lybs.ru
Если государство - это я, то кому я плачу налоги?! / Александр Сухомлин


Книга: Любко Дереш. ПОКЛОНЕНИЕ ЯЩЕРИЦЕ.


Любко Дереш. ПОКЛОНЕНИЕ ЯЩЕРИЦЕ.

Светлой памяти Джима Моррисона.

Первый этаж: как уничтожать ангелов.

Things are broken up and dance.

James Douglas Morrison “The Ghost Song”.

The boy that you love is the man that you fear

Marilyn Manson “Man that you fear ”.

Это не я. Это все он.

Мисько Крвавіч “Я и Дереш”.

Раздел 1.

1.

Все будет хорошо, успокаивал я себя.

Все и впрямь было хорошо. Прошло четверть часа с того времени, как я с ним в одиночестве; еще столько же - и они вернутся.

Я смотрел на его белую (но на оранжевый манер) рубашку с маленьким аліґатором на сердце. На кровь на его верхней губе, что сползала в рот. Этакий “плач Украины”.

Все было хорошо в этом оранжевом мире, пока он не раскрыл рта и не начал говорить.

Тогда неприятности и начались.

2.

Я лежу на веранде - прозрачной и ажурной, потому что с трех сторон окруженной окнами - и прислушиваюсь к шуму дождя. Прозрачная стеклянная веранда, залитая серым грозовым светом, окна в підтьоках дождя и старая (старая) софа с некогда красной обшивкой.

Старый магнитофон тихо шепчет старого Pink Floyd'а, кассеты которого почти аккуратно сложены у стены. “Юпитер”, чтобы лучше было слышно, я поставил на немолодую, истерзанную судьбой и моим задом табуретку. На веранде, вообще то, кроме дивана, магнитофона и еще столика с парой стульев, больше ничего и нет. На монетные колонки книг я уже привык не обращать внимания. Стол в углу - старый. С картоном, подложенным под ножки, со старой пишущей машинкой “Эрика” на спине. На крышке стола можно насчитать с десяток коричневых колец от чашки с чаем.

Кружка старое и потрескавшееся, поэтому протекает. Постепенно.

Вещи ломаются, выходят из строя и танцуют. Это очень характерно для Медных Бук.

Здесь все подчиняется этому правилу. Я лежу на диване и шевелю пальцем внутри закрытой книги - “Opowieњci niesamowite” Эдгара По. Старые и затертые слова, давно заученные наизусть. Они странной силой заставляют меня перечитывать их снова и снова.

Если мой здравый смысл не даст трещины от дождя и Фєді, я пробуду в Медных Буках до середины августа. Мы, видите ли, заключили с папой соглашение - эта дача целое лето принадлежит мне одному. Таким образом, ни старый сыну, ни сын старом не мулятимуть глаза. Раз в месяц приезжает мама с деньгами и хавчиком, который мы с Гладким Хиппи и Звонкой съедаем за три дня. Остальное время я готовлю сам, иногда со Звонкой.

Гладкий Хиппи чистосердечно признал, что умеет только запаривать чай и перебирать гречку. Я ненавижу гречку.

Звонка и Гладкий Хиппи имеют несчастье жить в Медных Буках. Они живут на границе города и леса. Я тоже живу на краю города, но с противоположной стороны, ближе к гор и реки - знаете, где начинается территория Гіацинтового Дома.

Так называется полуразрушенный интернат для девочек, настоящее пристанище бомжей и наркоманов.

3.

Гладкий Хиппи и Звонка мои единственные настоящие друзья. Мы братья и сестры в Андеграунде. Мы отщепенцы от городского общества, от коллектива тела. Потому что мы проклятые индивидуалисты и грязные неформалы. А неформалы, знаете, не привыкли жить по нормам. Скорее наоборот: имеют дурную манеру их нарушать.

Однако не все впорядке в Датском королевстве. Есть тут один такой мужик - Федя Круговой. Очень, ОЧЕНЬ скверный тип. Того лета я собирался избегать его и паршивця-ротвейлера Дюка, Федькового четвероногого товарища.

Мы ненавидели их обоих в той рафинированной подростковой ненавистью, когда мечтаешь не о чистосердечное извинение, а про немедленную смерть недруга в муках. Мы хотели, чтобы они исчезли из нашей жизни навсегда.

4.

Если разобраться как следует и копнуть глубже, исключить из системы все лишние факторы, окажется, что причиной наших бед стали джинсы “levi's”. Самопальные, с биркой, пришитой на швейной машинке “Зингер” за моего присутствия.

В древности, когда легенды еще тлели в памяти фанов, с міднобуківської школы в Польшу поехало двое мальчишек - Петя Задница и Павел Нера (Петю звали так через обожженную половину лица, что стала гладкой и розовой). Во время экскурсии они поменяли у какого фацета “Левіси” на запястье и семнадцать кассет Iron Maiden, AC/DC, Judas Priest и Black Sabbath. На этих кассетах выросли они, а также младший брат Павла Нери Арсен. Тот, в свою очередь, давал их мне, я старательно стирал всякие “Масковиє Лаи”, переписывал и слушал напару с Гладким Хиппи, а затем и с Звонкой. Впоследствии на львовском Вернисаже выменял переписаны Iron Maiden на бобины с Pink Floyd'ом и Jethro Tull.

За время, пока мы трое эволюционировали (или деґрадували - в зависимости от точки зрения), постоянно подвергались нападкам со стороны Фєді, его пса и его бравой команды.

Федя Круговой носил коротесеньку прическу образца “Я вышел из зоны”, предпочитал заправленным рубашкам типа “мокрый шелк” и семитской водку “Стопка”.

Ее особенностью было то, что блевоты, вызванное перебором последней, набирало приятного и очень сильного запаха дыни, черной смородины, абрикоса.

Федя был пацаном до последнего угря в ухе и испокон веков жил “па панятіям”. Он ненавидел хіпаблудів (как тогда еще нас называли), а меня и Гладкого Хиппи был готов растворить собственной едкой злостью.

Наша ненависть была взаимной.

5.

Меня и Звонке объединяло три года дружбы, с 1990-го, когда она приехала в Медные Буки из Ивано-Франковска. Она частенько приходила ко мне, когда падал дождь, помогала готовить еду, что-то рассказывала. Иногда мы просто лежали на диване, грудь к груди, щека к щеке - держались за руки и ловили дыхание другого.

Или целовались. Однажды я даже спал с ней. Не в смысле переспал, а просто спал на одной кровати или же диване. Тогда была сильная гроза, и веранда раз загоралась пастельным, ослепительно-сиреневым светом, за чем следовал оглушительный выстрел грома. Звонка лежала рядом, только в трусиках и майке.

Помнится, она вся дрожала, то ли от страха, то ли от холода, а может, и от возбуждения. Я сполз немного в сторону - не хотел показывать, что творится у меня ниже живота. Тем не менее, Звонка попросила обнять ее. И она заснула в моих объятиях. А мы так и не трахнулись.

(Чужой опыт, знаете, тоже полезная штука: мой старший брат Орест - тогда ему было около семнадцати - как-то пришел домой и сказал, что женился. Переспал со случайной кобітою, и “залетела”, аборт или не хватило денег, или и мандрьоха просто не хотела. Орка скрутили и оболванили. Мама прогнала его.

Теперь он где-то в Польше, спекулирует на барахолке. Одним словом, как в Библии: “Время палки бросать, время палки копить”.) Я понимаю Звонке . Я для нее точно единственный приятель, особенно на лето. С Гладким Хиппи она дружит, но не слишком. Эксцентричность последнего становится на этом пути.

Звонка происходила с идеальной украинской семьи, семьи настолько идеально-украинской, что она могла быть разве что придуманной Юрием Винничуком. Мамочка пили гербату с апельсинами и андрутиками, папа слушали старые награння ґотик-дэт-думовой “Бандуры”, читали “За свободную Украину” и ходили к лазнички, где підтиралися исключительно срайтасьмою. Были безумными патрійотами и искренне интересовались в письмах здоров'ячком діяспоритянських теток в Торонто, Канады.

В течение двух лет Звонка ухаживала за немощной бабусечкою, которую поедала болезнь Альцгаймера. Бабка утверждала, что в ее голове засел большой розовый конус.

Звонка пришлось ходить вокруг бабушки, как у маленького ребенка.

В конце концов старая пердуниха представилась: ушедшая, сдохла, отвергла тиски, умерла, ушла в Боге гайтю, врезала дуба, протянул ноги - называйте это, как вам угодно. Сути вы не измените и радость от ее смерти не скроете. Звонка вздохнула с облегчение.

Действуя наперекор родителям и старшей сестре, которая служила образцом для Звонки, она ступила на тропинку андеграунда.

