя под навесом, он латал сети точно также, как старый рыбак. От него шел дух водорослей и рыбы. [30]

Летом руки и лицо Корнелии набирали цвета меди. Как на меня, так и должно быть. Она, как ящерица, обожала солнце.

О, Корнелия любила себя с какой-то трогательной, наивной нежностью. Когда укреплялась в мысли, что никто ее не видит, то ласкала сама себя так, как вот любовник свою первую любовницу.

Я не могла отвести от нее глаз. Смотрела, как она сидит в шлюпке и вычерпывает воду. Рукава простенькой одежде закасані. Главенствующим стороной ладони вытирает лоб. Убирает в сторону пасемце. Тайком сама себе улыбается.

Я отворила окно. Она того не заметила. Я боялась, что какая-то из собак выпадет из окна, и снова его закрыла. Вдруг от съеденных конфет мне засосало под ложечкой.

Я чувствовала неприязнь к лету так же, как водоросли чувствуют ненависть к палящего солнца.

Малым Пауль спал со мной в одной кровати и искал мою грудь. А найдя, просыпался и плакал. Ревел аж захлебывался. Випручувався из моих рук, сползал вниз, спускался по лестнице. Бродил по просторным, темным домом. Искал кого-то. Даже не зная, кого ищет.

Я не знала, как утихомирить его слезы. Такими ночами ним заботилась Олина. Я боялась, что от его криков мне лопнет терпение. Боялась причинить ему еще больших неприятностей.

Олина не любила мне прислужувати. ее предыдущая хозяйка никогда не просила пустяковой помощи, была неприхотлива И привыкла сама себе давать совет.

Я потешалась, прося Оліну о мелкие, незначительные услуги, и никогда не загадывала ей несколько дел одновременно. В кои-то веки вызвала ее звонком и напоминала.

Олина не привыкла, чтобы с ней обращались, как будто с простым служкой, а мне хотелось, чтобы она знала свое место. Когда велела ей что-нибудь сделать, ее щеки от возмущения занимались огнем. Для меня это была крошка наслаждения, конечно, наслаждения.

Однажды я вскользь услышала, как Георг с Оліною разговаривают в его конторе. Мне показалось, что я имею полное право послушать. Я нагнулась и заглянула в замочную щель. Понурив голову, Олина стояла перед Ґеорґовим столом. Я приложила ухо к двери.

- С тех пор, как в доме появилась госпожа, мне стал мир немил. Извини, что такое говорю, но ей и сам черт не угодит. Что бы я ни сделала, все не так.

- Оліно, ты же знаешь: мы одна семья. Мне очень хочется, чтобы мы ладили.

Я постучала в дверь. Неожиданно наступила тишина. Я зашла. Глянула на Оліну, на Георга, потом снова - на Оліну. Оба избегали моего взгляда.

- Можно мне кое-что узнать? - спросила я.

- Что с-именно? - запинаясь, ответил Георг.

- Чего Олина недовольна своей службой в нас? - Я обернулась прямо к ней.

Она не ответила. Вокруг ее уст я увидела гримасу глума. Георг предупредительно махнул рукой.

- Ну-ну, не сварімося.

- Разве я что-то не то спросила?

- Я лишь хотел напомнить, чтобы мы думали, что говорим. Я должна была сесть.

- Тебе помочь? - спросил Георг.

Я раздраженно відтрутила его руку, кивнув Оліні головой:

- Оліно, можешь идти. Она исчезла, словно тень.

- Милочка, Олина нам нужна. Не будь с ней такая жестокая, - сказал Георг, когда мы остались одни. - Нам надо быть рассудительными, да?

Как это все меня стомило. [31]

Я кивнула, тяжело встала, повернулась к нему спиной и вышла.

На лестнице встретила Корнелию.

- Тетушка, вам помочь? - приветливо спросила она.

ее лицо было по-детски добродушное. Я резко покачала головой.

- Зайди к папе, - сквозь зубы процедила я и ткнула палочкой на дверь. - Кому-кому, а ему сейчас твоя помощь понадобится.

