lybs.ru
Можешь выбирать друзей и жену, Выбрать нельзя только Родину. / Василий Симоненко


Книга: ЛЮБКО ДЕРЕШ НЕМНОГО ТЬМЫ или На краю света


ЛЮБКО ДЕРЕШ НЕМНОГО ТЬМЫ или На краю света

Харьков 2007

ISBN 978-966-343-553-4

ББК 84.4 УКР Д36

Дизайнер обложки Андрей Цепотан

© Любко Дереш, 2006

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2007

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2007


У него в голове была трещина, и немного тьмы вошло в нее, что и привело его к смерти.

Г. Киплинг. Рикша-Призрак

Этот текст был записан на аудиопленку летом 2006 года во время сеанса монодрами, проведенной для меня коллегой-психологом V. Во время переноса монолога на бумагу добавлены изменения были минимальными. Это произведение нельзя считать ни художественным, ни терапевтическим - одной из таких ценностей до него не закладывалось. Записи, содержащиеся в этой книге, - не более, чем картография определенных территорий человеческого сознания. Возможно, для тех психо-туристов, у кого есть опыт ориентации на местности, материал пригодится.

L. D.

[начало пленки]

(на фоне отдаленного щебетания воробьев и ласточек слышны мужские голоса. Двое по очереди выкрикивают фразу: «Я призываю магический театре» Каждый из них делает это трижды, после чего аудіоплівка фиксирует примерно минутную паузу)

V.: Прежде всего надо определить роли для камней.

Л.: Я буду называть героев по очереди, как они появляются, а потом буду думать, которая им больше подходит камень, о'кей? Первым появляется персонаж, который будет говорить от своего имени, то есть рассказчик. Он есть тот, кто скрыт от самого себя... Наверное, так его и назовем. Я не знаю, кто этот персонаж. Он является тем, что я скрываю в самом себе. Что-то скрытое... какая-то тайна. Бррр, мороз по коже. Я думаю, им наверняка будет тот камень (подходит к камню № 1). Мне надо на него наложить руки?

V: Просто дай направление, что он будет выполнять роль Того, Кто Скрыт От Себя.

Л.: (делает пас в сторону камня, торжественно) Ты будешь Тем, Кто Скрыт От Себя. Ты будешь моим личным секретом, который я прячу.

V: Если хочешь, можешь сказать ему нечто большее. Л.: Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

(пауза)

V: Слышишь какой-то ответ от него?

Л.: (тихо) «Я тебя тоже», (к Тому, Кто Скрыт От Себя) Я рад, что мы наконец можем посмотреть друг другу в глаза. (к В.) Он грустный, он весь в тени.

V.: Ты видишь, где он сейчас?

Л.: Так. Он сейчас на поляне, уставший с дороги. Он старший, лет 30-32, смуглый, черный. Его кожа темная через его интересы.

V.: Ты знаешь, что это означает?

Л.: Нет. Я вижу на нем одежду темного цвета. Темно-зеленые тона. Когда-то он увлекался наркотиками, опиатами. Темно-зеленый - это цвет прихода. На его плечах тяжелый груз. Я вижу этот груз в образе кожаной куртки с блестящими заклепками. Кожанка придавливает его к земле. Сейчас он просто сидит... смотрит на полонину. Он ищет людей. В нем большое напряжение. Он не получает ответов от мира... Кажется, последние годы он что-то непрерывно ищет. Но постоянно остается без ответа. Он стремится с кем-то поговорить, излить душу, но сам себя сдерживает, считает это проявлением слабости. Поэтому решил сидеть на месте. В его жизни много темного света.

V.: В каком смысле?

Л.: Я не понимаю этого. Возможно, у него внутренний мир темный. Но это не связано с субкультурой: ни с металлистами, ни с блекерами, ни с готами. Хотя он близок к этим людям. Когда он тусовался с ними. Вижу в нем «темные эпизоды». Тусклое освещение в детстве, темные помещения. Погоди, я понимаю. Сейчас его работа связана с темнотой, он работает в ночную смену... Он привык быть один.

V.: Ты чувствуешь его где-то в своем теле?

Л.: Печень.

(пауза)

Наркотики средней тяжести. Это самая большая часть его нынешней жизни. Сейчас у него глубокий кризис. Депрессия навевает суицидальные мысли.

V.: Чем вызвана твоя ненависть к нему?

Л.: Не знаю. Когда смотрю на него, у меня аж грудь сжимает.

V.: Попробуй это ему сказать.

Л.: (Тому, Кто Скрыт От Себя) Старый, у меня аж грудь распирает от эмоциональной волны, когда я думаю о тебе. Я боюсь... тебя... а может, боюсь вместе с тобой... (к V.) Он боится чего-то. Боится будущего. Он не знает, что будет дальше, потому что для него все очень неопределенно. Сейчас у него жизненный излом. Все валится из рук, все трещит по швам. Он ничего не может нормально делать, ничего не может довести до конца, и это мозолит. Сейчас у него самые худшие дни в жизни.

(пауза)

Л.: (тихо) Я чувствую, что вру, когда говорю о нем.

(пауза)

Л.: (спрашивает и отвечает разными голосами) Почему я вру, когда говорю другим о тебе? - Потому что обо мне никто не знает. - Ты хочешь открыться? - Я боюсь. - Кого ты стидаєшся?

Л.: (к V., тихо) Ему кажется, что на него направлено множество глаз, хотя он всегда сам. (к Тому, Кто Скрыт От Себя): Кого ты ищешь на Шипоте? (V.) Он сам толком не знает. Может, кого-то, чтобы побазарить... Он хочет общения. Он хочет, чтобы на него обратили внимание. От недостатка внимания ему плохо. Он чувствует себя очень несчастным. Возможно, это поэтому у него так темно внутри.

V.: После этого маленького диалога, что ты чувствуешь к нему?

Л.: Теперь я могу согласиться, что такой человек имеет право на существование.

V.: Это то, что ты думаешь. А что ты чувствуешь?

Л.: Я не хочу, чтобы этот человек существовала... Хочу, чтобы это все оказалось неправдой! Чтобы его не существовало!.. Он пропитан сожалением, и я пропитан сожалением.

V.: А сейчас, в этот момент, какие ощущения в тебе?

Л.: Будто мы оба розплакались.

V.: Где ты чувствуешь свое сожаление?

Л.: Где? Задняя часть шеи, возле черепа. В горле. Правое ухо.

V.: Попробуй сейчас не игнорировать эти ощущения, а усилить их.

Л.: Спина... Ох-х, сильная боль... Он смертельно уставший...

V.: Если ты сейчас переключишься на другой канал, ты сможешь увидеть эту усталость

Л.: Да, проявляется. Теперь я это все вижу. Господи, как все четко! Это горы, Карпаты. Я сижу на поляне, первая терраса долины возле Шипота. Самый низкий уровень, сразу возле входа, там, где большой корягу. Я всегда останавливаюсь сперва на нем, перевожу дыхание. Плечи просто проваливаются от изнеможения. .. (до V.) Я чувствую, что мои слова становятся его словам. У него свой стиль. Он буквально прорывается сквозь меня. Он ХОЧЕТ ГОВОРИТЬ много и красиво.

V.: Это даже лучше. Открой себя этим картинам. Поэтому, как он это поведает.

Л.: На Шипоте жара. Едва ощутимый ветер с гор шелестит бело-зелеными листьями буков. Меня глючит... Справа, метров за двадцать от меня, разлеглись хиппи. Они совсем не уставшие, им просто лень. Меня поздравляют равнодушными пальцами, сложенными буквой реасе. Отвечаю тем же. Все вокруг воспринимается отрывисто через мою усталость. Но на удивление остро. Я снова сканирую взглядом террасу, ищу красные шма-заборы-флажки.

V.: Кого ты видишь?

Л.: Слева панки, они всегда занимают ровную площадку сразу возле входа. им на всех насрать, и я, конечно, не подхожу и не здороваюсь, потому что и мне они по это самое. их девушки все в черном: черные кожанки, черные банданы. Футболки в тон только подчеркивают их панковскую отдельность. Это какие-то молодые панки, підгниваючі. Девушки еще довольно свеженькие, бойкие юноши и матерные. Пьяные в дрельку. Бьются за сигареты. Билет на самолет и пачка сигарет. Тоска, блин, какая тоска.