Подруги откровенно презирали ее за то, что Звонка слушает дурацкую музыку, которая никому не нравится, носит дерти джинсы и даже (да не может быть!) курит с Гладким Хиппи. Это было прекрасным почвой для прорастания сплетен: знакомые рассказывали ружных гисторії самого неожиданного содержания, начиная тем, что Звонка - наша совместная с Хиппи курва, завершая леґендою о том, что мы трое основали кружок юных онанистов, а сами гомики, в то время как Звонка - лесбиянка (??!).

Интересно, заметили ли они наш тайный содомічний связь со знаменитой Несси?.

6.

Гладкого Хиппи я знал на год меньше, чем Звонку. Он жил в Медных Буках от рождения, но мы подружились после того, как обнаружили общие интересы на почве музыки и отношение к формалів целом и Фєді частности. Он был очень даже неплохим парнем, просто мало кто хотел его понять.

Апологет и ветеран броуновского движения Гладкий Хиппи курил, нещадно пил и волоцюжив. В табеле у него было две двойки - с физкультуры и трудового обучения. В графе “поведение” было выведено плохо “НЕЗАД.!”. Если бы нашлось место, кєра наставила бы сто таких знаков восклицания, и то вряд ли они надлежащим образом отразили бы состояние вещей. Его выгоняли на короткий срок уже трижды. Хиппи писал контрольные по физике и алгебре лучшее в классе (в свое время батюшка моего знакомого преподавал физику на прикладной математике в ЛГУ), однако учителя боялись выставлять его на какие-то олимпиады.

Еще Хиппи любил писать черные байки про неудачные аборты, раздавленных КрАЗами белокурых девочек и добрых дедушек, забивали на смерть немощных бабушек. Он регулярно посылал свои работы в газету местных баптистов “Вера, надежда, любовь”.

Гладкий Хиппи был отъявленным националистом - не меньше тех, что собирались в Львове под Белой Мамой. Его гордостью были нордические волосы и глаза. Точно белокурая арийская бестия. Красивый, как дитя Афродиты, глаза - безумно-синий кобальт и волосы густезне, мягкое и русе. От тринадцати лет Хиппи не стригся.

Неподалеку от центра Медных Буков, на распутье, стоит большая белая скульптура святой Анны, заступнице всех невинно убиенных, с чуть поднятыми кверху, как у Сына, что показывает Свои раны, руками. На черном постаменте выбиты слова: “ЗДЕСЬ ИХ ПЫТАЛИ, ОНИ ЗДЕСЬ УМЕРЛИ”. Слова выведены золотой краской. Святую Анну поставили в восемьдесят восьмом, якобы в честь тысячелетия христианства, а на самом деле для чествования жертв НКВД.

Гладкая ґранітна площадка возле постамента была суперовим месту. Когда Гладкий Хиппи напивался, он не шел домой. Нет, он всегда ночевал под фіґурою. Так он отражал внутренний протест и внешнюю оппозицию против пацанов, формалів и просто алкашей, что ночевали в Гіацинтовому Доме.

Тем не менее, святая Анна, между тем, имела его в своей опеке: проходимца еще ни разу не избили, когда тот спал.

Может, гидилися?.

7.

Мать Гладкого Хиппи была учительницей украинского языка и литературы. Ей удалось привить сыну любовь к Шевченко и Стуса, однако она потерпела потрясающего фиаско на синтаксически-орфо-графической ниве. В конце концов, не при Хиппи будет сказано, и на гигиенической также.

Отец был патриотом и умер, выпасая белых медведей где-то севернее Воркуты.

Он ничего сыну не прививал, кроме разве что вполне оправданного в наших краях москвофобства и профашистсь-ких взглядов. Баба Гладкого Хиппи умерла год назад, и это привело к двум последствиям: Надежде Дмитриевне стало по-барабану, где ночует ее чадо, лишь бы поступил в следующем году в Политехнический; Гладкий Хиппи мог слоняться, где угодно.

8.

Каждое событие, даже самая мелкая, имеет причину, ход и следствие. Так говорила моя извращенная детская сексуальная фантазия - учительница истории в восьмом классе.

В Медных Буках мы аутсайдеры, плохие дети, The Bad Company... Мы - цвет нации, мы - плесень нации. На самом же деле мы просто есть.

Боготворили взгляды Керуака, и Джона Леннона, и Брюса Спінґстіна, которые так любили критиковать порядок и осуждать власть.

И было так: были мы, была причина, не хватало лишь повода, по мелочам, чтобы мы занялись, словно пропитанные напалмом.

9всі собрались?

все собрались?

все собрались?

церемония вот-вот начнется.

Раздел 2.

1.

Погода изменилась к лучшему. Знаете, как оно, в горах. Раскаленная язва солнца грела, как зварйована. Лужи мгновенно пересохли, запах мокрой земли и червей сдуло в горы. В Медных Буках караулила тяжелая влажная жара.

За неделю вся влага испарилась, а температура подскочила ґрадусів на восемь.

Ночью подсиненным спиртовой столбик моего термометра ниже двадцати семи не опускался.

Все здоровые смыслом жители города сидели в прохладных кам'яничках. От десяти утра до семи вечера город выглядел вымершим. Лишь старые пожелтевшие псы и коты, которые так хорошо знают друг друга, что даже не рычат, выгревают на солнечном аду промерзшие кости и выцветшую шерсть.

Вещи ломаются и танцуют, и из года в год все больше и больше... Это характерно для Медных Буков. В этом сущность города: упадок.

Я поставил у себя в саду старый полосатый лежак. В самую жару им напівстиглі яблоки, слушаю горячую тишину города и любуюсь изумрудным узором листья.

Я выжидаю время. Жду и не пойму, чего.

2.

Была первая после полудня. Часом раньше ко мне приплелся сонный Хиппи и согнал с лежака. Мы бродили по улицам, чувствуя, как пружинит под ногами розмокрілий асфальт.

Хиппи где-то достал мяч, и теперь мы шли на детскую площадку немного покопать.

Хорошо, что в Буках было так много кленов. От жары листья прив'яло, но таки давало тень - пусть и жалкую. Я радовался, что Гладкому Хиппи не пришло в голову переться к святой Анны - и была в найсонячнішому месте. Площадка, куда мы шли, был в Царстве тени деревьев.

Гладкий Хиппи всегда боялся ходить по городу в одиночестве: Федя, бешеный ротвейлер Дюк, пацанчики с палками, обитыми гвоздей остриями наружу етцетера. Со мной было не так страшно.

В конце концов, я не верил, что хоть один гопник выдвинет свою стриженую голову на солнце, пока в зените. Такое вар'ятство оказывают лишь безнадежные безклепки, как вот мы с Хиппи.

Парк, чего и следовало ожидать, был полностью безлюдным. Он представлял собой обычную участок, засаженную сосной, елью и еще неизвестными мне лиственными деревьями, латинские названия которых Гладкий Хиппи использовал как ругательство (“Ах ты, бля, Betula Pandula засрана, ТЫ ЭТО КО МНЕ?.”) В парке, словно мацаки осьминога, извивались асфальтовые хіднички, по обеим сторонам которых каждые десять метров стояли скамейки. Так, словно в Медных Буках жило не две тысячи, а, скажем, полмиллиона душ, которым ни с того ни с сего приспичило посидеть на жестком рашпатому дереве.

Где-то там, в тенистой глубине рощи был залит солнцем прямоугольник, усыпанный толченым кирпичом. Лучше всего эту площадку был приспособлен к сдирание колен и локтей тех, кому до десяти. Помню, раз видел, как в это месиво пыли и острых кирпичных камней лицом запороло восьмилетнее девчонка. Минуту назад оно догонял какого-то надоедливого мальчишку, а потом перечепилось лакированным мештиком и роздерло щеку. Я видел, как камни торчали из окровавленной и перемазаної пылью буге. А Хиппи на том лишь поинтересовался, остались еще сигареты.

Самая дальняя часть площадки заканчивалась кирпичной стеной, высотой в три и длиной в добрых двадцать метров. О ней мы, собственно говоря, и собирались копать мячом.

Каждое движение на жаре давался дорогой ценой. Копал Хиппи, мяч відстрибував, копал я - мяч делал то же самое... Наши тени были маленькими черными лужицами.

Нейроглия моего кумпля прогрелась, видимо, до кипения, потому что того потянуло на мысли вслух: - Вот смотри, Городскую, слово “слон”. Казалось бы, безобидное нигеро-кордофанське словечко с легким малайско-полинезийским акцентом... Но давай сделаем что? - копнем глубже... (так он имитировал учительские обороты мамочке), и увидим там что? Увидим...