Она будто обиделась и збентежилась. Я пропхалася мимо нее и, опираясь на перила, стала преодолевать ступеньку за ступенькой.

Помню, как я докульгала в комнату и, обеспокоенная, как собака, вышедшая из нее еще до того, как услышала гром. На непогоду мою ногу бросало в дрожь.

А тогда я на покрывале разложила пасьянс. Меня сразу пойняло предчувствие, что он не удастся.

Помню Пауля, мое золотце, малым. Когда я не могла уснуть, то просила, чтобы он массировал мне больную ногу. Кожа на его ладошках была невероятно нежная и приятная. От тепла его рук моя закоцюбла нога словно розтавала.

Всплывает воспоминание из детства: лежу навзничь на пшеничном поле, скрытая от мира. Где-то вдали мычат коровы. То был безопасный звук. Я видела именно небо. Надо мной чуть покачивался спелые колосья. Я еще много чего не знала, как и положено ребенку. Существовала сама в себе. В тот момент никто мне не был нужен. Никто и ничто.

Странно, как то можно попасть в зависимость от другого человека. Собственно, до встречи с Ґеорґом никто мне не был нужен. Я обходилась и так. Красивые мужчины мне не нравились. Таких жевжиків, как господин Арнольд, я моментально розкушувала. Но мужская красота підкупляла. Так случай свел меня с солидным, практичным, действительно мудрым человеком.

То была почти бессознательная влюбленность, которая имела признаки брака по расчету. Я устала заботиться сама собой и позволила Ґеорґові взять ответственность на себя.

Как сейчас вижу мужчину, повернутого ко мне спиной.

В памятку первая осень. За ночь лета не стало. Остров изменил облик. Сбросил маску. Неожиданно налетела осенняя буря.

Страждущий остров казался мне колонией проказы, вполне відмежованим от настоящего мира. А тут еще и западный ветер гнал над островом туман. Громкоговоритель в тумане аж ревел.

На фарватере были мины, мы не могли отправиться в одно путешествие. Георг сидел дома, магазины не работали. Лодки не выходили в море.

Сороконожки выползали из мокрых щелей.

Меня здесь никто никогда не уважал. Я то понимала, потому что знала, как ко мне относятся и что говорят. Прозывают липовой компанией. Я не работаю и не соблюдаю благочестия. Поэтому они и прилепили ко мне ту кличку.

Помню, как я впервые посетила магазин. Там у прилавка купчилися женщины. Они измерили меня от головы до пят пронзительными взглядами. Некоторые за моей спиной хихикали.

- Слышишь, как пахнет лаванда? - шептались они.

Те самоуверенные, суровые женщины не ставили до меня слишком высоких требований, их удивляло Ґеорґове бракосочетания. Считали, что он должен был бы найти себе лучшую, настоящую жену. А я даже не родила ему ребенка. Разве они знали, что он ее не хочет?

После обеда, отложив палочки в сторону, я садилась в библиотеке перед камином. Мітса вовтузилась у меня на коленях и пыталась лизнуть в лицо. [32]

Я чувствовала, что ветер поменяется.

Изредка к Корнелии забегала приятельница Алиса - безвинная невзрачная девушка. Бывало, оставалась и на обед. Если не ошибаюсь, ее отец был коммерсант.

Сидя перед камином, я слушала, как девушки перешептываются в углу дивана. Повернув голову, я посмотрела на них. Рука Корнелии лежала на Алісиних плечах. Они тряслись от еле сдерживаемого смеха. Вдруг меня осенило: а что если нам сыграть в канасту?*

[* Канаста - разновидность игры в карты.]

Они ответили, что не умеют. Я удивилась:

- Как же это так?

- Мы не должны играть в карты... - буркнула Корнелия.

- Это Олина тебе такого набалакала? - чмихнула я и сразу же позвала Георга.

Он зашел к нам в библиотеку.

- Это правда, что девочкам не разрешают играть в карты?

- И что тебе сказать, видимо, это не запрещено, однако...

- Чем же такая опасная игра в канасту? Таже воспитанным девочкам положено ее уметь. Ану, Ґеоргу, сядьмо за стол и я расскажу девочкам правила игры.