Справа и выше - олдовые хиппи-ежегодники. Они всегда базируются в кругу деревьев, натягивают красочные полотнища и слушают с магнитофона Jefferson Airplane. Это патриархи Шипота, старые друзья-хіпарі: украинцы, поляки, русские, словаки. Они заботятся о атмосферу вокруг себя - ретропацифізм. Я с кем-нибудь встречаюсь взглядом и поздравляю его поднятой рукой.

В ответ - тоже поднятые руки и улыбки.

Правее этих, ближе к обрыву над водопадом, еще одни хиппи, залюбовані в американских индейцев, поставили типе. Из дымового отверстия курится дым. Над поляной царит покой и блаженство. И ни одного красного флажка.

Смотрю выше и, соответственно, дальше. Зрение плывет, и я все равно различаю стайки палаток, собранных красочными гроздьями, к которым так и хочется подойти и рассмотреть, и расспросить, что по чем, и где, и откуда.

Замечаю несколько украинских флагов. Это, пожалуй, Львов или Тернополь. Как правило, на Шипот приезжают кагалами и, за небольшими исключениями, подтягиваются свой к своему.

Напрягаю глаза, и взгляд открывает новые скопления палаток, вплоть до верхней риски, откуда начинается лес. По-мнению оцениваю расстояние. По прямой, наверное, чуть меньше километра. Терраса возвышается время полого, порой стремительно. Как бы не двигался - медленно или быстро - на подъеме впріваєш.

Не вижу ни одного красного флажка. Мой собственный пока что спрятан в рюкзаке, глубоко под спальником.

Закидываю на спину броцак и медленно, шаг за шагом, продолжаю движение вверх.

Останавливаюсь. Украинский флаг, пять сводных палаток. Дотлевает утреннее костер, сбоку лежит перевернутый котелок. Трава вокруг изрядно вытоптана. Можно догадаться, что эти молодые люди приехали не первыми - числа так тре-тьего-четвертого... Девушки разнузданной телосложения, в одних лишь трусиках, греются на солнышке. Сейчас спинами к небу, но я готов подождать.

Снова сбрасываю рюкзак и падаю на землю.

- Я вам не заваджу? - спрашиваю у девушек, не глядя. Они, так же не глядя на меня, молчат.

Из палатки вылезает бухой в дупель хіпусьо. Он по-собачьи лохматый и весь покрыт красными полосками от коматозного лежания в траве. Хайр чувака похож на гнездо птеродактиля. Его руки по локоть увешаны феньками, а на шее болтается стальной пацифік. Его джинсы мятые, исписанные ручкой и мокрые на заднице и ниже. Это значит - спал на мокрой земле.

Вообще, немного припарює. Наверное, ночью был дождь.

Мутными глазами чувак смотрит на меня, поправляет очки и приводит к губы сигаретку.

- Будет?.. - випукує мохнатый, пошатываясь, и делает жесты черкання спичкой.

Я бросаю спички. Пуделко пролетает мимо него, а он медленными глазами прослеживает его траекторию. Опухшее лицо вступает выражения, который я обозначил как «офігілий».

Чувак медленно качает головой и выдавливает из себя:

- Как я вас, хіпаблудів, ненавижу...

Нагибается по спички, поточився, обламывается и валится на траву.

Из палатки вылезает еще один гость, уже совсем другой стилистики. Он длинный и тонкий. Тоже голый по пояс. Две тонкие косы свисают аж до локтей. Этот прижег себе цигара еще в палатке и ясными глазами смотрит мне за спину, на горную гряду и долину далеко внизу. Он затягивается и вздыхает. Ясно - лирик-самородок.

Патлатый в очках поднимается. Он как бы уже немного оправился и решил припалить от тлеющей головешки в золе.

Закуривает, смотрит на меня и изрекает:

- Ненавижу очкариков... особенно патлатих. Пьешь? Я пожимаю плечами. Ни хайру, ни очков у меня нет. Чувак тоже пожимает плечами и делает глоток из военной

фляги.

- Мукта, - говорит он.

Еще немножко вежливого молчания. Вдруг меня озаряет, что то такое прозвище.

- Гера, - представляюсь я. - Но можешь меня называть Гер.

- А-а-а-а...

Медленно затягивается сигаретой и рычит:

- Геррр... Типа, геррр Шнітцель?

- Именно так. Или герр Штрудель.

- Пудель, бля! Будешь теперь гер Пудель!

Длинный сухарик тем временем достает гитару и начинает наигрывать что-то из Craneberries. Получается убедительно. Относительно пуделя не отрицаю. Подбираю свои спички, кладу обратно в карман.

- Чаю, может, выпьем? - спрашиваю у них.

Чувак с гитарой, не переставая играть, кивает в такт головой. Мутный юморист Мукта не отвечает ничего. Похмелье учит людей людинолюбію, и в Мукти сейчас важный экзамен.

Одна из девушек от упоминания о чае начинает шевелиться. Переворачивается к небу лицом, а до моих глаз грудью, но картина почему-то не настолько волнующая, как можно было надеяться. Вслед за ней на спину переворачивается и другая ляля. Тут уже чувствую крепкий приток оптимизма.

В глубокой безсловесності, под мастерскую гитару сухарика мы выпили по горняткові чая. Ничего не говоря, гер Пудель встал и пошел дальше.

По левому флангу от самого низа и до брода, более ручейком вдоль вымытого водой яру, растянулся лагерь панков. Панки из Киева, панки из Винницы, панки из Стрыя. Панки из Ровно, Одессы и самое страшное - панки из Шостки!

Где-то года два назад на Шипот приперлись какие-то неопределенные типы - не совсем гопники, не вполне рэперы, не до конца кислотники. С ними был упитанный пес породы мастіно наполитано. Пес бегал, лаял, пугал детей, слинився и вел себя неприлично относительно ног отдельно взятых товарищей. Кислотники с того перлися. их любимым шуткой было идти в село под «феном» и спрашивать: «Бабуля, а ґдє здесь мака можно намацать?»

Одной ночи кислотники-рэперы к тому обковбасилися, что украли в Пилипце (селе под Шипотом) косу, наделали в господе переполоха и исчезли в неизвестном направлении. Приехали стремные воловецкие милиционеры, начали в темноте с фонариком шниряти по палаткам и доказывать миролюбивых, но мєнтофоб-них хіпунчиків чуть ли не до инфарктов.

Милиция обнаружила гоп-кислотників на утро на чужом огороде, застав за необычным в здешних краях занятием: первый кислотник жал мак косой, как пшеницу, второй натирал мозоли, вяжущие маковые снопы. Связали обоих.

На дневных лестнице патриархи Шипота глубоко осудили чужаков, которые сделали здешним лояльным отдыхающим такую антирекламу. К тому же в наследство от кислотників жителям долины перешел тот самый мастіно наполитано. Панки из Шостки прониклись судьбой животного больше всего. Не долго думая, они пригрели псюру обухом, оббілували и съели.

А когда через неделю вернулись юноши неопределенной ориентации со следами отдыха на лице и поинтересовались, где же, до хорошего мамы, ИХ РЕКС, всем стало немножко стыдно.

Всем, кроме панков из Шостки.

По правую руку сверху, со стороны подъема на гору Стой, распяли свои шатры позитив-парапацифісти - люди, настроенные на всю оптимистическое, конструктивное и жизнеутверждающее. Они не бьют по ночам бутылок, не кричат мата, не поют страшных песен «Гражданской Обороны». Более того, от них не чувствуется запаха того кармического рока, панки пытаются сгустить над собой и передать другим.

На правом фланге было светло и спокойно. Здесь нежились полуобнаженные, не всегда зрелые, но уже розіпрілі нимфы, на которых время от времени набегали их козлоногие, перевозбужденные избытком кислорода фавны - в драных джинсах, голые и босые. Фавны хотели трахаться, и, не имея возможности реализовать это желание немедленно, делали юным девам разные пакости: брызгали холодной водой, щекотали травинками, сдирали купальники и т.д. Здесь всем чего-то хотелось, но это не касалось по большому счету ни курева, ни выпивки, ни, наконец, секса (хотя после секса это хотение притуплялось). Неуловимое знамена хотение делало все одновременно и желаемым, и скучным. Чудная амплитуда. Из врожденной деликатности я не заглядывал в палатки, не очень завтикував на сиськи. А при встрече с очередным ню проявлял вершины галантности, целуя нагим паннам ручку.