Хиппи на волну замолчал; видимо, увидел там нечто такое, что стоит хранить в темном прохладном месте вдали от прямого сонячого лучей.

- Ну хорошо, оставим слонов. Как, скажи мне, по-украински будет “стол”, га?

- Стол.

- А “стул”?

- Кал, - ответил я и пнул по мячу.

- Да нет, “стул” в смысле мебели. Стул. А тогда, согласно логике размытых множеств, должно быть не “слон”, а как? “Слин”!

- А “Польша” как? “Пільща”, я прав?

Хиппи расхохотался.

- Имеем такую же аналогию с москальской “носоглоткой”...

- Ага, правильно трет’ говорить “нісоглітка”. Хотя нет... Правильно “гортань”, то бишь “гіртань”.

- Безусловно, господин Михаил...

- Да, и тре’ говорить не “какие у тебя синие глаза”, а “синие ичи”?!!

- Ну... ну да, а как? - на мгновение заколебался Хиппи, ощутив немалую долю абсурда.

Однако почти сразу просиял: - Так говорили наши предки задолго до прихода москалей на галицкие земли, которые зрусифікували все, что только поддавалось русификации. Даже петухи, и те уже піють: ку-ка-РЕ-ку!

Хиппи яростно сплюнул в пыль, ругнулся и ласково улыбнулся.

- Видишь, Городскую, москаль для того, чтобы вспіти зрусифікувати больше вкраинци, даже перевел все свои циґелики на час назад. Москаль мешковатый, но хитрый, - Хиппи стеганул по мячу. Тот отскочил где-то далеко за наши спины, - поэтому он просыпается в своей берлозі, Манька дает ему стакан самогонки и аґурєц, всяхих там расстєґайчіків, блінків. Он сидит, уплетает это все и выдумывает ружного рода каверзные пляни, как бы то потерять язык наш калинову. Посоловілу. Наш тяжолий и труднопонімаємий особямі кацапской нацианальнасті украінскій язык! А так... Ты не думай, что все москали такие... Это, так сказать, стереотип, построенный мной априори, сиречь исходя из общих убеждений...

Я напряг ухо. Когда Хиппи начинал бросать латыни, это свидетельствовало, что его мозг перегрелся. Сейчас начнет говорить про Детский Крестовый Поход на Москалей.

- А убеждения у меня такие, что все кацапы - дураки псиська... на фіґа они Си-Ре-Си-Ри развалили, га?

- Точно, - бросил я. - Жили бись-мо за советы, слушали бы Пуґачьову, “Ласковый май” и байки о пла-аховая и ба-альшова дядя Ба-андеру...- бросил я сквозь смех.

- Нет, ты не понял идеи. Я бы вырос, выучился на инженера, организовал бы Детский Крестовый Поход на Москалей... Представь себе - маленькие голодные детки, как ангелочки, у каждого в руке по свічечці и фотоіконці Божьей Матери, стоят под воротами Кремля, а тут я - в вышиванке, в униформе СС “Нахтигаль”, на спине вышитый крестиком Бандера, хожу среди деток и горланю “Разрытую могилу”. А по ночам мы бы разводили костер со знамен иноверцев и пели бы марш “Украина”.

- А мєнтура? Армия?

- Все просчитано! Меня на первый же день скрутят и зажбурять в каталажку, а деток по дєтдомах порозпихують. Потом меня немножко покатують гебисты и сошлют на Соловки...- мечтательным тоном рассказал он.

- И?.

- Ну и все, собственно говоря... Но слава! Слава то какая! Не умрет - не погибнет! Боже ж ты мой, Боже! Как у отца Хмеля! И шо там, как в Элвиса Пресли, Сергея Бубки, Хо Ши Мина и августейшего ерцґерцоґа Фердинанда вместе взятых! Все бы говорили: “Вот был, бляха-муха, патрійота кусок!”. И папа, пуская скупую слезу, будет гладить сына по ясной голове и скажет: “Я хочу... сынок, слезы мешают говорить...

я... я хочу, чтобы ты поступил в Политех и стал таким, как Наш Национальный Герой...” Вот такая-то слава!

- Правда, кое-посмертная...

- А зато какая пышная! Я бы стал укр-нац-секс-символом!

Я с вирозумінням закивал головой: - Да-а, круто. Как говорили древние, “бест оф кайф”, то есть “амор патрис ортодокс”.

- Ну уж не ври! То Петя Задница все время повторял: “Амор патрис... Амор патрис...”.

Доаморкався! Всю мордяку си спик.

- Думаешь, он то в кого услышал? Может, у Мары Львовни? Или, может...

Я не договорил, у кого еще он мог услышать подобную сентенцию, как почувствовал пресильний удар в голову, сбоку уши. Жгучая боль, непонимание и обида сразу же выплеснувшиеся в живот.

- Ой блин, лучше идем отсюда, - очень тихо проговорил Гладкий Хиппи.

От боли я присел, схватившись обеими руками за ухо, которое стало огненно-горячим.

На глаза сами собой навернулись непрошеные слезы. В тот момент я не понимал, что случилось. Лишь взмахнув несколько крокодильих слезинок, я взглянул, куда показывал кивком головы Хиппи.

Действительно: “ой блин”. Там, на противоположной стороне площадки, в тени, на высоком каменном бордюре сидел Федя и Серый, его друган, такой же пацан и гоп, как и сам Федя. Ну и паршивый Дюк, с наморщеним носом и слинявою пастью.

Оказывается, пока мы болтали, а мяч полеживал в стороне, пацаны потихоньку подошли и Федя зафутболил ним в мою голову. Надо же так: мудак (таки да!) - а попал вон как!

- Городскую, валімо отсюда, пока не нарвались, - запуганным полушепотом повторил Гладкий Хиппи.

Нарваться на таких выродков было проще, чем два пальца обісцяти. Я кивнул головой и, морщась от боли, обвел взглядом бетон, выискивая мяча. Между тем, голова моя твердая, потому что мяч отскочил далековато - закатился по чуть наклонной площадке в один из углов. Совсем близко до тех мерзавцев.

Мерзавцы же сидели, сплевывали какую-то тягучую зелень изо рта и, наверное, думали: “Да, мы мерзавцы, и поэтому нам совсем не в жилу купать таких бидлюків, как вы”. Такое, или примерно такое, ибо зловещие улыбки говорили, что их владельцы настроены скорее мілітаристично, чем пацифістично. Мерзавцы лузгали семечки.

Моя учительница по истории (к слову, самая яркая сексуальная фантазия... я не говорил?) рассказывала, как генерал Деникин, входя в новый город, первым делом отдавал приказ о расстреле бабок с “сємєчками”.

“Вот бы сюда сейчас деникинца с базукой в руках”, - замріялося мне.

Я маленький, серый и незаметный. Я маленький, серый и незаметный... Повторяя это, я зсутулено, тихо крался к мячу. Только бы не...

- Эй, пацан, пс-с-с... Чюєш?

Ну все, блин. Можно сливать воду. Я промолчал и уже почти подошел к бальони.

- Имеешь какие-и филки?

Опять смолчал. Принял мяч и развернулся идти назад. Сковтнув слюну, потому что Серый - он был низким, словно придушенным избыточным ґравітацією, раскосым курдуплем - встал с насиженного места. На противоположной стороне засыпанного толченым кирпичом прямоугольника, у стены, стоял Гладкий Хиппи; он нервно сложил руки на груди и время от времени покусував костяшки пальцев. Хиппи перепугался не на шутку - его вообще подобные ситуации чрезвычайно выбивали из колеи.

Серому вздумалось отобрать у нас деньги. Я знал, что у Хиппи в кармане было чуть больше тысячи - бутылка пива и одно плодово-ягодное мороженое.

Пнул мяч товарищу и попытался просковзнути мимо Серого, прижимаясь - я маленький и серый - до бордюра.

- Ты че, пацанов не уважаєш? - задал риторический вопрос Федя. Внутри все похолодело, и я едва слышно произнес: - Нет времени, мы очень спешим.

Воздух згустилось.

Гладкий Хиппи определенно проартикулював губами: “БИ-ЖИ”.

Я опустил глаза на свои пыльные кеды и ускорил шаг.

- Щяс я тебе найду коже.! - Федя с размаху ударил (или толкнул) меня плечом (щелкнули зубы). Снова бешеный испуг, кадр в голове сместился, и я зацепился за каменную загородку-бордюр.

Сразу же сорвался и побежал вперед, не глядя, поженуться за мной, или нет.

Неожиданно что-то ударило меня по пятке - это пнул Серый: его фирменный приемчик. Я зацепился и поехал телом по кришеній кирпиче.

- Ну все, поц, ты попался. Ты хочєш, шоб мы тебя здесь паламали, да?

