lybs.ru
Соль на ране можно стерпеть при одном условии: если соль ваша, а чужая рана. / Валентин Чемерис


Книга: Герберт Уэллс Остров Епіорніса Перевод О.Логвиненка


Герберт Уэллс Остров Епіорніса Перевод О.Логвиненка

© H.G. Wells

© Е. Логвиненко (перевод с английского), 1989

Источник: Книга приключений. К.: Радуга, 1989. с.: 125-.

Сканирование и корректура: SK, Aerius (), 2004

Человек с рубцом на лице перегнулся через стол и присмотрелся к моей охапки цветов.

- Орхидеи? - поинтересовался.

- Есть немного, - ответил я.

- Венерины башмачки, - сказал мужчина.

- Преимущественно.

- А что-то новенькое? А впрочем, вряд. Я побывал на этих островах лет двадцать пять - двадцать семь назад. Если вы найдете что-то новенькое... о, то оно будет действительно новенькое! После меня здесь почти ничего не осталось.

- Я не коллекционер.

- Я был тогда еще молод, - продолжал мужчина. - Господи! Как я любил ездить по миру! - Он будто оценивал меня. - Два года в Ост-Индии, семь - в Бразилии. Затем отправился на Мадагаскар.

- О некоторых исследователей мне приходилось слышать, - сказал я, заранее радуясь интересным рассказом. - Кому вы собирали образцы?

- Доусонові. А вам не доводилось слышать фамилии Батчер?

- Батчер, Батчер... - Это фамилия была мне будто знакомое. Наконец я вспомнил: «Батчер против Доусона». - Ну конечно! То это вы судились, чтобы вам отдали зарплату за четыре года?.. Кажется, вас забросило на необитаемый остров...

- К вашим услугам! - сказал человек с рубцом на лице и поклонился. - Интересная история, правда? И пальцем не кивнув, я сбил себе на том острове небольшое богатство, а они никак не могли уволить меня со службы. Мне там частенько становилось смешно, когда я думал об этом. Я даже сосчитал наперед свои деньги и порозмальовував тот проклятый атолл огромными цифрами.

- А как это произошло? - спросил я. - Я эту историю уже плохо помню.

- Что же... Вы когда-нибудь слышали о епіорніса?

- Кажется. Эндрюс рассказывал мне об этом всего [125] месяц или два назад. Он исследовал какой-то новый вид. Это было перед тем, как » сел на пароход. Кажется, они раздобыли стегенну кость - чуть ли не целый ярд длиной. Вот, пожалуй, чудовище!

- Еще бы! - сказал человек с рубцом. - Настоящее чудовище! Против него легендарная Птица Рух Сіндбада-мореплавателя - просто комар! И когда же они нашли ту кость?

- Года три-четыре назад. Едва ли не в девяносто первом году. А что такое?

- Что такое? Господи! И того же птицу я нашел! Еще лет двадцать назад. И если бы Доусон не был так глуп и отдал мне жалованье, то они уже прославились бы на весь мир!.. Но что мог поделать я, когда тот проклятый лодку отнесло течение.

Он помолчал.

- Пожалуй, это то самое место. Такое себе болото за девяносто миль к северу от Антананариву. Тем не помните? Туда надо плыть на лодке вдоль берега. Может, все же помните?

- Нет, не помню. Но про болото Эндрюс якобы что-то говорил.