Еще выше, почти на краю возможного, разбила палатку ужгородская молодежь протеста. Эти молодые люди с самого утра сидели возмущены, каждый повернувшись лицом в сторону долины, и созерцали горизонт в знак неповиновения. Один из них возмутился до такой стадии, что я предложил ему попить воды, но другие приказали мне не лезть, у них сессия. Так и сказали: сессия.

Я поинтересовался, много ли в них еще протестного материала и где его собрали. Они сказали, что это их, региональный, а имеют его столько, что хватит, чтобы возмутилось пол-Ши-пота до конца сезона.

«А если наоборот, - переспрашиваю: - весь Шипит, но только на полсезона?» Они на то: «No woman no cry».

Я спросил у них по линии партии. Мне ответили: «Все зігзагообразно». Такой політпідкутості можно только позавидовать.

Меня спросили, я бы не отказался. Я бы не отказался - так и ответил.

Через несколько минут, когда первая волна обуреності проходит, отхожу на несколько шагов, чтобы насладиться этим экзотическим явлением издали: семеро протестующих, как один, сидят клином и глазеют на северо-восток. Глаза красные от лозунгов, а на лицах - вселенская печаль.

Я внимательно прошелся вдоль палаток, несколько раз поднимал приветливо открытую ладонь, но так и не встретил ни одного красного флажка.

Над потоком обычно оседали растаманы. Они готовили кушать «все для всех» и были сильно сплочены. Чужаков принимали радушно, но на расстоянии, к палаткам не подпускали, позволяя переступать свои пороги только настоящим джа растафарай.

Даже короткое путешествие на их территорию производила впечатление. Растаманы целыми днями сидели в своих типе, били в барабаны, гремели маракасами и пели негритянские псалмы. Все как один были набожными и намоленими, но, в отличие от оцепеневших протестантов из Ужгорода, их состояние было подвижным, колихливим, словно замешанным на даб-ритмах.

От непрерывного моления к Джа между растаманами устанавливается телепатическую связь, как у тех индейцев, что варят в джунглях Амазонии с лиан аяхуаску - «вино душ». Это чувствовалось сразу, как только попадал на их священную территорию за потоком, который, замечу, выглядела настоящим анклавом Эфиопии, спроектированным сюда их коллективной интуицией. За растаманськими песнями причувалося муркання гепардов и другие звуки саванны. Я искал взглядом доказательств присутствия Африки и узнавал в местной флоре типичные эндемики экватора.

Я вошел на их землю с открытыми ладонями - ни копья, ни дрюка, ни камня - и меня встретили вежливым молчанием. Дреды сидели тесным кругом вокруг выварки с підкипаючою зупою. Я почувствовал, как они телепатически обсуждают между собой, не покусился я перевернуть им кастрюлю с їдлом или развалить типе и продырявить тамтам, а новый натянуть из шкур их детишек. Но нет, мирнішої существа меня на Шипоте невозможно было отыскать. Я просто обвел глазами все палатки. Перед каждым висел зелено-желто-красный флаг Ямайки. Флагштоки был украшен согласно вкусу владельца - перьями, клыками кабанов, камнями и, конечно же, растами.

Раста, на взгляд чужака, выглядит как шнуровка-триколор (традиционные краски), или сочетание каких-то других доступных цветов. Как правило, расту вплетают в волосы, туго наматывая нитку сначала вокруг пучка волос, а затем - вокруг доштукованої веревочки. Для балласта на кончик расти привязывается камешек с отверстием, кто знает - «куриный бог».

Вообще, растаманы выглядят на полонине наиболее яркими во внешнем аспекте. Те психо - и географические просторы, где пустили roots их тела, должны быть экзотическими с точки зрения оседлых и фиксированных туземцев, которым, кроме «фейка» и «майка», больше рифм к слову «Ямайка» не отпущено.

А растаманы - они как львы. Африканские воины саванн, buffalo soldiers, со страшными локонами на головах, с белыми зубами и красными глазами, они просто звереют, когда оказываются на природе. Звереют, дичают и кричат: «Аллилуйя, Джа!»

Как пел Африк Симон, «whenna naumija hafanana» - «нет разницы, черный ты или белый». Когда ты куришь траву так долго, как мы, - твоя кожа не черная и не белая, а скорее землянистый.

Тщательно осмотрел все палатки, но так и не увидел нужного мне сигнала: красной платочки, красного флажка, а хотя бы лоскуток тряпки красного цвета. В конце концов, я и не ожидал найти среди таких релаксованих, таких неконфликтных растаманов людей, которые бы имели упізнатися по цвету насилия.

Не вполювавши и на этот раз ничего, я решил наконец и себе бросить якорь. Большинство стратегически выгодных мест - чтобы и к воде, и по дрова недалеко - уже были заняты. Над левым краем темнела аура панков. Поэтому я поднялся на наклонный правый край долины, до сладких чорничників, сочным поясом відмежовували твердь щелочи ед твердые леса. Там и остановился.

Без спешки раскладываю рюкзак. Ориентирую двухместная палатка головой на юго-запад. Два места - это для меня и для рюкзака. Больше ни на кого я не рассчитываю.

Развернул рулон, постелил каримат, встряхнул спальник. Оттуда выпала красная шматина. Я спрятал ее в карман: с этим підождемо.

А потом прикинул, сколько здесь людей подумало так же: «підождемо». Двое? Пятеро? Сколько?

Решил, что при таком раскладе можно ждать до бесконечности и обратно. Сходил в лес, нашел подходящую шест и привязал к ней красный тряпку. Вернулся к палатке и воткнул в землю флаг. Ветерок подхватил его, и червінь затрепетала. В Тибете бы спросили: что находится в движении - флаг или ветер? Я осмотрел всю долину - пестрые палатки под дыханием полуденного ветра натягивались и тоже трепетали. Где они, эти люди с красным? Что в движении - палатки или ветер? Люди или обстоятельства? Движется что-то внутри нас самих. Так говорят на это в Тибете. Что край, то обычай.

V.: Ты знаешь, о которые «красные флажки» он говорит?

Л.: Нет. Еще ни. Но это что-то муторне. Он не хочет сейчас об этом думать. Что-то, связанное с тьмой, которую он носит в себе. Он хочет отвлечься. Хочет пойти и покорить какую-то девушку.

V.: Пусть пойдет и сделает.

Л.: Он сидит возле своей палатки...

V.: Говори от его имени, тогда связь будет более полным. Взгляни на свою тень. Твоя тень лежит на шипітській траве.

Л.: Да, я сижу возле палатки... Замечаю тень на траве и решаю провести ревизии. Потираю шею. Тень моя, она слушается моих движений. Видимо, на шее кожа будет слезать. Солнце перешло зенит, и я чувствую желание сварганить себе что-то поесть. Меню на ближайшие дни выглядит вполне прозрачно. Кусок сала, нашпигованного чесноком, и буханку хлеба, приобретенный в Воловце. Имею несколько пачек вермишели быстрого приготовления, а еще килограмм гречневой крупы. В общем пищи, при моем режиме, имеет вистарчити дней на пять. По хлеб можно спускаться в село Подобовец, где также есть очень сладкое молоко по гривне за литр.

Оцениваю свои запасы оптимистично - вселяючими аппетит. Вообще, сейчас я - воплощение возвышенности и благодати.

Блядь. Зачем я вру себе? Зачем продолжаю врать? Мне так хуйово, как не было еще никогда. Мне хочется выть волком и наложить на себя руки прямо сейчас. Я понимаю, что мне хуйово после винта, чей отходняк я пытался смазать трамадолом. Но действие трамадола закончилась вчера ночью около третьей и перешла в среднюю, тяжелую, фазу вінтового отходняка. Меня пробило холодным потом и, чтобы снять страх, который навалился на меня, я подрочив, потом включил компьютер и попытался посмотреть фильм, уже не помню названия, но это было какое-то психоделическое говно, от него хотелось лезть на потолок. Я понял, что снова допускаюся ошибки - вместо того, чтобы снимать страх чем-то легким и светлым, рука сама тянется по бесовское и причинное, по альбом Coil, например, и мысли снова помчатся набитый путем. Вот так лежишь в постели - третья ночи, и кажется, до утра не доживешь. В эти моменты совсем не понимаешь, нахріна было его колоть - нахріна? Чтобы попустило. Чтобы попустило от чего? От того, что колол. И т. д.