Они нависли надо мной, закрывая глубокое небо и кроны деревьев.

- Ты че, пацанов не уважаєш, да? - переспросил он. - Чюєш, Серый?

- Да я бачю. Хіпаблуд ванючій, говори? А де второй поц? - Серый оглянулся и радостно воскликнул: - О, еще адин хіпаблуд! Храни того, ладно?

Серый с криками погнался за Хиппи. Я не знал, что они покушаются сделать в этот раз, но боялся уже вперед. Ленивый Дюк поднял свою гэпа и тяжело улегся возле господаревих ног.

- Давай, резко встал! Филки давай, чюєш?

Я продолжал подивляти красоту зеленой хвои на ветвях.

- Ты что, курва, кітаєц какой-та?

- Не имею ни купона.

- Ну, бля, если я найду шота, то я базарю, я тебя тута переломаю, будешь кровью сцати.

Федя сплюнул черное слюнявое шелухи мне в лицо. Я стер, молча выругавшись.

Встал с земли, отряхивая прилипшие острые камешки.

- Тики папробуй смахатись, я тебе тута глотку чєрєз жопу вырву.

Я не знал, что делать. Или поймал второй подонок Хиппи? Тот хоть и рахит, но бегает, как ветер. Может, и сбежал. А впрочем... Мне вдруг стало все пофіґ. Дюк лежал на боку, тяжело дыша, и смотрел вглубь парка.

Улыбнувшись, я со всей силы прыгнул обеими ногами псу на лапы. Дюк дико скавульнув и попытался цапнуть меня за ногу, но я уже убегал. Собака выл и рычал (я ему таки что-то сломал), а позади меня бежал и ругался Федя. Скуление пса сверлом впивался в уши.

Я петлял между деревьев, пока не начал умирать - печень вилы, словно дикая кошка.

Наконец сдох и Федя. Махнул на меня рукой и громко, задыхаясь, крикнул вдогонку: - Тебе пиздец того лета, чюєш? ТЫ УЖЕ ТРУП!

И побежал к своей собаке. В мертвой тишине его стоны было слышно, наверное, аж до реки.

Я не останавливался до самого порога; быстро забежал внутрь и затраснув за собой дверь.

За волну кто-то в них постучал. Сердце оборвалось и протиснулося где-то под горло.

- Городскую, то я! - отозвался Гладкий Хиппи. Весь красный, мокрый и пыльный. С волос стекали капли пота.

- Городскую, нам труба этого лета.

У меня были такие же предчувствия.

3.

Если вас это заинтересовало, скажу откровенно: пса с перебитыми ногами мне не было жаль ни на грамм.

Я боялся его. Он уже гнался за мной раза три. Дважды догонял и дер штаны.

А однажды Дюк схватил меня за бедро. Наложили пять швов. Пришлось пройти курс уколов против бешенства (а они в живот - все двадцать!), мама приезжала ссориться с Федьковими старыми, за что я получил сверхурочно.

Помнится, тогда я убегал от Дюка до реки, но споткнулся на берегу за корягу и на несколько секунд распластался на речном каминные, безмолвно вопя от боли. Пес за то время схватил меня на ногу. На мое счастье, в вечерней темноте я увидел Хиппи, что выходил из-под моста вброд по реке, с закоченими штанами, вьетнамками в руках и сигаретой между зубами. Он быстро бросил тапочки на берег и выхватил из воды первый попавшийся камень. В одно мгновение мокрая илистая каменюка опустилась на дурацкий череп собаки, и тот с рычанием отскочил. Мы бросали в открытую пасть камни, палки, ил, держа его на расстоянии. Неожиданно послышался свист и “Дюк, ка мне!”. Я поднял глаза и увидел, что та глупая скотина Федя стоял все это время на мосту и наблюдал за нами. Дюк, раздраженный камнями, удивленно потоптался к хозяину.

Летом Федя каждый вечер выпускал Дюка побегать. Поэтому вечером напуганные дети бежали домой, держась вблизи деревьев, на которые можно было бы забраться и переждать атаку зверя.

Звонка тоже была заатакована Дюком, но он всего лишь порвал на заднице штаны.

Один паренек, чуть старше меня, увидел, как за ней гонится тот дьявол, и хорошенько пригрел его по спине дубиной. Звонка успела забежать ко мне на двор.

Парня того звали Игорь Черный. Но я с ним практически не знаком. Иногда я видел его в компании толстяка Стьопки Бугская, порой вместе с младшей сестрой, но куда чаще - самого. Как на меня, он единственный в Медных Буках мог без боязни разговаривать с Фєдьою на равных. Мог послать сами-знаете-куда кого-то из пацанов в любой момент. Мог купать Дюка в задницу, харкать Фєді в лицо, есть семечки, пить пиво, оскорблять его маму, ставить подножки его деду, топтать бабьи трускавки и упражняться в жбурлянні камней на его брату.

Мог.

Федя знал это.

Ибо это чувствовалось в Черном - сила и храбрость. И даже не потому, что был на год старше. Нет. Это было в коже. В глазах. Игорь никогда не проявлял агрессию. Пацаны его просто обходили, как бешеную собаку, что может и цапнуть.

Игорь Черный стоял в стороне от всех.

Почему Дюк кусал?

Иногда мы слышали, как Федя говорил: “Чюжой, Дюк, бери!”. Что касается остальных случаев...

Я думаю, Дюк вырос таким ненормальным под влиянием ненормального хозяина. С ним, кстати, никогда не проходил трюк - стоять и не двигаться - собака бросался в любом случае.

Дюк уже да-авно заслужил свой кусок хлеба с труткою на крысы.

4.

Снова стояла жара. Мы все лежали, заморены ее удушливыми мацаками. Гладкий Хиппи едва слышно бренчал на гитаре-“испанцы”, деку которой украшала надпись, выведенный черной тушью:.

CHUHAYSTYR.

Так называлась наша нео-арт-роковая группа с текущим составом: 1.Хіппі, Гладкий, - соло-гитара, вокал.

2.Олелько Звенислава - бэк-вокал, блок-флейта, губная гармошка (это если Петя Задница получит в одного чувака из общежития во Львове), банка с ґрисом.

3.Крвавіч Михаил - бэк-вокал, флейта, блок-флейта, голосовые акустические эффекты, художественный свист, перкуссия.

Мы хотели играть что-то среднее между “Jethro Tull” и “King Crimson”. Амбициозно, глубоко и круто.

Вот и теперь мы лежали, опираясь об одну пространную яблоньку в саду возле моей фазенды. Звонка держала на животе нашу ударную установку - один-единственный небольшой бубен, названия которого никто из нас не знал - и выигрывала загадочные карибские ритмы. Я же держал на животе голову Звонки и тихо гудел в ее блок-флейту, пробуя воспроизвести то “Маленькое негритя” Дебюсси, то арию Марфы из оперы “Хованщіна”.

Вот видите: мы хоть и подонки, зато с музыкальным образованием. Даже Хиппи, и тот полтора года ходил на валторну. (Правда, его выгнали после зимнего академконцерту, мол, за “возмутительное поведение и недостойное отношение к преподавательского коллектива”.) Хиппи захотелось, чтобы мы сразу же выкинули какую-то блестящую импровизацию на уровне концертов “King Crimson”, но чего-то оно нам не шло. Пока мы работали над концептуальным альбомом “Будды и бодхисатвы”, а именно над пьесой “Пурпурный перформанс на пляці Тяньаньмынь”. Пьесе она была потому, что, по совету-приказу Гладкого Хиппи, должна длиться не менее двадцати минут. И вообще - “Будды и бодхисатвы”, как и остальные альбомов, должен быть двойным и сопровождаться соответствующим ивентом. Вот такие мы загадочные, галицкие пост-модернисты.

Музыка сначала напоминала “Вчера” Битлов, потом “Дом восходящего солнца” группы “Енімалз”.

Я стукнул Гладкого Хиппи флейтой по голове, и он начал играть что-то свое.

Музыка висотувалась из нас странными пурпурными нитями. Она была дикой, медленной и трансовой, как новая неизвестная форма жизни. Она была максимально аванґардово-абстрактной - до такой степени абстрактной, что я не мог повторить ту фразу, которую играл минуту назад.

- Слушайте, ребята, - проговорил вдруг Хиппи. - А как вы дальше жить збитаєтесь?

- Ну, я, например, теперь уже точно наделаю “коктейлей Молотова” и забрасываю нашу школу, - поделилась планами Звонка.

- Да нет, я имею в виду, как вы и мы, то есть я, будем существовать в пределах Медных Буков? Не будем же целое лето в этом сербиняти сидеть! Га, шо ты на это, Балкан-бой?

- он похлопал Балкан-боя (то есть меня) по плечи.