Георг смущенно ответил, что и сам не умеет играть. Я загадала Оліні сходить наверх и принести из моей комнаты колоду карт.

Ветер подул капризным порывом, завыл в щелях, будто пойманный зверь.

С тех пор по вечерам, когда у нас гостила Алиса, мы вчетвером играли в карты. Мне действительно подробно и методично пришлось их того учить. Сначала они меня раздражали своими бесконечными промахами, и я не давала воли чувствам.

Сидя напротив Корнелии, я держала ее в поле зрения и легко читала ее лицо. Оно было открыто. Девушка не умела притворяться. А как сосредотачивалась, то кончиком языка медленно облизывала губы.

Олина, поглядывая в нашу сторону, качала головой. На меня она смотрела пугливым, но едким взглядом. По ее мнению, я толкала семью к упадку.

Когда мне не спится, я раскладываю пасьянс. Всегда тот же. В слабом свете ночной лампы видно же цвета и узоры. Мои беспокойные руки успокаиваются. Что мне до того, удастся пасьянс не удастся, то всего-на-всего лишь способ убавлять время. Убавлять ночь.

Я уже давно перестала себе гадать. И более никогда не гадаю.

Помню гладкую строгую женщину, которая работала массажисткой в бане отеля «Бад-Вальтерсдорф». С какой силой она терла мне спину! Я просила тереть еще сильнее. Она не отзывалась на то и словом. Кровь играла и текла по сосудам быстрее. Женщина месила мое румяное после бани тело.

Может, мне снова нужно поехать на курорт? Наверное, смена климата мне не помешала бы. С теми аэропланы я обхожусь как с давними приятелями. Птица-раб должен тосковать за клеткой, как за своим домом. Я уверена, что мое тело не имеет силу еще на какую-то работу. Сижу и смотрю на улицу в окно. Вистукую на стекле простую мелодию.

В комнате стоит дух псины и сумму.

Зима пролетела кометой.

Когда Пауль был маленький, мы вместе играли в игру «Спит медведь» и никогда от нее не уставали.

Мне до слез обидно, что Георг лежит в Віолиній могиле. На то была его воля, и я ничего не могла поделать. Видимо, ему хотелось вновь покой в ее объятиях. Как то все противно. [33]

Это делает меня бездомной. Где отведено место для меня? Уже же не у них! То было бы не только унизительно, но и неприлично.

Я, конечно, не пришлось бы беспокоиться о том, что будет с моими останками, с моим телом после того, как я уже ничего не буду осознавать. Да, это сложно и представить. Но душа моя скучает от тех мыслей.

Не понимаю, как я могла быть такой дурой, что дала заманить себя сюда. Теперь у меня нигде нет дома.

Я хотела бы, чтобы меня сожгли и мой пепел развеяли по ветру возле корневища раскидистому дубу.

Ненавижу те свои эмоции. Я не могу помешать им, чтобы они не сочилися с меня, словно сок из срубленного дерева.

Той зимой я так же могла бы отдать Богу душу. Я очень боялась того. Собственно, чего мне так страшно было умереть?

Вспоминаю об эпидемии, будто о каком-то существе. Мне казалось, она злостивим созданиям ползет по переулкам. Казалось, на моих глазах она скрадывается из-за магазина и сарая, я видела ее в окно.

Я хваталась за неразделенной любви. Хваталась вновь и вновь. Возможно, хваталась бы еще, если бы получила шанс пережить свои годы заново. Несмотря на то что я избавилась от иллюзий, я не потеряла способности сама себя обманывать. Обман был моим дыханием.

Помню старостиного сына - невероятно застенчивого паренька.

Однажды Георг спросил меня, где я дела Віолині вещи. Он был как не в себе. Хотелось ответить, что я все к остальным сожгла. Зато я сказала, как оно было: мол, загадала Оліні вынести их на чердак.

- Мне нужно было место на мои вещи, - оправдывалась я.

Георг бросился на чердак, чтобы проверить, я говорю правду. Он провел там немало времени.

«ее запах с одежды уже выветрился», - подумала я.