Поэтому моя ирония по поводу запасов, «вселяючих аппетит», так же как и «аватару возвышенности и благодати», доступная только мне одному, поскольку остальные публики не посвящена в амбивалентность этих определений, как и в том, что когда мне хуйово, я говорю длинными и путаными фразами, стилистически эклектичными, семантически идиотическим и тэ де и тэ пэ.

Все. Помолчу.

Подбрасываю еще полено в огонь. Солнце перемещается на запад.

Я выбрал тенистую местность для постоя. За час у меня будет полумрак и тьма комаров. Сажусь вспотевшим лицом к дыму - надо мной назойливо вьются мушки. Облизую верхнюю губу. Соленая.

Смотрю вниз. Захотелось снова наведаться к тернопольчанам. Чем-то они мне симпатичны.

Тернопольчане только что отобедали и собираются пить чай. Сидят разнеженные, поспиралися на локти и дуют в тазы. Среди этой буколики я удивленно узнаю К., с которой познакомился здесь же, на Шипоте, лет так три назад, как раз когда друзья из Житомира угостили циклодолом. Тогда она была совсем сопливой, нечіпаною. Я уже и сам не помню, что тогда я на самом деле сказал, что сделал, а что только дофантазував. Слава Богу, она меня не помнит. Наверное, нафантазировал я тогда больше.

Отстраненным глазом отмечаю: К. превратилась в настоящую лялю. По ее светлом, прозрачном взгляда угадываю, что девушка обладает незаурядным музыкальным слухом.

Приглашают садиться. К. заинтересованно изучает меня, потом достает сигарету и прикуривает от зажигалки. Взгляд вниз, на индейские типе. Она меня узнает, хоть и старается это скрыть. Я стараюсь не заметить, как мне от этого становится неудобно. Она старается не замечать, что я стараюсь не замечать ее примітливості.

Какая-то девушка вылезает из палатки и просит припалить у К. Девуля в одних трусиках и майке. Она, костлявая и малоінтересна, нагибается к огонька, предложенного милашкой К. В девице в одной руке сигарета. Во второй - лоскут красной ткани.

Внимательнее присматриваюсь к ней.

Солнце золотит воздух. Временами ветер приносит холодные ароматы из леса. Кожа покрывается сиротами. Вечереет.

Позже.

Сижу у огня. У себя на холме. Немым взглядом втуплююся в черное листьев пламя. Слышу: кто-то приближается. Поднимаю глаза (на сетчатке зеленая тень от черного костра, темно-зеленое на темно-зеленом) - вверх движется и сама костлявая девуля. Она идет и курит на ходу. Теперь видит, что ее заметили. Не машет в ответ, но медленно вылезает на горб.

Стоит передо мной, переводит дыхание. Молчит, полола ртом воздух.

- Вика, - представляется конце.

У нее в ноздри кульчик-звездочка. Дырка от него красная, раздраженная. Меня перешарпує. Сережки над ее правой бровью тоже раздражают, но не так сильно.

- Садись, - говорю я. - Герман.

Вика садится на колоду слева от меня. За ее плечами виден край горы Стой и далекий горизонт Карпат. Изучаю Возраста взглядом. Тонкую серую шею обхоплено кожаным ошейником с колючками. Темные кольца вокруг глаз, прическа каре. Когда она двигает головой, волосы падают на лицо и губы. Проблескивают что-то сексуально-вульгарное.

Волосы помальоване вчерне. Выглядит неестественно, похоже на парик. Глаза у нее бляшано-серые.

Вечером Вика натянула штаны. Майка и сама - тонкая, голубая, на узких лямках. Торчат костлявые плечи. Когда эта девушка курит, она очень сутулится.

Из-за майки выглядывают циценята, но их созерцание не является чем-то заманчивым. Оцениваю их равнодушным взглядом мясника. Вика - типично наш персонаж. То есть одна из тех, кто согласился встретиться под красной тряпкой.

Я с интересом заглядываю ей между локти, ищу следы уколов. Кажется, нет, но мысль о венерические заболевания, в том числе СПИД, никуда не девается.

На левой руке кожаный напульсник. Почему-то представил скрытый под ним уродливый шрам от пореза. Пальцы у девушки черно-фиолетовые - не иначе, как паслась в чернике. Здесь кругом ее полно.

Вика смотрит на меня своими дрожащими зрачками. Она вся какая-то замороченная. Глаза бегают, суетятся, раздражают - я не могу всмотреться в них, своей нервностью они ломают мой взгляд.

Что-то вспомнив, она лезет в карман джинсов. Добывает скомканная, стертый по краям бумажку и протягивает мне.

Я разворачиваю листок. Это ксерокопия документа.

Анкета ф. 1

Фамилия, имя: Хантирбиева Виктория Николаевна

Год рождения: 1986

Место жительства: г. Стрый

Есть потребность в оплате дороги до места проведения фестиваля:

Так:____ Нет: х

Контактный телефон (желательно): ________

Были ли предыдущие попытки суицида:

Так: х Нет:_______

Если да, указать причину неудовлетворительного результата попытки: Пришла подруга и нашла

Или Вы склонны к резким переменам в настроении?

Так: х Нет:_____

Имеете навязчивые фобии? (указать)

Так: х, а именно: преследует парень Нет:___

Готовы ли Вы покончить жизнь самоубийством?

(оценить по 5-балльной шкале:

0 - не готов; 5 - готов сделать это в любое время)

____4____

Употребляете ли Вы:

алкоголь:

нет, изредка, часто, узалежнений (нужное подчеркнуть)

Наркотики:

нет, изредка, часто, узалежнений (нужное подчеркнуть)

Токсичные вещества:

нет, изредка, часто, узалежнений (нужное подчеркнуть)

Анкету отправить не позднее 15 июня. При встрече с координаторами фестиваля иметь копию анкеты для уточнения. Тем, кто чувствует потребность в финансировании поездки, просьба заполнить форму 2.

* * *

Вика выжидающе смотрит на меня.

- Ты координатор, да?

- Я?! Нет! Свят-Свят-свят!

Отдаю ей листочек, и Вика засовывает «документ» обратно в карман. Мы снова молчим. Вика крутит браслет на руке. Она думала, что я координатор. А теперь просить у меня, чтобы я предъявил свою анкету, не решается.

- Их еще, наверное, нет. Координаторов. Видимо, завтра появятся, на открытие.

Вика молчит.

- Это же завтра открытие? - уточняю я. Она кивает.

- Ну да, - говорит она с особой интонацией, в которой успеваю разглядеть едва не половину ее жизненного пути. По крайней мере ту часть, где она впервые осознала, что назад дороги нет.

Завтра шестое июля, ночь на Ивана Купала. Завтра же - открытие ежегодного шипитского фестиваля. Вика отзывается:

- Они пасут нас. Зирять в бинокль. Прямо сейчас. Сто пудов.

- Кто?

- Они. Координаторы. Присматриваются к нам с тобой...

- Да ну. Нахріна им это? Сами же нас пригласили... Ты, кстати, как узнала о сборище? - спрашиваю, чтобы немного сместить акценты. От упоминания о координаторах мне и самому неуютно.

Вика смотрит в огонь, шевелит бровями.

- Откуда узнала? И подружка одна рассказала. Ну, типа не подружка, а так, одна дєвчонка знакомая. Ей пришло это мейлом, она зависала на вашем сайте, и ей приходили разные розсипки.

Я киваю.

- Она, короче, тоже с проблемами была, ну, у вас там только такие и тусуются. Но ей, - Вика кивает, имея в виду наш фестиваль, - ей такое не хавається. А я прикололась, я такая, люблю всякое интересное в жизни попробовать.

Вика немного попускается, снимает барьер.

- С тем письмом - гон. Спрашивала я у пиплов, кто-то слышал о подобном. Говорили, типа что-то такое слышали, но никто ничего конкретно не знает. Никто чего-то не ездил. Типа, порой такие фишки организовывают какие-то люди... Семинары, типа чтобы попустило... - Подумав, она заметила: - Может, это какая-то секта?

- Какая еще секта? - не второпую.

- Ну, пригласила нас. Типа, рассылает анкеты. «Прочти сам и передай другому». Кому уже все пофиг, такие верят и едут. А здесь сейчас нам начнут какую-то хєровину проповедовать, мозги зомбировать.