- Ну, то шо делаем? - поинтересовался я после паузы.

- А шо “шо”? Пизда теперь светит тебе одному, Городскую. То ты перебил его бровке ноги. Малый Зеник рассказывал, Дюк совсем не ходит, и Федя собирается его усыпить. И знаешь, Фєді это не нравится...

Увидев, как я побледнел от недобрых предчувствий, он ободряюще похлопал по плечу: - Но молодец! МОЛОДЕЦ! Хотя, может, уже и мертвый...

Я взглянул на Звонке. И нахмурила брови, мрачно вглядываясь в мерцающее марево жары. Я понял: она вспоминает что-то неладное.

Что-то недоброе о Фєдю. Я боялся спросить, в чем дело. Пугался того, что могу услышать. Сейчас не время на скрытое.

Тихо, словно бабочка, с ее уст слетело слово. “Убить его”. Это было даже тише бабочки. Гладкий Хиппи - и тот не услышал.

Лишь несколько незатейливых па фокстрота губ, ее красных губ. Почему от того бабочку повеяло таким холодом, что мне аж задрал мороз по спине?

Я не знаю и пока знать не хочу.

Но бабочка спурхнув.

Звонка спрепенулася от того, что я прочитал все на ее лице. Она показала мне язык. Я улыбнулся, и странный холод в жару исчез.

До поры, До времени.

5.

Прошел очередной тяжелый, знойный день. Я брел вместе с Хиппи на кладбище - тот, что был за городом. Дорога туда пролегала через пустырь и неплодородные пригірські огороды. Клевая дорога, подумал я, несмотря на то, что здесь вероятность встречи с Фєдьою стремится к нулю. Солнце смажило наши бошки, едва минуя зенит.

- Знаешь, Городскую, - заговорил Хиппи после долгого молчания, - я не знаю, как долго я еще смогу это все выдерживать. Меня уже все достало: жара, Федя, те мудаки...

целый город уже меня достает. Но в основном - страх перед Фєдьою.

Гладкий Хиппи смотрел себе под ноги, видимо, чтобы скрыть взгляд.

- Веришь, у меня уже начинается паранойя. Постоянно кажется, что он где зара’ выбежит из леса и начнет натравливать на нас того Дюка... А когда поймает, то решит ТАК отомстить нам за каждое кривое слово...

- Ну, за Дюка можешь не волноваться, - попытался его утешить, чувствуя, что ой-не-спроста заговорил вдруг о Хиппи Фєдю. - Я ему стопудово лапы перебил. А кажется, даже и пару ребер задел...

- А ты вот, Городскую, хоть себе представляешь, ЧТО теперь тебе будет? Он же не просто тебя побьет. Захочет что-то и поломать... Может, даже почки отобьет. Ты же его знаешь - такой псіхований на все способен.

- Чувак, а я его буду избегать.

Однако я блефовал, когда корчил из себя крутого. Я сцяв по ногам не меньше Хиппи. А может даже больше - это же, в конце концов, я покалечил его Любимого Пса. И у меня, скажу вам, начиналась такая же паранойя, как и у него.

- Если бы ты вдруг умер, - спросил Хиппи, меняя тему на более приятную: - Как бы ты хотел, чтобы тебя похоронили?

На мгновение я задумался.

- Знаешь, Хиппи, я бы хотел у себя на похоронах музыку. Сначала “Лякрімозу” Моцарта.

А потом какое-то буґі. Или Pink Floyd'а. И чтобы вы со Звонкой читали над гробом Верлена или Ґінзберґа. Ну как?

- Завернут, - заценил мой товарищ. - А я мечтаю, чтобы мне на могилу посадили конопельку. Вот знаешь, как, бывает, калина там или тополь... А тут - Королева полей, Южная царевна, как говорилось на октябрятских тусовках, прибыла к нам из солнечной Чуйской долины... А, может, и с дальней, овеянной гашишем и мудростью Востока Манджурії... Поэтому посадімо ее, детки, сказала бы пионервожатая, на могиле преданного ленинца, комсомольца и планокура в третьем колене. И выросла бы она высоко-окой и густой, детям на радость, а мне на бульбулятор.

- Ты же мертв, - напомнил я ему.

- А... Ну, да. Ты, конечно же, прав. Но в том СИМВОЛИКА!

Я согласился, что, конечно, символика такая, что дай Боже... - А как, по твоему мнению, есть рай для неформалов?

- Конечно, - без колебаний ответил я. - Там пиво бесплатное и шмалю хоть отбавляй, как у Глебова: “Как весело, как радостно курит конопельку, Чего же у меня сердечко и млеет, и болит?

Болит оно и мучается, потому что ЛСД нет, Конопелька же не вернется, не вернется она!” - Ежедневно обязательная для всех час геві-металла. Знаешь, как вот в садике был сонный час?... И еще там все волосатые, словно бабайки.

Мы именно пришли на кладбище. Там росло много, очень много разнообразных деревьев. Как раз цвели липы, и всем покойникам было, наверное, очень даже круто лежать в тени, закутанной ароматом липового цвета.

Мы направлялись в самую глубь кладбища, в его старую часть. Там заросли становились особенно густыми, а склепы и памятники украшены удивительно интересными признаниями: “Я замочил жидовскую морду”, “Галька Кривая самая большая п...а”, “Света звезда миньета”, “Пиздец всем бандэровцам. Райком”, “Подрочи моего зверя” и др. Кажется, юмористы, которым не пришлись по вкусу австрийские стены Гіацинтового Дома, шли прямо сюда. Я лично считаю это место оппозицией в интернат, потому что, кроме нас троих, сюда уже никто и не заходит. Хиппи устало сел на “Текутову Нину Дмитриевну” и зажег.

- Смотри, Городскую, как то по-дурацки: люди хоронят своих родственников, ставят им шикарные надгрібки, бросают на ветер кучу денег... А кому то надо? Моим внукам уже будет пофіґ, что у меня умерла прабабушка... А внукам моих внуков и подавно.

- И то правда, - согласился я. - А ты знаешь, что на месте Гіацинтового Дома когда-то был холєрник?

- Что еще, к холере, за холєрник?

- Место, где хоронили умерших на холеру. Дзвінчина баба говорила, что то нехорошее место...

- А о конус она тебе ничего не говорила? Такой розовый?

Я хохотнул.

- Да нет, я серьезно. Она тогда еще здоровой была.

- Гм-м... Наверное, так и есть. Видишь, как он притягивает на себя всякую сволочь?

А действительно, о Гиацинтовый Дом ходили неприятные слухи. Говорили, будто коридоров и комнат внутри Дома в несколько крат больше, чем может вместить такое здание. Говорили, в его подвалах несколько детей не нашли дорогу обратно. Я лично не верю той басне про детей, но говорят, в Доме что-то неладное от природы. Иначе почему он, словно магнит, манит к себе всю мерзость, от бомжей-алкоголиков и наркоманов до венерических шлюх и блуждающих педерастов? Басням можно и не верить... Но с Гіацинтовим домом явно было что-то неладно.

- Тебе нравится Звонка? - ни с того, ни с сего спросил меня Гладкий Хиппи, сплевывая неприятный післяцигарковий осадок. Интересно, что тот лис думает?

- Ну... да. А шо? Тебе она небезразлична?

- Да нет, мне она пофіґ. Просто Звонка говорила, что тебя немножко любит.

В принципе, я знал это и без него.

- И еще, - продолжал он. - Я думаю, что я - гомік.

Мне было абсолютно все равно, гомік он, или нет. Такое уж наше поколение, пофіґістичне.

- Раньше думал, что является бисексуалом. Ну, знаешь, немного еще Христя нравилась... Но сам знаешь, какая она дура: “А ты то, а ты се... Вобшем, ты, Хиппи, казьол и пидорас.” О таких Звонка говорит: “Все люди - как люди, а я красивая, как багіня”.

- Сокрушенно... А может, то только она перестала нравиться, а не девушки в целом?

- Ну, как бы тебе объяснить... трахнуть какую-то я никогда не против... но они все ДУРЫ... Трахнуть и любить - то, оказывается, совсем разные вещи. Ты где-то видел девушку, которая была бы неформалкой, имела такую совершенную фигурку, ну шоб (Хиппи поцеловал пучки сведенных вместе пальцев, мол, bon appetite), и чтобы при всем этом была еще и умной. Желательно інтелектуалкою. Чтобы она могла на ночь меня укачивать Андруховичем или Антонычем... И еще чтобы имела деньги, и понимала меня, и не просила вести ее на мороженое, когда я на нуле... И чтобы не смеялась с меня, и чтобы еще умела готовить пищу, а не только концерви открывать... Ну, шо? Разве знаешь такую?

- Звонка?.