- Наверное, это оно. На восточном берегу. Там такая вода, что в ней почему-то ничего не гниет. Пахнет как будто креозотом. Это напоминает мне о Тринидад. А яйца они тоже нашли? Мне попадались с полтора фута длиной. Вы знаете, там кругом болота, добраться туда нелегко. И соли много... Что я тогда пережил! А нашел я все то совершенно случайно. Как-то поплыл с двумя туземцами по яйца - у нас было такое странное каноэ, связанное с нескольких частей. Вот тогда мы и наткнулись на кости. Мы прихватили с собой палатку и на четыре дня продовольствия. Остановились там, где грунт был тверже... Даже теперь, когда вспоминаю об этом, мне снова мерещится тот странный смолистый запах. Интересная была работа. Представляете, мы брьохали по грязи и толкали в нее железными палками. Яйца при этом в основном разбивались. Я не знаю, сколько прошло времени, когда жили епіорніси. Миссионеры говорят, у некоторых туземных легендах говорится о том, когда жили те птицы. Но сам я ничего такого не слышал*. Однако яйца, которые мы нашли, были совсем свежие, будто только что снесешь. Свежие-свіжісінькі! По дороге к каноэ один из [126] моих негров уронил яйцо, и оно разбилось о камень. Ох и нанес же я перцу тому парню! Однако яйцо было ничуть не испорченное, даже не пахло тухлым, так словно птица его только что снес, хоть он, может, лет четыреста уже как сдох. А негр сказал, что его якобы укусила сороконожка. А впрочем, я отклонился от своей истории. Мы целый день бабралися в болоте и доставали те яйца, следя, чтобы их не разбить. С ног до головы мы были в гнусной черной тины, и я, конечно, злился, как черт. Насколько мне было известно, это впервые посчастливилось найти такие яйца совсем целыми, даже без единой трещинки. Впоследствии я пошел в Лондоне до Музея естественной истории, чтобы посмотреть на такие яйца. Все они были потрескавшиеся, посклеювані, словно мозаика, еще и не хватало кусочков. А те, что я раздобыл, были безупречны, и я намеревался после приезда повидувати их. Не удивительно, что меня взяла злость, когда тот болван свел на нет три часа работы! И за что? Через какую-то сороконожку! Я чуть не нам'яв ему чуба.

* Насколько известно, ни один европеец не видел живых епіорнісів, если не считать сомнительного утверждения Мейсера - он побывал на Мадагаскаре в 1745 году. (Прим, авт.)

Человек с рубцом достал глиняную трубку. Я положил перед ним свой кисет с табаком. Он начал задумчиво натоптувати люльку.

- А остальные яиц? Вы их довезли домой? Я уже не помню...

- Это же и есть самое удивительное в моей истории. У меня осталось еще трое яиц. Совсем свежих. Отнесли мы их в лодку, и я пошел к палатке, чтобы сделать себе кофе. Оба мои язычники остались на берегу - один возился со своей раной от укуса, а второй ему помогал. Мне и в голову не могло прийти, что те негодяи воспользуются случаем и устроят мне пакость. Видно, тот, которого укусила сороконожка, совсем обалдел от яда и моей порки, - он вообще был тип строптивый, - и подговорил второго.

Помню, сижу я, покурюю люльку, а на спиртовке - я каждый раз брал ее с собой в те экспедиции - закипает вода. И тем временем любуюсь болотом, освещенным вечереющим солнцем. Зрелище было очень красивое - все болото в черных и кроваво-красных пасмугах. На горизонте в сизом дымке возвышаются холмы, а над ними, словно челюсти печи, полыхает небо, А ярдов за пятьдесят у меня за спиной проклятые язычники, байдужісінькі к этой тишины и покоя, сговаривались бежать на лодке и бросить меня самого с провизией на три дня, парусиновим палаткой и небольшим барильцем воды. Когда это вдруг слышу позади себя какой-то возглас. Оглядываюсь, а они сидят в своем каноэ, - настоящим лодкой его и не назовешь, - и отплыли уже ярдов двадцать от берега. [127] Я сразу понял, что произошло. Винтовка лежала в палатке, да и шаров у меня, как назло, не было - самый утиный дробь. Те двое знали об этом. Но я еще имел в кармане небольшой револьвер и достал его, пока бежал к берегу.

«Вернитесь!» - закричал я, размахивая револьвером.

Они что-то зашваркотіли до меня по-своему, и тот, который разбил яйцо, оскалил зубы. Я прицелился во второго, потому что он был здоровый и греб веслом. И не попал. Они захохотали. Но я рук не опустил. «Спокойно!» - сказал я себе и выстрелил еще раз. Пуля ударила где-то рядом с тем вторым, он аж подскочил. На этот раз он уже не засмеялся. Третьим выстрелом я поразил его в голову, и он вместе с веслом свалился за борт. Как для револьвера, то это совсем неплохо. Ведь к каноэ было ярдов пятьдесят. Тот парень сразу пошел на дно. Не знаю, я застрелил его, только ранил, и он утонул. Я принялся кричать первого, чтобы вернулся, но он только съежился в своем каноэ, сидит - и ни пары с уст. Пришлось выпустить в него остаток пуль, хоть и напрасно.