Я убрала из кресел уродливые Віолині салфеточки и попросила Оліну Поменять вонючие пеларгонии на бегонии.

В детстве я имела пса, что так никогда и не стал домашним чистьохою.

Я не спешила выбрасывать из гардероба морскую резную шкатулку. Кто знает, чего так никогда и не выбросила. Иногда думала, что внутри в ней кто-то прячется. Шкатулка была такая величиной, которая могла бы вместить человека, если бы и свернулась калачиком.

Меня некому наказать. Смерть и вправду всему положила конец. Я тоскую по Ґеорґом.

Я никогда его не понимала.

Наверное, он поддался какому-то неожиданному импульсу. Может, почувствовал себя предателем по Виолы. Он молниеносно изменился. Словно стянул с себя маску.

Когда я видела, как серебристая чайка проглотила чаєня. Через мгновение Черная лапка исчезла в чаїному клюве. Я прижалась к Георга, переполненная отвращения. Он объяснил, что это вполне естественная вещь.

То было в Вале. Георг показывал мне крачек и песочников.

Закрываю глаза и вижу волны, вижу скалы, чувствую ветерок с сияющего моря. По небу плывут легкие пірчасті облака.

Теперь, когда у меня выпали зубы, ничто мне не мешает сосать карімель. Сладости меня слегка хмелять, они действуют с той же силой, что и раньше.

Я осознавала, что порчу себе зубы, что надо иметь осмотрительность, но Не отказывалась от вкусностей. Они дарили мне радость и наслаждение. Собаки были за сообщников. [34]

Я уже забыла, как болят зубы и кровоточат десны.

Все пожилые люди пахнут ночью.

Помню Пауля малым. На самом кончике языка я протягивала ему желтую, как масло, смоктульку. Он брал ее розовыми губками и, громко причмокивая, качал по всему рту так, что она цокотіла на зубах.

Пауль пахнул медом, медом и молоком.

Игра в карты нас с Корнелией сблизила, приоткрыла мне дверь в ЕЕ душе.

Я попросила, чтобы она называла меня Ракель. Поощряла говорить мне «ты». Словно стала при входе.

Хотелось, чтобы Корнелия выбрала меня себе за советчицу, я проголодалась на доверие.

Вторая девочка, Алиса, была приветлива и проста. Я ничего против нее не имела, без нее мы не могли играть. Но в глубине души мне казалось, будто Корнелия еще не имела приятельницы.

Я научила их играть в преферанс.

Осторожно стала советовать Корнелии, как одеваться и как зачісуватись. Однажды вечером она позволила, чтобы я сделала ей новую прическу. О, какими тяжелыми казались мне ее белокурые косы, оказавшись в моих руках!

Видимо, она не была красавица. Однако привлекала к себе какой-то естественностью. Интересно, Виола пленила такой же естественностью? С первого взгляда было заметно, что Корнелия относилась к себе с любовью и заботой. Она, бывало, пострілювала глазами. Иногда я заставал ее за кривлянием перед зеркалом в прихожей.

Я не упрекала ей, а наоборот - підохочувала в ней ту врожденную склонность строить глазки. Правду говоря, мне это не нравилось, и в то же время и очаровывало.

Я втовкмачувала ей в голову, что мужчины не замечают чего-то хорошего, зато им всегда бросаются в глаза плохие вещички.

Она меня словно оживила. Я заодно мучилась и радовалась, когда видела, что ее увлечение собой развивается. Я пристально следила за изменениями в ней. Не могла дождаться, что будет дальше. Словно созерцала приключение, которой самой никогда не довелось пережить.

У ее тени на стене - тень калеки.

Книга: Кристина Фалькенлад Моя тень Перевод Галины Кирпы

СОДЕРЖАНИЕ

1. Кристина Фалькенлад Моя тень Перевод Галины Кирпы
2. Со временем Корнелия начала наведываться в мою комнату. Сначала...
3. - Я не суеверный, - сказал он. Тот мертвец оказался...
4. - Ґеорґу, кто скажет Акселеві? Вечером возвращаются «Три Брата», ты...

На предыдущую