- Она читала только “Экзотические птицы и растения”. Тем более, у нее внутри все взрывается, когда видит тебя. Серьезно, чувак, сама мне призналась.

- И шо, ты х'тів бы с парнем переспать?

- Понимаешь, дело очень деликатное. Я не хочу ходить с каким-то там підером вонючим. А вот, например, тебя трахнуть не отказался бы. Мне с тобой есть о че поговорить, ты с меня издеваешься, в отличие от некоторых девушек. Шариш?

Я пожал плечами, мол, “мне такое не нравится”.

- Ребята - оно довольно неплохо, - объяснил ему свои предпочтения. - Я, например, тоже их люблю, но скорее в смысле эстетическом. А запихивать своего члена кому-то в прямую кишку - это уже, знаешь ли, попахивает збоченьством.

Хиппи, кажется, не до конца понял мои убеждения, поэтому я попытался как-то утешить кумпля: - Ну что же, гомік - значит гомік. Может, как раз поступишь в Политех, как Петя и Нери.

Найдешь себе какую-нибудь крутую кобіту, без заскоков. Все зависит от среды.

Гладкий Хиппи погасил окурок и бросил его прочь. (Оставил невикуреною ровно треть - он где-то прочитал, что больше всего никотина именно в этой части.) Сказал, что завтра едет с мамой в Теребовлю, ту, что в Тернополе, на три дня к цьоці. Я мог только посочувствовать.

- По крайней мере, - сказал я по волне размышлений, - там ты не встретишь Фєді.

- Федя... Федя... Везде Федя. Меня уже это достало... кстати, старик, а что тебе мешает сняться и поехать во Львов до конца каникул?

- Понимаешь, Хиппи, я намеренно сбежал оттуда. Я отдохну от них, а они, имею в виду папу с мамой, - от меня. Так что я уж лучше потерплю Фєдю.

Хиппи молчал, что-то обмізковуючи. Вдруг он жалобно, чуть не плача, проговорил: - Ты бы знал, Городскую, как я его боюсь! Он когда-то точно зайдет слишком далеко и прибьет меня... Или, скорее, тебя, а потом уже меня, ибо ты...

- Помню, - перебил его псу лапы. Ты же сам знаешь, как он любил того Дюка.

- Ну да... Но ты не сциш почему-то! Потому что у тебя нервов нет и отродясь не было...

А я здесь сцяю по ногам кипятком.

Знаете, приятно, когда тебе говорят, что у тебя нервов нет и отродясь не было...

И если бы ты, Хиппи, знал, как я ужасаюсь, когда вспомню, ЧТО наделал. Однако я не имел права показывать свою слабость. Я был своего рода опорой для него. Я не зазнаюся, говоря, что он смотрел на меня и брал пример. Попробуй-ка я рассказать о своих, далеко не меньшие страхи, он бы тут ревел, как ребенок.

Гладкий Хиппи был однозначным лидером среди нас всегда и всюду. Но пришло плохое, жаркое лето. Мертвый сезон. От состояния Хиппи мне становилось все лячніше и лячніше.

Уже было за вторую, когда мы выходили со старого кладбища, как услышали зловещие голоса. Знакомые, до боли знакомые голоса.

- Федя, я атвєчяю, что видел, как те два поцы заходили сюда. Когда? И где-то час назад.

- Ну если, ворона, их здесь нет, будешь мне неделю сигареты покупать.

- Я базарю, что они здесь. Я все время смотрел, чтобы никто не вышел... Послал Роміка по тебя, а сам сторожил их. Ты же знаешь, мы как раз вместе с Роміком шли на ужей, хотели поймать, дєвок пугать.

- И был тот патлатый с Мишкой, да? Без девки?

- Не-а. Дєвки не было.

- Жалко, но ничего. Хорошо, что был Мишка. Я ту суку замочю.

Я сбросил с лица маску невозмутимого Будды и с ужасом посмотрел на Хиппи: на том лица не было от страха. Он не решался даже пошевелиться, донести до рта сигарету. Казалось, ему даже было страшно закрыть рот, чтобы не наделать шума цокотінням зубов.

Голоса становились адски близкими. Где-то сразу за кустарником, на новом кладбище. Голоса спутать было невозможно: Его Ексцеленція Федя Первый, а также верный товарищ, друг, секретарь, адвокат, Санчо-Панчо и просто мелкий шестьора Ігорич. Ігорича можно было не бояться; его не сравнить с косым Сєрим, опасным, как Ф-1, которую порой выкапывают без чеки у себя на огороде.

- А вон там кто-то есть! - в это мгновение мне показалось, что я падаю в обморок со страха. Но голоса начали мгновенно удаляться от нас. Я скрутил Хиппи в объятиях, не давая тому вырваться и наделать глупостей. Сгибом руки в локте я зажал ему рот.

- Тихонько. Они погнали не за нами, - не сказал, а выдохнул я и отпустил мокрого от пота Хиппи.

Он тяжело дышал, а я чувствовал, как мои глаза от страха стали такими большими, что веки не могли моргнуть. Хиппи проговорил подобным выдохом: - Лізьмо на дерево.

А он умеет удивлять, этот хлопчур! Ведь мысль куда умнее ту, что встрелила мне: тихонечко прокрасться тропинке до наших преследователей (ибо другого выхода нет), выскочить из кладбища, используя эффект неожиданности, и бежать что есть духу в город, ко мне домой.

Но, во-первых: Гладкий Хиппи только что выкурил две сигареты и далеко он не забежит; а, во-вторых, у меня на ногах были тапочки-вьетнамки, которые я потерял бы почти сразу.

Мы потихоньку полезли на исполинского дуба с грубой, удобной для лазания корой - Хиппи первый, я следом.

В тот миг, когда я зацепился руками за самую низкую толстую ветку и повис, болтая ногами в воздухе на высоте в два человеческих роста, с ужасом понял: голоса возвращаются. Ґлянцова поверхность вьетнамок скользила по морщинистой коре, а руки, мокрые от пота, соскальзывали с ветки. Хиппи уже успел притаиться в роскошной кроне.

Голоса страшно приблизились.

- Ну все, ворона глупая, теперь они точно смахалися. Кастрат глупый!

- Ну, Федя, я же не знал, шо то какой-та пацан на гроб пришел...Они где-то тута.

Чюєш, как здесь накурено? Те поцы здесь курили и гомошувалися!

- Я тем пєдікам мозги повишибаю, я тебе атвєчяю.

Они стояли с противоположной стороны дуба! Мои мерзавцы-вьетнамки грозили сползти со вспотевших ног и упасть с почти трехметровой высоты.

- Ну-ка, глянь туда. Там трава примята.

Ігорич послушно прошел прямо подо мной; мгновением раньше я подтянул ноги и скрестил их на ветке. Я висел, словно спелый плод, готовый упасть от горячего дуновения ветра. Имей такое желание, я мог бы вытянутой рукой поворошить русые волосы на голове в Ігорича: мол, “Молодец! Ищи, синцю, дальше!.” - Федя, здесь два бичька, - он произнес это, стоя прямо подо мной.

Вьетнамки уже в который раз начали сползать. Левая, по идее, упала бы Ігоричу на темечко.

Мальчик-обезьяна, то есть я, крепче сжал вервях. Двумя метрами выше сидел Гладкий Хиппи.

- Фєдь, давай посмотрим там, в зарослях.

Ігорич уже хотел первым броситься на поиск нас в кустарнике, проявляя тем самым достойную истинного комсомольца преданность идеи, как Федя жестом остановил опального напарника. Поманил пальцем к себе. Спасибо тебе, Господи, и за это. Деревянными руками подтянулся выше и гоп-ля! - я уже обнимаю ветку, удобно при этом лежа на ней.

Чешуйки коры посыпались на блестящую от пота шею Ігорича. Меня перешарпнуло, ну все капец нам труба сейчас он посмотрит вверх протрет глаза потому что я умышленно натрушу туда сухой коры а потом громко закричит Фєді что ВОН ОНИ, ТЕ ПОЦЫ, ОНИ НА ДЕРЕВЕ! ПОГОМОШУВАЛИСЯ И ТЕПЕРЬ ОТДЫХАЮТ, КАК ОРАНҐУТАНГИ!

Но Ігорич оказался действительно тупым. Он рассеянно взмахнул сухое пороховиння и начал наслухати, что говорит его идол.

Федя проводил совещание, проявляя при этом не свойственные человеку прямоходящему чудеса стратегической мысли. В мертвой горячей тишине кладбища отчетливо слышалось каждое душе, но подавленное слово.