- Не знаю. Может и такое быть. Надо дождаться организаторов.

- А ты, кстати, не сектант? - она смотрит подозрительно.

- С чего ты взяла?

- А чего голова побрита?

Я объясняю, что мне так на голову легче. Тогда мыслей глупых меньше.

Вика недоверчиво смотрит на меня.

- Глупый, что ли? - спрашивается, хотя узнать мои привычки еще не успела.

На спине у меня наколка в виде монады Джона Ди - еще со времен, когда мы с друзьями увлекались не только прогрессивной алхимией, но и творчеством группы Coil. Примерно тогда же я пробил себе губу. Сам. Дома, под трамадолом. Циркулем.

Предлагаю попить чего-то теплого. Ставлю на огонь котелок с водой. На небе восходит звезда.

- И все равно. Ты не похож, - говорит Вика.

- Шо?

- Ты не похож на суїцида. Ты старший. Ты похож на координатора. Покажи анкету.

Безразлично знизую плечами и достаю из кармана «паспорт самоубийца».

- «Е-си...» ой, «Ге-ра-си-языков Гер-ман Ива-но-вич», - читает Вика вслух по слогам, как ребенок. Сначала я решаю, что это шутка, но почти сразу втямлюю, что таки нет.

- Ого! Тебе уже тридцать три! - отзывается она, не отрывая носа от листа. - Так, так... «Место прожи-ван-ня - город Одесса». Ого, и я когда в Одессе жила! Как там сейчас?

Знизую плечами.

- Нормально, - говорю. - Так, как везде.

Мы пьем кофе.

Вика просит рассказать что-то о себе. А у меня как раз настроение выгнать на-гора пару мультфи. У меня появляется желание отомстить этой девушке - непонятно за что, правда. Может, за то, что назвала меня глупым?

- Я врач, - говорю. - Врач-гинеколог.

Вижу, Вика такого не ожидала. Смотрит на меня уже другими глазами. Пожалуй, сейчас перестраивает свои первые впечатления.

- У меня что-то не в порядке с головой.

- Это я заметила, - без иронии говорит Вика.

- Понимаешь, я не хотел быть гинекологом. Я хотел стать эндокринологом, - добавляю понемногу. - Эндокринологом, Вика. Лечить стидливих гермафродитов, прислоняться фонендоскопом до страдающих ожирением подростков... Любоваться уродливыми криптохорами-мутантами с піськами, как окаменелые слимачки.

- Фу-у... ты в натуре больной, - почти одобрительно замечает девушка.

- Вот и я говорю: больной на всю голову. Поэтому эндокринология - это мое. Мое. А судьба отправила меня в гинекологию. Тоже вроде живописная профессия. Ничего не скажу, поначалу я был доволен. Иногда такое случалось увидеть, ночью весь в поту срывался. Пока молодой был, интересно было. Был энтузиазм, понимаешь? А потом попустился. Запала не стало.

Я же ждал, когда меня отправят на медосмотры. В вузы, в техникумы. Вот что меня манило. Ставить вагинальные клизмы нежным красавицам. Вытирать губки их «львиного зева» марлевыми тампонами. А крючочки? Шпатели? Пинцеты?! Зато я имел дело с сорокалетними закомплексованными прихожанками местной православной церкви. Их даже спринцевание не разбудит.

Меня отправили на периферию, в районную больницу. Моя профессия духовно старит человека. И так уже эта работа устроена, что до самого интересного ты сможешь получить доступ только тогда, когда оно уже станет абсолютно непривлекательным. Мои глаза постарілися на этой работе, а сердце то заилился. И что с того, что теперь я имел и клизмы старшокласницям, и аборты пенсионеркам? Ничего.

Вика меряет меня взглядом и с пониманием кивает.

- А потом... знаешь... потом совсем другими глазами посмотрел на свою профессию. Совсем другими. Я вообразил себе, будто я повар и имею дело с моллюсками. Без брезгливости, без ажиотажа, но и без паники. Моя профессия меняет человека.

Вздыхаю, и Вика будто чувствует всю тяжесть креста, что его несут гинекологи.

- Да, гинекология меняет людей, особенно мужчин. Как правило, в не совсем хорошую сторону. Это как радиация. Сначала весело - счетчик трещит, сердечко колотится, а потом бац - и відвалилось. И нигде ничто не шелохнется, не затрепещет. Ну, ты понимаешь, о чем я. У женщин этого нет, у вас все по-другому. Я же знаю...

- Вместо того, - продолжаю, - чтобы возлюбить девушек всей душой и сердцем, я наоборот, замкнулся. Стал нелюдим, перестал мыть голову. Я знал: у каждой дамы между ногами живет моллюск. И, глядя на контуры женского лица, на разрез губ, форму скул, на нос, на подбородок, я в деталях мог спрогнозировать, какой будет мантия в моллюска. Предчувствовал, ясным или темным будет его глубоководный взгляд, а также дама склонна к грибковым заболеваниям.

- Ну ты, дядя, псих... Почти как мой Витас, - с уважением вперемешку с отвращением набрасывает она.

- А ты думала, у нас жизнь - малина? Жизнь гинекологу - это суп-молочница с немытых моллюсков.

- Буэ-э-э!

- Слушай, что дальше было. Это же не смешно, это моя боль! У меня начались параноидальные состояния. Поэтому я пил. А с бодуна снова оказывался в компании обитателей соленых вод, которые дышали мне в лицо трясиной и йодом. Я касался их липких поверхностей, пальпував живот, брал мазки из самых глубин их драговиння! Проолієними пальцами я проникал в их сухие земляные норки на предмет утолщений на внутренней стенке матки. Я на этом гастрит заработал!

Перевожу дыхание. Я бы переключил канал в своем бо-дуни и выпускал его (бодуна) за эти фантазии.

- И еще, знаешь? Никель. Или хром. Черт, это полная шиза. Мои инструменты были с лоснящегося никеля. Нет, ты просто не шариш, насколько это антигуманно! Гинекология - это фашизм в миниатюре. Шпатели, щипцы, зеркала. Сдавленные стоны, надломленная застенчивость и загнана в подсознание травма на всю жизнь. Это надругательство над женским достоинством. В гинекологию идут души, которые в прошлых жизнях были идеологами тоталитаризма.

- Это точно, - соглашается Вика задумчиво. - О, вспомнила! Throbbing Gristle! - вдруг восклицает она, будто нашла решение. - Ты бы послушал Throbbing Gristle и все понял!

Я не могу сообразить, о чем она говорит, хотя Throbbing Gristle слушал, даже слишком. Вика объясняет:

- Throbbing Gristle - это такая музыка. Называется індас-триал. Я их фанатка, я тебе о них еще расскажу. Но если бы ты их услышал, то посмотрел бы на свою болячку совсем по-другому.

- Почему ты так думаешь?

От балаканки о Throbbing Gristle глаза у Вики загорелись.

- Понимаешь, они фашисты!. Они садисты! Больные на всю башку. Они... блин, они такие, как ты!

- Это комплимент?

- А ты сам розкумекай! Но, дядя, ты действительно на всю башку порван. Меня, может, тоже не из консерватории выпустили, но ты - номер один. Правильно делаешь, что голову бреешь, раз тебе хоть от этого легче.

- О да. Воистину легче. Но найскорботніше ты не услышала. Я категорически не мог.

- Чего не мог?

- Ничего не мог. Вообще. И не хотел, главное. Даже бросил пить. Хотел все поменять. Увлекался фиточаями, делал припарки из урины и клевал проростки пшеницы, а на выходных вязал крючком и слушал группу Coil... И судьба как будто улыбнулась мне. Однажды в моей жизни появилась Она. Надежда Кирилловна. Образованный, интеллигента лицо, вышла на пенсию, но продолжала работать врачом-андрологом на полставки. Можно сказать, моя половинка. Добра. Приветливая. Еще вполне цветущая. Эх... Мы с ней знаешь что делали? В больнице на Новый год двумя снежинками переоделись! Вот уж веселья было... Любились, одно слово. И счастье не длилось долго. Поползли поликлиникой слухи. А она, голубушка, была такой тонкой душой! - Тут я начинаю истерично бить себя в грудь. - Она повесилась, Вика, рибонька, взяла и повесилась! Ты слышишь? Я не простил этого людям! И с тех пор, - я включаю завершающую интонацию, - с тех пор, теоретически и практически, я готов до последнего, решительного шага... - делаю движение, будто затягиваю себе на шее удавку. - И, будто случайно, ко мне в электронный ящик прислали с нашего форума письмо о этот вот фестиваль. Вот такая вот оказия.