Скажу вам искренне, положение мое было такое нелепое, что дальше уже некуда. Я остался на том гнилом темном берегу сам, позади меня, сколько глазом устремишься, - болото, впереди, сколько глазом устремишься, - океан; вот-вот зайдет солнце и станет холодно, а черное каноэ течение неумолимо уносит в океан. Как же я проклинал тогда, скажу вам, и доусонівську фирму, и джемрахівську, и музеи, и все на свете! Я орал до того негра, чтобы он вернулся, до тех пор, пока мой голос перешел на визг.

Не было другого выхода, как броситься за ним вплавь, рискуя встретиться с акулами. Я распахнул складной нож, взял его в зубы и разделся. И, едва ступив в воду, потерял каноэ из глаз. Однако плыл я, как мне казалось, ему наперерез. Я надеялся, что негр в плохом состоянии, стернувати не сможет, и течение будет нести челнока в одну сторону. Вскоре он снова появился на виду, примерно на юго-восток от меня. Вечернее зарево уже почти угасла, западали сумерки. На синем небе проступали звезды. Я плыл, как заправский спортсмен, хоть руки и ноги очень скоро заболели.

И все же каноэ я догнал тогда, как звезды усеявших все небо. Когда стемнело, вода вокруг меня стала просто-таки светиться - фосфоресценция, вы знаете. Время у меня от нее аж в голове паморочилось. Я уже не мог понять, где звезды, а где фосфоресценция и как я плыву вверх головой или вверх ногами... Каноэ было черное, как смола, а рябь на воде - словно жидкий огонь. Я, конечно, боялся залезать в каноэ. Надо [128] было сначала посмотреть, что будет делать туземец. А он, как видно, лежал, свернувшись калачиком, на носу челнока, ибо вся корма поднялась над водой. Каноэ плыло по течению и медленно вращалось - знаете, как вот в вальсе. Я схватился за корму и потянул ее вниз - может, думаю, негр проснется. А тогда полез через борт. Нож я держал в руке, щомить готов нанести им удар. Но парень даже не пошевелился. Так я сидел на корме того небольшого каноэ, и течение несло его спокойным океаном, поверхность которого светилась. Над головой мерцали мириады звезд, а я ждал, что будет дальше. Прошло много времени. Наконец я позвал парня по имени - раз, другой. Но он не откликнулся. Сам я был слишком измучен, чтобы подступать к нему, - не хотелось рисковать. Так мы и плыли. Кажется, я даже раз или два закемарил. А когда рассвело, увидел, что туземец уже давно мертв, весь распух и посинел. Трое яиц и кости лежали посреди каноэ, бочонок с водой, немного кофе и сухого печенья, завернутого в номер кейптаунского «Аргуса»- в ногах покойника, а под ним - жестянка с метиловым спиртом. Весла на лодке не оказалось, и заменить его, кроме жестянки, тоже не было чем. Итак, я решил плыть по течению, пока меня где-то подберут. Я осмотрел мертвое тело, пришел к выводу, что это был укус змеи, скорпиона или неизвестного вида сороконожки, и выбросил труп за борт.

После этого я напился воды, поел немного печенья и наконец огляделся. Когда человек выбивается из сил так, как выбился тогда я, видеть она, видимо, начинает хуже. По крайней мере мне не видно было ни Мадагаскар, ни вообще какой-либо земли. Я разглядел только парус, что исчезало на юго-западе, - вероятно, то была какая-то шхуна, но сама она так и не показалась. Вскоре солнце высоко выше и стало припекать. Господи, у меня чуть не закипали мозги! Я пробовал погрузить голову в воду, но потом на глаза мне попал кейптаунский «Аргус», я лег на дно каноэ и накрылся газетой. Все-таки замечательная это вещь - газеты! Я ни разу в жизни не прочел ни одной до конца, и когда человек остается одна, она может дойти бог знает до чего! Итак, я перечитал тот проклятый «Аргус» раз, наверное, двадцать. Смола, которой было обмазкой каноэ, от жары аж дымилась и вздувалась большими волдырями.