- Чюєш, Ігоричь, я думаю, они где-то тута заникались. Потому что выход отсюда только один, а кушьчі вон там - не прорезаные. Они где-то здесь типа как зачяілись. Давай здесь сядем, тихо покурим. Они подумают, что мы уже свалили, и вылезут. И мы их тогда хапнем, о!

Я почти видел, как загорелись глаза у Ігорича. Сколько его знаю, Ігорич всегда любил играть в “войнушки”. Ігорич, ма'ть, думает, Федя хочет на нас пальчиком пожурить?

Такой большой парень, а глупый, как бельок.

Пацаны внизу присели под деревом, зажгли по сигарете (Ігорич с восторгом дал Фєді припалить от своей одноразовой, извините, спалахуйки*) и начали всматриваться в густезну зелень кустарника, мы, случайно, не выходим оттуда, на ходу подтягивая штаны и смакуя подробности последнего, особенно удачного коитуса. Да нет, никто не появлялся из зеленого вина дикой розы, дубов и боярышника и еще поросших мхом зубов надгрібних плит. Они срослись в одну сплошную амальгаму, и залезь туда кто, вряд ли сумел бы выпутаться из цепких лап терновника без посторонней помощи.

Через пять минут пацаны, как по команде, сели, опершись спинами о ствол.

Жара начала изнурять и меня. Я взглянул вверх и увидел, как сладко зевнул Хиппи.

Почти сразу зевнул и я. Подо мной по очереди позіхнули Ігорич и Федя. Зеленый нежный цвет вокруг дрімотно пульсировал. Голова стала теплой-теплой, и я вовремя укусил себя за язык, чувствуя, как засыпаю.

Взглянул вниз и буквально оторопел: наши страже, разлегшись в густой траве под дубом, резали храповицкого. Вот так-так! То так вы нас бодрствуете? Как сказал поэт, “рутульці спали, сколько мочи, сивуха сна им подвергла”. Не знаю, как нашот етой, но парни спали, словно грудные дети после сиськи.

- Хиппи! - шепотом крикнул я. Гладкий Хиппи сиял улыбкой во весь рот.

- Давай тихонько злазимо.

Я осторожно сбросил с ног тапочки, зажав шнурки на пальцы в зубах. Федя именно начал тихонько храпіти. Тихо, как только позволяли обстоятельства, я соскочил вниз. Так же тихо, словно кошка, то бишь коцур, слез мой кумпель.

В одну кам'яніючу миг их дружный храп смолкло, и сердце мое остановилось.

Федя перевернулся на другой бок.

Крадучись, словно две крысы из закрома с зерном, мы вышли на поразительно солнце. Наконец мы сообразили, чего мы избежали.

Мы бросились бежать прочь.

6.

Відхекавшись, будучи не менее чем за версту от кладбища, мы присели в тени.

- Городскую, ты хоть понимаешь, что случилось? Случилось чудо. Понимаешь, чего мы избежали? И представляешь, что было бы, если бы нас зацапали?

- Заспокійся и не нервуйся. Мы же все-таки остались живы, так? Ну вот. Так шо не шалій.

Но Гладкий Хиппи оставался испуганным и напряженным, словно пружина, потурбована любителем часового дела. Он не мог усидеть на месте, и я видел, как им трясло из стороны в сторону.

- Валим к тебе, потому что они могут засечь нас, - бросил он.

Я хотел было возразить, потому что изнывал от жары, от бега, от пыли, которая въелась в разгоряченную, мокрую от пота кожу; я чувствовал себя, словно выжатый лимон, все эмоции смыл страх одним мощным притоком. Я был без сил. Хиппи не обращал на это ни малейшего внимания, его тенниски уже поднимали облачка пыли на сухой раскаленной дороге.

С розпукою в сердце я покинул прохладу и нырнул в жару.

До города оставалось каких-то полтора километра. Была, конечно же, и короче дорога, очень прямая: она соединяла улицу Красноармейске небольшой фістулою с новой частью кладбища - той, где хоронили теперь, в наши дни. Но я был уверен, что именно Красноармійською, а не по обходной, вертатиме Федя со своим Санчо-Панчо (в конце концов, кто из нас вар'ят, чтобы переться жарой три километра?). Серая дорога была местами забаррикадирован грудами сорняка - дряблого старого бурьяна, который люди лінувались выбросить где-то в потаємнішому месте. Кое-где попадались загадочные растертые пятна: места казней колорадских жуков, которые выпасались на нездалій картофеля.

Неожиданно Хиппи среди кучек пырея и ботву увидел что-то интересное. Грязный и пыльный, как и все вокруг. Я присмотрелся повнимательнее...

- Бляха-муха! - воскликнул Гладкий Хиппи. - Так это же Дюк!

Дохлый, пыльный, покрытый мухами, что розморено ползали по тусклой жесткой шерсти. Мухи вылезали из полуоткрытой пасти, бродили темными, когда блестящими от влаги глазами. Муравьи... они были повсюду, по всему телу, заползали и выползали из носа и ушей. Мне стало гадко. Хиппи задумчиво произнес: - Так в пыли на пути наша речь была... Цитируя сквозь сжатые зубы, он замахнулся ногой...

- Но раз тем путем...

и что было силы пнул дохлого пса - ...чудовний шел!

в уже, видимо, гниющий изнутри живот. И еще раз, и еще раз...

Вдруг собака громко скавульнув, подтягивая под себя перебиты мной лапы. Его глаза невероятно закатились, сверкнув белками.

Дюк тихонько выл.

- Блядь! Ну ни хуя себе! - вырвалось у меня. Почему, КАК мы не увидели, что пес еще жив? НУ КАК МЫ МОГЛИ НЕ ЗАМЕТИТЬ ЭТОГО? Пес едва слышно подвывал, а Хиппи продолжал копать.

Я отвесил звонкую пощечину по затылку, так что Хиппи аж споткнулся.

- Я! Я! Я БЫЛ ТЕМ ЧУДОВНИМ! ТЕМ, КТО ШЕЛ! Я! - из внутренних уголков глаз у него бежали слезы, оставляя за собой чистые дорожки на запыленном лице.

Он смотрел на меня с вызовом. Когда я думал, что Хиппи уже прошло, тот со всей силы зафендолив жестокого пинка в покрытую пылью, мухами и муравьями собачью голову.

Пес заскулил еще громче, изнемогая от боли предсмертного. Я толкнул Хиппи ногой в сторону, повалив на колючую придорожную траву. Хиппи стал на четвереньках, держась за бок и продолжая плакать.

Я подошел к нему: - Заспокійся! Ты же не идиот какой-то, чтобы животных копать!

Дюков визг затих. Царство тебе Небесное, брат Дюче. Прости, что мы с тобой так нехорошо себя повели. А мы, зато, простим тебе все обиды, причиненные нам.

Мое горло сдавили слезы. Жаль пса почему-то. Не стоило Хиппи его копать, ой не стоит...

- Заспокійся, он уже сдох. Не псіхуй.

- Сам ты хуй!

Хиппи посмотрел на меня мокрыми глазами, встал и сутуло побрел по дороге. Он тяжело всхлипывал, что свидетельствовало о завершении истерики.

Мне было как-то не по себе оставлять там Дюка: кто знает, может, он еще жив? Я подавил в себе слезы и догнал Хиппи. Тот уже успокоился, и, если бы не розовые тропы по слезах, ни за что бы не поверил, что он волну назад пускал сопли.

- Слышишь, Городскую? Только ты не говори Дзвінці, хорошо? Ну, шо я тут сорвался. Просто они меня уже все достали.

- И хорошо... Кроме нее, между прочим, и говорить некому... А я ей не скажу. Так что все о'кей, старик.

- Идем к тебе, что-то ковтнемо.

Раздел 3.

1.

После событий на кладбище и инцидента с Дюком Гладкому Хиппи было очень уместно поехать где-то к тетке в Теребовлю, Варняківку, Иней На Яйцах, штат Аляску, там Песок На Зубах, штат Техас, Антананариву, Гонолулу, Тірувананта-пурам, штат Махараштра, Индия. Потому что я начинал беспокоиться за него. За его психическое здоровье, говоря прямо.

Тетя из Теребовли, Варняківки, даже с дальнего Тірувананта-пураму, штат Махараштра, будет, без сомнения, на седьмом небе от того, что встретит наконец своего любимого племінничка, Медные Буки, Львовская область, которого последний раз видела отакеньким (показывает кончик грязного ногтя). Конечно, ее немного огорчит длинные волосы племянника, но в целом все будет на удивление мило: Гладкий Хиппи всласть попоїсть пирогов с вишнями, напьется вдоволь малиновой супы, приготовленной по особым теребовлянский, варняківським, тіруванантапурамсь-кем рецепту.