Несколько минут Вика сидит и дышит еле-еле. Гадкий ошейник, с которого я на протяжении всей истории черпал вдохновение, мешает ей нормально глотать. Могу поспорить, сейчас Вика жалеет, что пришла к неизвестному «дяде» на вечернюю кофе.

Тут я действительно удивился: Вика наклонилась ко мне и похлопала розрадливо по руке.

А мне даже не стыдно. Мне ужасно фуйово. Какой же я поц. Зачем такое было рассказывать? Я вспомнил тесную, душную кабинку, где я продавал пополнения на мобильные телефоны в ночную смену. Вспомнил жгучую горечь трамадола, когда розсмоктуєш желатиновую капсулу. Ночь для меня до сих пор имеет горький привкус трамадола. Почему, как только меня спрашивают о моей личной жизни, я начинаю вибріхувати что-то вроде этого?

Вокруг сереет, воздух заполняется таинственным серебристым блеском. Из палаток начинают вылезать намоленные растаманы и прочие существа, которым яркий свет резал зрачки. Эти высохшие существа двигались, словно паралитики на морозе, притом у них хватало сил обмениваться восторженными репликами о близлежащие красоты и удивительную свежесть воздуха.

- Поужинаешь со мной? - спрашиваю у Вики.

И утвердительно кивает, и я отправляю ее по миску и ложку.

Запариваю в кипятке три пачки «Мивины». Вика приносит с собой немного растворимого кофе в жестянке. Небо всыпается звездами. Снизу, где все ласковые и нелагідні отдыхающие собираются у общего костра, доносятся радостные голоса и бадьористі аккорды гитары. Стрекотять тамтамы и бубны. Там радость и праздник. Здесь едят кару небесную быстрого приготовления. Сидит унылая девка с ошейником (любит, когда ее привязывают?) и лысый субъект без следов паспортных данных на лице - ненадежный компаньон на вечер. На выбритой на затылке у меня тоже татуировка. Оно означает алхимический знак «сульфур».

Эх, шкварчати мне за дела мои в аду. Впрочем, я не верю в ад.

Известно, что «Мивину» можно употреблять как первое блюдо и как гарнир. Мы остановились на «первом блюде». Я навалюю путаные клубы вермишели себе в пасть и вскоре чувствую сытое удовлетворение. Сбросил ботинки и грею босые пятки у огня. Ветер дует из долины, задувает дым в глаз. Баньки слезятся. На утро будут, как разваренные галушки.

Закуриваю и угощаю сигаретой Возраста. Я взял с собой целый блок сигарет с фильтром. В розницу они стоят одна гривна за пачку. В кругу моих друзей (если этих уродов так можно назвать) это считается особым «протестным» пафосом. Они не знают, что я курю эти сигареты из более прагматичных соображений. Без шкарпет я часто хожу тоже не за идеологию.

Долиной ползет прохладный сумеречный покой. В лесу оживляется птичий перепев. Немного зимнішає - не настолько, чтобы беспокоиться о какую-то одежку. Вика, отмечу, вернулась со своими ложкой и чашкой и уже одета в байковую рубашку.

Наконец девушка наелась. При свете костра ее черты немного м'якшають. В умеренных дозах ней даже можно любоваться. Снова ставлю на огонь котелок с водой. Я придумал хороший черенок для котелка. Вместо того чтобы пердолитися с рогачками, которые надо крепко вбить в землю, я связал воедино три палки. Треногу, в центре которой над очагом висит на шнуре котелок, легко регулировать. Конструкция прочная и простая - жемчужина «зеленого» хайтеку.

Вика закуривает. Она постоянно курит, и даже когда выдыхает, сигарету держит здесь же, возле уст. Хватается ртом за фильтр, как за кислородную трубку. Ее кожа изменяет в ней большого друга никотина. Вика курит и заглядывается на огонь.

Засматриваться - это нечто уникальное. Когда неожиданно, не-ожиданно взгляд вдруг замирает. Задержавшись на какой-то | точке, человек впивается в нее глазами. Неуместно говорить в таких случаях «задумался», потому что, когда заглядываешься на самом деле не думаешь, а только по-особенному смотришь. Говорят, нельзя человека отрывать от того, на что она засмотрелась, потому что тогда что-то ей там в голове может заскочить, она бросится на тебя и покусает голодными глазами.

Поэтому я решил не беспокоить Возраста, а сам засмотрелся на малиновый жар. Из тонких ветвей собралось достаточно раскаленного приску, чтобы занялась толстое бревно. Я добавил полено из своих запасов за спиной.

С детства люблю сидеть у костра и имею в этом деле немалый опыт. Саму костер я, по возможности, обкладаю камнями. Если этого не сделать, в один не прекрасный момент (часто, именно когда ты задрімаєш) трава, подсушенная жаром вспыхнет и огонь разлетится дымным кольцом, пожирая тебя, и твой дешевый полиэстеровый спальник, и не менее плохонький палатку. Это одна из возможностей, которых я стараюсь не допустить. Поэтому, еще раз говорю, всегда обкладаю костер камнями.

Самое интересное за огнем наблюдать, конечно, ночью. Для этого желательно подготовить какую-то колоду, чтобы на ней было удобно сидеть. На голой земле в горах долго не посидишь, даже летом. Чтобы делать меньше движений, я аккуратным образом организую пространство вокруг своего места для сидения. Складываю дрова на таком расстоянии, чтобы до них можно было дотянуться без напряга. Лучше держать дрова за спиной, подальше от огня, опять же, чтобы не сжечь себя вместе с полониной. Если дрова мокрые, их стоит выкладывать аккуратными конструкциями вокруг жара. Так они понемногу станут подсыхать.

Типичной является делом сушить на ночь носки. Особенно, когда вечером налазишся по долине - вся трава покрыта обильной росой, и ноги промокают вместе со штанами аж по колено. По опыту знаю: сушить носки лучше, предварительно сняв их с ног. Разве что, кто имеет желание сделать из своих стоп жаркое в синтетической упаковке. Такие встречаются нечасто, но если уж случаются, их оригинальные желания на этом не заканчиваются. Часто эти люди оставляют на ночь под открытым небом ботинки. Небось, эти профессионалы выживания знакомы с техниками спецслужб по добыванию воды в засушливых местностях, потому что на утро из обуви воду можно пить, как из кувшина.

Такие сами туристы порой демонстрируют беспричинную любовь до мелких грызунов. Забегая вперед, скажу: на мой взгляд, нечестно играть в піддавалки. Зачем оставлять настежь раскрытый рюкзак? Мышки и так прогрызут его, причем там, где им нужно. И не только рюкзак, но и спальник, и стенку палатки. И человек, который в припадке сентиментальности только предлагала мышке-полівці дружбу и все сухарики, а также руку и сердце, только увидев дыры в дне рюкзака, возопит: «Сука! Сука!»

Я добыл из гармонизированного пространства за спиной еще тяжеленько полено (леса вокруг Шипота буковые), положил поверх уже накопленной древесины.

Мы замішали себе кофе.

- Ты когда сюда приехала?

- Позавчера. Прилізаю, смотрю - а тут свои люди. Я с тернопольскими в Крыму познакомилась. Я же без палатки приехала, потому что и так знала, что у кого-то впишусь.

Вписаться - значит втереться к кому-то под крышу. Можно сказать, вступить в сношения с хозяевами палатки (когда - то-в благородном, а в наше время - в любом смысле).

- И они тебя вписали?

- И. Мы с ними на «Рейвах» классно оторвались прошлого лета. Я их в пещеры водила. Я в Крыму родилась, у меня бабка татарка.

- Вон как. А шо, потом с родителями переехала?

- И, в Мукачево. - Вика задумывается. - А у меня в Стрые пацан жил. Ну, и я к нему на квартиру уже вписалась.

- Что, из дома сбежала?

- И чего убежала. Так, пошла себе. У меня старые крейзануті.

- Ясно. А нормальный хоть какой был? Этот пацан?