- Я плыл по течению десять дней, - рассказывал дальше человек с рубцом. - Когда слушаешь, то это кажется мелочью, правда же? А для меня тогда каждый день был как последний. На воду я мог смотреть только утром и вечером - так невыносимо она блистала. После первого паруса я [130] три дня ничего не видел, а потом на судах, которые замечал я, не видели меня. Где-то на шестую ночь меньше чем за полмили от меня проплыл корабль; на нем ярко горели огни, иллюминаторы были открыты. Корабль походил на огромный светляк. На палубе играла музыка. Я вскочил на ноги и начал не своим голосом кричать... А второго дня проткнул одно из епіорнісових яиц, кусочек за кусочком обчистил с одного края скорлупу и отведал его. Какова же была моя радость, когда яйцо оказалось довольно вкусное! Оно имело едва ощутимый привкус - нет, не такой, как у испорченного, а просто как у утиного. А на желтке с одной стороны была такая круглая пятно - дюймов шесть в ширину, с кровяными прожилками и белым рубчиком в сосенку. Все это показалось мне странным, но тогда я еще не знал, что оно означает, к тому же перебирать харчами не приходилось. Яйца мне хватило на три дня, я ел его с печеньем и запивал водой. Кроме того, жевал кофейные зерна - чтобы взбодриться. Второе яйцо я надбив на восьмой день и испугался.

Человек с рубцом примовк.

- Так, - сказал он затем, - там был зародыш. Вам, наверное, трудно в это поверить. Но я поверил. Ведь я видел его собственными глазами! То яйцо пролежало в холодной черной тине лет триста. Однако ошибиться я не мог. Там был - как его называют? - эмбрион! Большая голова, выгнутая спина, в груди у него билось сердце, а желток весь зсохся, и внутри в скорлупе и поверх желтка тянулись длинные перепонки. Получалось, что я, плывя в маленьком каноэ посреди Индийского океана, высиживал яйца крупнейшего из вымерших птиц! Если бы старый Доусон об этом знал! За такое стоило отдать четырехлетнюю зарплату! А вы как думаете?

И все же еще до того, как на горизонте появился риф, мне пришлось съесть то драгоценное существо, все к остальным, хоть иногда я через силу подносил его, проклятого, в рот. Но третьего яйца уже не трогал. Я попытался рассмотреть его против света, и сквозь такую толстую скорлупу невозможно было разглядеть, что там творится внутри. Мне, правда, казалось, будто я слышу, как там пульсирует кровь, но, может, это просто шумело у меня в ушах, как это бывает, когда приставишь к уху морскую раковину.

А потом показался атолл. Он появился вместе с утренним солнцем неожиданно, совсем рядом. Меня несло прямо к нему. И когда до берега оставалось с полмили, не больше, течение вдруг повернула в сторону, и мне пришлось изо всех сил грести руками и кусками скорлупы, чтобы добраться до острова. [131]

И я таки добрался. То был обычный атолл, мили четыре в ширину. Росло там несколько деревьев, бил родничок, а лагуна аж кишела рыбой. Я отнес яйцо на берег и нашел неплохое место - как можно дальше от воды, чтобы не достал приток, и на солнце. Одно слово, создал ему благоприятные при тех обстоятельствах условия, а тогда счастливо вытащил на берег своего челнока и пошел осмотреть остров. Просто чудом поражаешься, какой неприглядный вид имеют эти атоллы. И когда я наткнулся на родничок, то идти дальше сразу перехотел. В детстве мне казалось, что нет на свете ничего лучшего и захопливішого, чем жить Робинзоном, но тот атолл был скучный, как молитвенник. Я бродил по нему, искал чего поесть и размышлял. И, поверьте, еще не наступил и вечер, а я уже был сыт тем островом по самое горло. А мне еще и повезло: в тот же день, когда я прибился к берегу, погода перемінилась. Над морем, с юга на север, пронеслась гроза, захватив краем и мой остров, а ночью начался ливень и завыл ветер. На воде каноэ недолго продержалось бы, сами знаете.