Понежится на солнышке, покупается в Серете, или Полтава, или в баюрі, в Брахмапутрі, или что там у них есть. И самое главное-отдохнет от Фєді. Будет играть в прятки с теребовлянськими детьми, а, может, встретит Магаріші Махеш Йоґу, старого мудрого махатму, или еще какого-нибудь гуру. Или сэнсэя. Или никого там не здибає, а будет сам, как палец. НО БЕЗ ФЄДІ!

Я подумал, что мне с Звонкой также не было бы лишним где-то отдохнуть от той драмы абсурда, что собственно разыгрывалась. Мы посоветовались, и я решил идти в лес - в горы. Звонка рассказала, что там, на бешеной высоте, есть очень клевое озеро Лунное.

Назвали его так потому, что даже при парню видно дно, настолько оно прозрачное.

Однако Звонка настаивала на своей версии: будто назвали озеро в честь Зіґфріди, доченьки страшной ведьмы Ядвиги; только и залезла в воду, как сразу же начались первые месячные. Такие дела. У всех девственниц, подчеркнула Звонка, сразу же начинаются дела, стоит им хотя бы одним глазом взглянуть лишь на плес.

- Тебе виднее, - философски прокомментировал я.

Мы должны были взять по спальнике, два рюкзаки и кучу разного нужного в походе принадлежности: начиная мясорубкой и пенным огнетушителем, заканчивая п'ятикілограмовими чугунными гантелями и двуручной пилой “Дружба-2”.

И насамперід я должен УЛОМАТЬ Дзвінчиних родителей. Госпожа Вера была приятной тихой женщиной лет так пятидесяти, господин Юрцьо - приятным тихим господином, на год старше.

Только двадцатилетняя сестрица Квітуся была сукой, которую еще надо поискать. Но, слава пану Богу (богу Пану?), сейчас она грызет гранит науки в Киево-Могилянке.

Несмотря на всю кротость и приятность, старые закрылись, как козлы.

“Нет, - говорят, - господин Михаил, Звонка с Вами в горы не пойдет, ни-ни, вот наших знакомых дочь ходила вместе с пластунами в горы, ударилась головой и ослепла, так что ни-ни. В связи с этим мы не можем доверить Вам, господин Михаил, нашу доченьку, нашу радость, наш калиновый цвет, наше дитятко пресолодке, серебром потикане, подбитый золотом, оно Квітуня в Кийове, к нам почти не приезжает, поэтому потеряв Звонке, неосторожно Вам, господин Михаил, доверенное, мы потеряем веру в грядущее, в днесь завтрішній, в наше светлое будущее, у Кравчука, в Чорновила, Валєнсу, Магаріші Магеш Йоґі, Карлоса Кастанеду, Теуна Мареза, Тайшу Абеляр, дона Хуана, рабыню Изауру, Джидду Кришнамурти, Ортеґу-и-Гассета, Мануэля Маруланду, А. Ч. Бхактіведанту Свами Прабхупаду, Махасаматмана и Уіцілопочтлі с Кетцалькоатлем вместе взятыми. (А п л о д и с м е н т ы.) Бабільше! Более того, потеряв нашу ясочку, мы зневіримося в том, за что боролись наши родители, подставляя свои юные грудь на штыки пьяных матросов под Крутами! (Т р и в а л и о п л е с к и.) Мы потеряем веру в Отца Хмеля, Отца Тараса, потеряем веру в Каменщика и Вечного Революционера, потеряем веру в Певицу Предрассветных Огнів, в Стуса, в Расстрелянное Возрождение, в “Кобзарь”, в “Махабхарату” и “Рамаяну”, в львовское пиво, Клюмбу* и футбольный клуб “Карпаты”! (Б у р х о л ь в и о п л е с к и.) При всей к Вам дикой уважении, господин Михаил, мы не позволяем идти нашей зозульці вместе с Вами в горы - нет, нет и еще раз нет! (Б у р х л ы в и т р ы в а л и о п л е с к и.) Товарищи! С того времени, как великий Ленин основал нашу партию, она уверенно идет по начерченному им пути строительства социализма и коммунизма. (А п л о д и с м е н т ы.) Поэтому пусть и дальше укрепляется единство социалистического сообщества, всех революционных сил нашей планеты и нашего села! (Т р и в а л и о п л е с к и, щ о п е р е х о д я т ь в о в а ц и ю.) Слава нашей ленинской партии! Слава великому советскому народу! (Б у р х о л ь в и о п л е с к и.) Да здравствует коммунизм! Да здравствует мир! (П и д с к л е п и н и я м с а л в д о в г о н е в щ у х а е в в а ц и я. В с и в с т а ю т ь. Л у н а ю т ь в ы г у к и: “Да здравствует Ка-Пэ-эс-Эс”, “Даешь трактор!”,“Слава ленинскому Центральному Комитету”, “Даешь п'ятілєтку за три года!”, “Слава генералу Роману Шухевичу!”, “Да здравствует нєрушиме единство партии и народа!”, “Иосифу Віссаріоновічу Сталину - ура!”, “Слава!

Слава! Слава! Ура!”.) По продолжительных аплодисментах начинает говорить Звонка, которая говорит, что нет, папочка, нет, я пойду с Михаськом в горы, мы ненадолго, завтра рано отправимся, позавтру уже будем дома, и мы не будем стучаться головами и не будем слепнуть, как Ірця Москалец, потому что она калека и не может устоять на ногах, а поперлася с пластунами в горы, потому что туда шел Бодя Сізьон, и мы не будем купаться голыми ночью, потому что с нами еще будет Михаська брат, Орко, а он учится в Эл-В, а его одногруппники как раз едут в горы, а они все патриоты, и члены, ну, УНА-УНСО то есть, и все с чубами, и скромные-вежливые-воспитанные, и никакого озера там нет, так что топиться я не буду где, и мы все мусор с собой принесем, чтобы ты видел, что мы не мусорили, ЧЕСТНОЕ СЛОВО.

На то, что мой брат Орко сейчас спекулирует турецким самопалом в Польше, я резонно промолчал. И если будет, то только с грудным ребенком и той мандрьохою, которую он так опрометчиво подцепил.

На пленуме взяла слово госпожа Вера, которая обращалась скорее к мужу; она глаголила, что Звонка очень дружит с Мишей, а на море, в связи с гиперинфляцией, они, очевидно, того года не поедут, поэтому почему наша лялюся не может отдохнуть от жары в хорошем обществе цьвіту нации, надежды нации, а не просиживать в раскаленном каменном доме вместе с той скацапізованою москвофільною молодежью здесь, в Медных Буках. “Тем более, - вела она дальше, - мы, Юрцю, знаем Михася не первый год; знаем его как вежливый, тихую и слівну ребенка, даже голоса на нашего ребенка не поднимает, и всегда ведет себя, как учтивый кавалер, ему (ты не обратил внимания?) присуща и воспитанная інтеліґентність, о которой рассказывали моя мама, которую лелеяла в себе абсолютно вся довоенная галицкая молодежь, то батяр, шляхтич - лишь бы не фраер, и которую мы, благодаря освободітєлям, Юрцю, не застали, тем более, работы в доме задужо нет...” Я, в свою очередь, увидев, откуда ветер веет, заверил, что панна Звенислава проведет эти два дня в обществе национально сознательной молодежи, где, нет сомнений, большим авторитетом пользуется как мой брат Орест, так и ваш покорный слуга, и где под гитару петь не брутальных москальские песен вроде “Я зарєзал сваю маму”, а истинно-украинские жемчуг казацкой и повстанческой творчества.

Аминь.

Ага, чуть не забыл: щоквадранс цитироваться Шевченко “Сон” и “Разрытая могила”, и каждый час будем исполнять Национальный гимн (слова павла чубинского, музыка м. вербицкого).

Господин Юрцьо пробовал было протыкать что-то относительно полные, мол, кацапы на вурдалаков и упырей превращаются, и всякую другую фіґню... упыри, лилики, щезники, нявки, нимфы, чугайстыр, мастера-ламайстри, колобки, капитошки, котигорошки, барабашки, чебурашки... Победа была за нами.

2.

Книга: Любко Дереш. ПОКЛОНЕНИЕ ЯЩЕРИЦЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

1. Любко Дереш. ПОКЛОНЕНИЕ ЯЩЕРИЦЕ.
2. Мы действительно планировали вернуться за два дня: утро и день...
3. Была уже восьмая, когда от каши остались разве последние крохи, а...
4. Катится ли она вообще, а загнивает без движения, как те...
5. Хиппи, да и мы с Звонкой, были убеждены, что по шару вычислить...
6. За какую-то крошку секунды в голове пронесся вихрь мыслей: упаковать...
7. Откуда ему там взяться? Фєді показалось, что я пытаюсь тянуть время,...

На предыдущую