- Шутишь? Афіґєнний! Мы с ним стопом везде ездили, в Болгарии даже были... Но он был немного с этими... со странностями.

- Например?

- Ну, раз взял меня бинтами к батарее примотал, как мумию. Голу причем. И ушел из дома... На два дня. Прикидуєш?

Я пробую прикинуть.

- И шо, ты развязалась?

- Не смогла. Он потом пришел, напустил ванну воды... правда, холодной... отмотал меня и прямо такой, как была, взял в ванну положил. Говорил, как увидел меня, испугался, как бы я не умерла. Любит меня. Переживает.

- А зачем он так привязывал?

- Ну, я же говорю, со странностями пацан. Потом, правда, признался, что ходил блядувати, но боялся, что я увижу. Нормально, да? - Вика затягивается. - Ну, я ему, ясно, простила. Я тоже не святенька.

- А еще что-то такое, оригинальное? Вика снова задумывается.

- А... Ну мы, я говорила тебе, мы с ним индастриалом восхищались. Слышал, может?

- Слышал. Сам люблю.

- А мы умирали за той музыкой. Нам один пацан из Бун-деса таких кассет наприсилав! Мы там все в Стрые в шоке ходили. Это такая музыка, я тебе не могу описать...

- Сильная?

- Превосходно. Сильная! Мне башку так срывало, я такие истерики закатывала!.. Слушай, дядя... как вообще тебя... я че-то забыла...

- Герман.

- Герман. - Вика пальцем зафиксировала это слово в воздухе. - Хотя, я тебе про эту тему расскажу?

- Ну давай. Валы.

- Но ты же не поверишь.

- Да ты рассказывай, не ламайся.

- Ну, тогда слушай. И не говори, что такого не бывает.

Я чувствую, как ее голос, когда вслушаться в него, прокладывает путь к ее памяти. По голосу можно узнать что угодно. Я позволяю ее голоса войти в мою голову, и так по нем, как по нитке, сам проникаю в память Века. Я уже не удивляюсь тому, что со слов предстают образы, потому что знаю: так работает психическое телевидение.

- Короче, мы с Витасом были классными друзьями. Реально классными. Он меня везде с собой брал. Рассказывал разные истории. Всякое мне показывал, что я никогда бы не додумалась сделать... Ну ладно, я же говорила, мы с ним и до бабки в Крым ездили, и в Кишиньові тусовались, в Болгарию даже заехали раз были. И мы и в Стрые нормально гуляли. Правда, в Стрые Витас имел много дружков и поверх меня. Ну, и подружек имел. А я, кроме него, там никого не было. Пока я не знала его еще так близко, он ширявся дай Боже. А я пришла и...

Как рассказала Вика, Витас был немножко не в себе. Он чувствовал непонятную неприязнь к мелких и немощных существ. Всячески демонстрировал это, часто именно за присутствия Века. Она должна была ассистировать Витасу в том, что он окрестил «естественным влечением к познанию». Домашние препарации, в детали которых Вика прибегать не желала, видимо, оставили в ней осадок на всю жизнь.

Витас мечтал научиться делать чучела. А что никакого представления о основы этого ремесла он не имел, то должен начинать с малого. Воробушек там, лягушонок. Ну и так далее, по восходящей. Некоторых экспонатов сначала надо было догнать - не каждый хотел стать Вітасовим чучелом.

На первый взгляд Витас напоминал молодого криминального элемента. Стриженый под нульку, с лицом землянистого цвета и полным ртом пахучих погнивших зубов. Вика говорила, что у него зубы от нехватки кальция шатались. Когда Витас давил на них изнутри языком, они выгибались наружу, словно расческа.

Когда Витас ничего ширявся, но Вика помогла завязать. Жаль, однако тяжелые тучи «мрачного» так и не развеялись над его головой. Складывалось впечатление, когда Витас заходит в комнату, сразу слабеет свет. Темная персона, некуда деться*

(* V.: Этот Витас мне немного напоминает нашего Германа.

Л.: Надо промайцати связь между ними. Мне кажется, Витас является отражением Германа.

V.: Или наоборот...).

В компании Витас мог бесконечно долго и нудно придираться к человеку, пока не получал по морде. Ловя в ладонь кровь из рта, улыбался страшными зубами и обещал показать обидчику, где йети зимуют. С такими смешками Витас взял Вику за руку и тянул ее куда-то на несколько недель подальше от светской жизни. Витас был... излишне навязчивым, или как?

- Моего Витаса никто, кроме меня, не любил, - продолжает Вика. - потому что он был реально напряжний. Вот действительно, тяжелый характер у человека... А еще мой Витас интересовался волшебством. Читал себе книжки про черную магию, называл себя сатаністом и устраивал даже какие-то там мессы. Пока ширявся, имел собственную банду малолеток. Был для них верховным.

Но то были одни пацаны, а Витас хотел еще и девушек. Поэтому с сексуальной магией он обратился уже ко мне. А малолетки, между прочим, его считали. Вместе там котов на кладбище жгли, гробы выкапывали, ну такое. Не сатанисты, короче, а просто живодьори. У них там все не по каких правилах было, а так - по беспредела. Хотят - целочку поймают, ізнасилують. Хотят - мальчика поймают, заставят каку кушать. Ублюдки. Но Витас ушел от тех малолеток, и вот чего, слушай.

Раз нажерся циклодола и пошел к своей малышни на кладбище, где они тусовались. И что он такого им там начал говорить, что и малишня просто збісилася. Взяли и так его избили, что едва не угробили. Только листьями сухим притрусили и оставили подыхать. Полтора суток пролежал под дождем, в сырой могиле. Представляешь? Все почки себе позастуджував.

С того времени Витас со своими малолєтками больше не встречался. У них потом новый пахан появился, среди своих выбрали. Но буквально через неделю, когда они Витаса побили, их всех менты повязали. Половину в трудколонію в Прилуки забрали, а старших - серьезнее. По полной дали, за ізнасилування малолетнего.

А как Витаса попиздили, так с того времени мы и подружились. Это же я его и выходила и выкормила, короче, сделала из него нормального человека. Кстати, Витас говорил, что это именно он своими чарами нагнал ментов на тех уродов. Но мне почему-то кажется, он на них настучал по-простому, по-человечески. Я все хотела те книжки пожечь, и он не позволил. Говорил, что теперь в изгнании, должен познавать черную науку. А я должна была быть его послушной рабыней.

А мне что - я согласилась. Лишь бы любил.

Оккультными вещами Витас интересовался еще когда подвисал на «черном». Любил он это дело - повтыкать, почесаться, Кроули почитать на приколе... Добрый такой, тихий.

Один из друзей-чернушников, из тех, что имели родственников где-то в Бундесі, подкинул ему пару касеток с записями ранних Psychic TV.

Витас, так сказать, приторчав. Так он впервые узнал об очень близких ему людей - Ґєну К-Кашицу, Грязнулю и Ивана Баланса. Вітасові рассказали об их сексуальные практики. В частности, о том, что в поисках вдохновения трое лондонцев проводят ритуал, во время которого вступают в сношения с животными. Записанные звуки при этом семплюються и непосредственно используются во время записи альбома. Витас упал в восхищение. Такое мировоззрение оказался близким ему по духу, он же причислял себя к людям, глубоко сопереживают музыку в стиле industrial.

- Ну вот. И тогда нам его друган из Бундеса еще прислал целую коробку кассет с различными індастріалами. Здесь-то мы уже пошли в разнос. Винт, кетамин, ну, трава... Я еще тако-сяко, а Вітасові башку снесло капитально. Он, знаешь, всегда имел склонность к всего болезненного...

- Патологического, - подбрасываю.

- Во-Во.

Те, кого слушали Витас и Вика, были настоящими звеличниками тьмы. Она назвала мне их имена: Джон Веленное, Питер Крістоферсон по прозвищу «Неряха» и, ясен пень, мистер Дженезис (Гєник) Пи-Орридж. Я перевел себе эту игру слов как «господин Бытия К-Кашка».

- Страшный человек.

- Не то слово. Я слышала, он себе сделал пластическую операцию на половой хуй и там теперь женский орган.