Ночевал я под каноэ, а яйцо, к счастью, лежало в песке, далековато от берега. Помню, первое, что я услышал, был страшный грохот, как будто по днищу пороснув град камней. Меня всего облило водой. А мне раз приснилось, будто я в Антананариву; поэтому я сел и начал звать спросонья Інтоші - хотел спросить, что это к черту за кутерьма поднялась. Уже и мацнув рукой якобы по стулу, где у меня обычно лежали под рукой спички, и только тогда вспомнил, где я. Волны светились фосфоресцентним светом и катились в мою сторону, будто хотели проглотить меня, а вокруг - черная ночь, хоть глаз выколи. В воздухе стоял сплошной рев. Облака повисли, казалось, над самой моей головой, а дождь лил так, словно небо опустилось на землю и кто-то там исчерпывал с него воду и выливал ее за горизонт. Огнедышащим драконом на меня надвигался огромный вал, и я бросился наутек. Потом вспомнил про своего челнока и, когда вода откатилась, побежал на берег. Но каноэ уже не было. Тогда мне пришло в голову посмотреть в яйца, и я на ощупь двинулся в ту сторону. Яйцо было целое и неповрежденное, его не достали бы там самые сильные волны, поэтому я сел возле него и прижал его к себе, как родного брата. Господи, ох и ночка была!

Шторм утих еще до утра. Когда рассвело, на небе не осталось ни облачка, а по всему берегу валялись обломки досок - так сказать, остатки моего каноэ. Но теперь я хотя бы имел работу. Я нашел два деревьев, что росли рядом, и смастерил между ними с тех досок такой себе [132] убежище от штормов. И того же дня из яйца вылупилось птенец.

Представляете, вылупилось именно тогда, когда я спал, положив голову на яйцо, как на подушку! Над ухом у меня что-то звонко треснуло, меня тряхнуло, и я сел. Яйцо было с краю проламане, и из него на меня поглядывала такая чудная головка бура. «О господи! - воскликнул я. - Милости прошу!» Пташа легонько натужилось и вылезла из скорлупы.

В начале это был хорошенький дружелюбный малыш размером с небольшую курицу - одно слово, самое обычное себе пташа, только достаточно большое. Перья оно должно сначала грязно-бурый, еще и укрыта такими серыми струпьями, которые, однако, очень скоро пообпадали, и под ними оказалось нечто вроде мягкого пуха - перьями его и не назовешь. Я был несказанно рад, когда увидел того малыша. Говорю же вам, Робинзон Крузо и тот не был так одинок, как я. А тут на тебе - имею забавного товарища! Пташа смотрело на меня и кліпало глазами, как курица, а тогда цвіркнуло и сразу стало клевать вокруг себя, так будто уродиться на триста лет позже было для него сущей безделицей. «Рад тебя видеть, П'ятнице!» - сказал я, потому что решил назвать его так, если оно появится на свет, еще в каноэ, когда заметил в яйце зародыш. Меня немного тревожило то, чем его кормить, и сперва я дал ему кусок сырой рыбы. Пташа проглотило его и роззявило клюва вновь. Это меня обрадовало, потому что если бы при таких обстоятельствах оно начало еще и перебирать харчами, то мне пришлось бы в конце концов съесть его самого.

Вы себе не представляете, каким забавным оказался тот малый епіорніс! Уже с первого дня он ходил за мной по пятам. Станет неподалеку и смотрит, как я ловлю в лагуне рыбу. Половина улова доставалась ему. К тому же он был достаточно сообразителен. На берегу там валялись какие-то отвратительные, покрытые бородавками зеленые штуки, похожи на маринованные корнишоны. Епіорніс попробовал одну из них, и его напала быстрая. После этого он на ту дрянь уже и не смотрел.

Тем временем пташа росло. И росло просто на глазах. Я сроду не был компанейской человеком, и его спокойный, общительный характер меня вполне устраивала. Почти два года мы с ним были так счастливы, как только вообще можно быть счастливым на необитаемом острове. Я знал, что жалованье мне в Лет идет, и никаких хлопот в голову себе не брал. Время от времени мы видели в море парус, но ни одно судно к острову не подходило. Я убавлял время тем, что украшал остров узорами из морских ежей и всяких причудливых ракушек. Где только можно, очень старательно, большими буквами я поукладывал: [134] «ОСТРОВ ЕПІОРНІСА», - вот у нас на родине, вы же видели, делают надписи из разноцветных камешков возле железнодорожных станций. Я преподавал также свои арифметические подсчеты и всевозможные рисунки. Я любил лежать и смотреть, как тот чертов птица гордо прохаживается возле меня и все растет, растет. Если мне повезет выбраться отсюда, подумал я, то буду показывать его людям и так зарабатывать себе на хлеб. После первого линька епіорніс начал становиться очень хорошим - появился челка, голубые серьги, роскошный зеленый хвост. Я все спрашивал себя: имеют Доусони право претендовать на него или нет? В штормовую погоду или как наступал сезон дождей мы уютно лежали себе в шалаше, который я смастерил из досок от каноэ, и я ему рассказывал небылицы про своих друзей дома. А после шторма мы обходили остров вдвоем и смотрели, не выбросил океан чего-то на берег. Словом, идиллия, да и только. Если бы я еще имел немного табака, было бы не жизнь, а рай.