Нечто подобное, очевидно, бредил и Витас. Он выискивал всевозможные факты из биографий кумиров и силился подражать их в демоничности. Трое британцев изучали и почитали Алистера Кроули - батяра и збиточника, педрилу и наркомана. Все трое с детства имели странное влечение к потустороннему и демонического. Витас рассказывал Возрасте, что мистер Беленс с детства был наделен видением мира потустороннего. И насмотрелся столько жуткого дерьма, что едва не загремел в Бедлам. Часто перед сном к нему приходили черти и забирали на всю ночь в темные сферы, где показывали всякую нечестивую срань. Как результат, появились такие розчудові вещи как «Фетиш говна», или «Хвала сточным водам», или «Анальные лестница».

- Натуральная клиника, - делает вывод Вика и добавляет: - Теперь ты понимаешь, почему я говорила, что гинекология - это фашизм. Знаешь, если бы ты не был таким больным, я бы тебе этой истории и не рассказывала. Там дальше такое будет, шо я и не знаю, ты поверишь. Но я тебе поверила, имей в виду.

- Поверю, - уверяю ее. Господи, скажи честно, почему мне так везет на всяких ублюдков? Причина во мне, я угадал?

Себя Вика считала светлой стороной Витаса. Мало того, что помогла подвязать, так еще и вытащила на поверхность его сознательность. Она невыразимо страдала от того, каким иногда Витас бывал жестоким, но понимала, что больше никому не под силу остановить этот полет дельтапланериста над долиной смерти. Вика чувствовала себя святой праведницей от осознания своей миссии. И для нее не имели существенного значения ни Вітасові похождения к какой Марінки, ни его не совсем удачные шутки относительно того, что как-то он задушит ее ночью подушкой и изнасилует в жопу (что за чем, непонятно), ни пьяные вспышки агрессии, когда Витас тушил об нее окурки.

(Когда Витас попробовал забичкувати сигарету ей под мышкой, Вика не выдержала и убежала в Мукачево, к родителям. Но уже на следующий день ей показалось, что она слишком круто с ним обошлась. Села на электричку и поехала обратно. Витас за такого конька очень обиделся на нее, не разговаривал целый день, пока Вика в слезах, на коленях не вымолила у него прощение.)

Даже когда Витас прибинтував ее к батарее под окном, когда она едва не взбесилась от зуда, Вика все простила ему. Ведь он признался, что ходил к Марінки и боялся, что она увидит его в ее компании. А раз боялся, значит, ему расходилось, что о нем думала Вика, так? Значит, она ему небезразлична. Это утешало.

К тому же у Вики и самой случались романы на стороне, правда, не больше, чем на вечер. Витас, когда ему докладывали его кєнти о ее похождениях, психовал и раздражался, даже плакал, что было настоящим кошмаром. Вика как будто чувствовала, что имеет такое же право на адюльтер, как и ее бойфренд, но не могла четко сформулировать мысль. Витас иногда, как ей смутно казалось, подавлял ее.

- Ну и, короче, так мы с ним жили. Витас порой ходил на работу, он подрабатывал ночным продавцом в киоске*.

* ( V.: Герман тоже, по-моему, подрабатывал ночным продавцом в киоске?

Л.: Это совпадение. Что бы он мог значить? Дзеркалиться все...)

Но что-то в его голове пошло не в ту сторону.

- Что именно?

- Я не знаю. Это вообще стремная история, если честно. Мне что-то расхотелось рассказывать ее.

- Да уж давай, раз начала. Вика тяжело вздыхает.

- Ладно. Прихожу я раз к нему на квартиру, смотрю, а двери не закрыты. Вхожу на кухню, а на кухне Витас сидит, котика к груди прижимает. Котик вырывается, скулит, а Витас его своими клешнями только сильнее к себе прижимает. Я уже ему столько раз говорила: чтобы я больше не видела, как ты животных мучаешь. Так же этот псих знаешь что делал? Он котов разрезал, псов разрезал. Говорил, что изучает их. Ага, я знаю, что он там изучает. У него хуй без того не вставал. Ну, это после «черного» такое, просто пойми его. Так вот - я ему категорически запретила животных мучить. И трупы животных в дом приносить запретили. Он с трупов отдельные части использовал. А я уже тех чучел была по горло. Найдет на дороге сбитую курицу - подберет. Найдет дохлую ворону - тоже подберет. Все домой тащил. А потом из них разные ужасы лепил. Он же не простые чучела составлял. Которые он страшидла умел делать, ты бы заценил! Прикинь - череп собачий, из пасти крылья вороньи вылезают, а в глазницах рыбьи головы торчат. Ну там копыта козлиные - это его любимая тема была. Он же все равно сатаністом себя считал. И это все добро у него дома могло месяцами валяться. В доме штын стоит такой, что можно матку виригати. Заходишь в ванну, хочешь хоть руки помыть - а там шкура какая-то двохмісячної давности в рассоле квасится. Ну, я когда к нему переехала, то он это дело забросил, все трупы повыкидывал, только чучела свои чертовские оставил. Ну, для прикола. То я уже смирилась...

- Так что там с котиком?

- А. Ну, котик вырывается. Я захожу на кухню, говорю: «Ну не мучай животное!» Он испугался, и кошка убежала через дверь. А котяра такая зарепана, что страшно коснуться. Вся в парше какой-то, шелушится, блохаста - фу! Я к Витасу: ты что, блядь, совсем головы на плечах не имеешь? Соображаєш, что делаешь? А он только стоит и либиться. И тут я смотрю - а у него вся грудь в крови. Мне аж ноги стерпли, как я увидела. Короче, он себе всю грудь изрезал, вплоть до живота... А от котика еще кровь размазалась, шерсть поналипала. Меня там чуть не скрутило. «Ты! - кричу ему. - Ты что делаешь, демоне?» А он стоит, улыбается. Ну и рассказал, наконец, что он себе задумал. Сказал, готовится стать первым космонавтом.

- Кем-кем?!

- Первым космонавтом, так и сказал. За несколько дней те раны, что он к ним кота прижимал, загноїлися и начали сочиться. Он это все дело аккуратненько бритвочкою соскоб - и на блюдечко. И все выделения, вместе с кровью, с коркой засохшей схавал. Ну, ты представляешь, человек болен?

- А зачем он это делал?

- Он хотел научить свой организм питаться самим собой. Мечтал вырастить на себе колонию лишая, выделение которых можно было бы хавать. Витас больше не хотел делать чучела. Он захотел стать первым космонавтом на самопідтримці. Которого не надо было бы обеспечивать хавкой. Типа, что будущие космонавты все такими и будут - с лишаями на теле, которые они пожрут. Я, когда это услышала, поняла, что надо зматуватися. Ясно: в пацана предохранители перегорели. А тут он заявляет, что хочет лететь в космос не один, а со своей боевой подругой. Которая тоже, между прочим, должна быть самодостаточной. Короче, хотел и мне на животе раны сделать. Чтобы не голодала на орбите.

- А ты?

- А я не согласилась. Сказала, пусть ищет себе новую подругу. И ушла. Но я такая, ты знаешь... Где бы я человека больного бросила? То и вернулась. За две недели...

Книга: ЛЮБКО ДЕРЕШ НЕМНОГО ТЬМЫ или На краю света

СОДЕРЖАНИЕ

1. ЛЮБКО ДЕРЕШ НЕМНОГО ТЬМЫ или На краю света
2. А Витас стремительно двигался к своей цели. Кроме собственных струпьев, он...
3. Я получаю безмолвную ответ на невысказанное вопрос, ибо мои глаза...
4. - И півдупи отпадет. Вообще, лучше сегодня о таком не думай, потому что...
5. Я спохватился, глянул на часы. До последнего автобуса...
6. С другой стороны, только со сгущенкой можно приготовить то, что...
7. - Я должен знать возможную реакцию на шаманские силы, которые придут к...
8. - Ну вот. Афіґ-ґєнний мужик, между прочим. Показал мне, как морские...
9. - Моя бабушка всегда искала во мне симптомы каких-либо болезней. То в...
10. Я думала, что буду изголодавшей, но от нервов почему-то расхотелось...
11. Из крана журчала вода. Я его быстро закрутила. Убрала громкость...
12. Вечером того жаркого дня мы пошли с дядей Валерой в горы....
13. Хозяева квартиры, на чей балкон мы упали, вызвали милицию. Нас в...
14. Свет померк. Атмосфера в присутствии милосердия сгустилась до...
15. Алик оглядывается вокруг: на просветленное небо, на леса, озаренные...

На предыдущую