И где-то в конце второго года в нашем маленьком раю начался разлад. Пятница уже выросло тогда футов на четырнадцать, имел большую, широкую голову, что смахивало на кайло, и огромные карие глаза с желтым ободком, посажены не так, как у курицы - по бокам головы, а близко друг от друга, как у человека. Перья у него было очень хорошее - не темное, вплоть жалобне, как в ваших страусов, а напоминало цветом и фактурой скорее оперение казуара. А впоследствии епіорніс, когда видел меня, начал настовбурчувати гребень и бундючитись - одно слово, показывать свою безобразную нрав...

И вот однажды, когда рыбалка моя закончилась весьма неудачно, Пятница заходил вокруг меня в какой-то странной задумчивости. Ну, думаю себе, это он наелся, небось, морских огурцов или еще чего. И, как оказалось, то мой птица просто показывал свое недовольство! Я тоже был голоден, и когда наконец поймал рыбину, то хотел съесть ее сам. В то утро мы оба были в плохом настроении. Пятница быстро схватил рыбину, а я, чтобы он покинул ее, хорошенько поволок его по голове. Вот тогда он и напал на меня. Господи!..

Это он клюнул меня в лицо. - Мужчина ткнул пальцем на свой рубец. - А тогда принялся хвицатися. Настоящий ломовик! Я вскочил на ноги и, видя, Что птица не унимается, затулився руками и изо всех сил пустился бежать. Но он мчался на своих неуклюжих лапах быстрее скакуна и все брыкал меня сзади, словно бияками, и долбил в затылок своим кайлом. Я метнулся к лагуне и забрел по самую шею в воду. Пятница остановился на [135] берегу - он не любил мочить лапы - и начал резко кричать, как павлин, только хрипкіше. А ну тогда прохаживаться туда-сюда по берегу. Правду говоря, видеть, как то ископаемое существо стало хозяином положения, было довольно унизительно. Голова и лицо у меня были залиты кровью, а тело... Ох, мое тело совсем опухло и посинело!

Я решил переплыть на другую сторону лагуны - пусть, думаю, побудет, проклятый, чуть сам, пока угомонится. Там я вылез на самую высокую пальму, сел и начал обдумывать свое положение. Кажется, в жизни я никогда не чувствовал себя таким обиженным - ни до, ни после того. Какая чудовищная неблагодарность! Я же был ему роднее брата. Высидел его, вырастил. Этакого здоровенного, неуклюжего, допотопных птицы! И это я, человек, хозяин природы и прочее.

Я думал, пройдет время, Пятница сам все поймет, и ему хоть немного станет стыдно за себя. Думал, если мне повезет наловить хорошей рыбы и я. так, как будто случайно, подойду и угощу его, то он опомнится. Я не сразу понял, каким злым и мстительным может быть птица вымершего вида. Сама злость!

Не хочу рассказывать вам о все мелкие хитрости, на которые я пускался, чтобы только укоротить его. Это просто свыше моих сил. Даже теперь я краснею от стыда, когда вспоминаю, какого унижения и пренебрежения потерпел от этого ископаемого монстра. Я пробовал прибегнуть к силе. Я бросал на него с безопасного расстояния кусками кораллов, но он только глотал их. Тогда я запустил в птицу растворенным ножом и чуть его не лишился, хоть он был слишком большой, чтобы епіорніс его проглотил. Попытался я взять его измором и перестал ловить рыбу. Но Пятница научился находить на берегу после отлива червей, и ему этого хватало. Полдня я простаивал по шею в лагуне, а остальное время просиживал на пальмах. Как-то дерево попалось мне не очень высокое, птица достал меня и изрядно полакомился моими икрами. Положение становилось просто невыносимым. Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь спать на пальме. Меня мучили там страшные кошмары. К тому же - какой позор! Эта вымерла дрянь ходит, словно надменный герцог, по моему острову, а я не имею права ступить на землю! Я аж плакал от усталости и злости и просто в глаза заявил ему, что не позволю какому-то розтриклятущому анахронізмові гоняться за мной по пустынному острову. Найди себе, говорю, мореплавателя своей эпохи и клюй его, сколько вздумается. А он смотрит на меня и только клювом щелкает. Одно слово, не птица, а какое-то потворище, сами лапы и шея!

Даже не хочется говорить, сколько все продолжалось. Я бы уже [136] давно его убил, если бы знал как. В конечном счете я все же придумал способ. К таким хитростям прибегают в Южной Америке. Я посплітав все свои рыболовные лески с водорослями и лианами и сделал крепкую веревку длиной ярдов двенадцать и более, а к обоим ее концам привязал по немалому куску коралла. У меня ушло на это много времени, потому что то и дело приходилось либо лезть в лагуну, или карабкаться на дерево - в зависимости от обстоятельств. Наконец я вовсю раскрутил над головой веревку и запустил им в птицу. За первым разом я не попал, но за вторым линва обвилась вокруг его лап, потом еще раз и еще. Пятница упал. Канат я бросал, стоя по пояс в воде, а как только птица рухнул, я выскочил на берег и перерезал ему ножом горло...

Вспоминать об этом мне не хочется и теперь. А тогда я чувствовал себя просто убийцей, хоть и кипел от ярости на того птицы. Я стоял над ним и смотрел, как кровь течет на белый песок, а его красивые длинные ноги и шея дергаются в предсмертной агонии. Ох!..

После этой трагедии надо мной проклятием нависла одиночество. Боже милосердный, вы себе даже не представляете, как мне не хватало того птицы! Я сидел возле его трупа и тосковал. Меня аж дрожь пронизывал, когда я бросал взгляд на свой мрачный, німотний атолл. Я вспоминал о том, каким хорошим птенцом был мой Пятница, только вилупившись, и сколько забавных привычек он имел, пока не испортился. Кто знает, если бы я его только ранил, то потом, может, выходил бы и научил жить мирно. Когда бы я имел какой-то инструмент, то сделал бы в коралловом грунте яму и похоронил его. На душе у меня было так, будто я расстался с человеком. О том, чтобы епіорніса съесть, я не мог даже думать. Поэтому я бросил его в лагуну, и мелкая рыба обгрызла на нем все до костей. Я даже не оставил себе из него перьев. А потом одному типу, путешествовал на яхте, как-то пришло в голову посмотреть, еще существует мой атолл.

Он появился как раз вовремя. Мне стало на том пустынном острове так тоскливо, что я уже подумал, не зайти как можно дальше в море и там положить конец всем заботам земным или просто наесться этой зеленой дряни с бородавками...

Кости я продал мужчине по имени Уинслоу, государств лавку неподалеку от Британского музея, а он, по его словам, перепродал их старом Геверсу. Тот, видно, не знал, что таких крупных костей еще никто не находил, и они привлекли к себе внимание уже после его смерти. Птицу назвали Aepiornis... Не помните, как там дальше? [137]

- Aepiornis уазШз, - подсказал я. - Смешно, но именно об эти кости мне как-то рассказывал один мой товарищ. Когда нашли скелет епіорніса с стегенною костью длиной в целый ярд, то решили, что большего не бывает, и его назвали Aepiornis taxitus. Потом кто-то раздобыл еще одну стегенну кость длиной четыре фута шесть дюймов и более, и того птицу назвали Aepiornis їпап. Впоследствии, после смерти старого Геверса, в его коллекции нашли вашего уазШз, а потом случился и уазгіззішиз.

- Винслоу так мне и говорил, - произнес мужчина с рубцом. - Когда найдутся еще епіорніси, то какое-то научное светило, мол, еще ударит неладен. Но странные истории порой происходят с человеком, или не так?

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Герберт Уэллс Остров Епіорніса Перевод О.Логвиненка

СОДЕРЖАНИЕ

1. Герберт Уэллс Остров Епіорніса Перевод О.Логвиненка

На предыдущую