lybs.ru
Любовь к Отчизне где героїть, там сила вражья не устоит. / Иван Котляревский


Книга: Григорий Кочур Джованни Боккаччо


Григорий Кочур Джованни Боккаччо

© Г.Кочур (1969)

Источник: Дж.Боккаччо. Декамерон. Х.: Фолио, 2004. 672 с. - С.: 3-26.

Сканирование и корректура: Aerius, SK (), 2004

В биографии Боккаччо есть пробелы, что их не смогли заполнить многолетние бдительны исследования. Есть в ней сведения, в отношении которых среди историков литературы до сих пор нет единого мнения. Лишь приблизительно можно установить даты некоторых событий его жизни.

Отец писателя происходил из крестьян, выходцев из городка Чертальдо близ Флоренции. Был он купец, и, как представителю флорентийской торговой и банкирской фирмы Барди, ему приходилось не только ездить по городам Италии, но и выезжать за ее пределы. Бывал он и в Париже, где в конце 1313 году и родился будущий писатель как нешлюбний сын флорентийского купца и француженки, которую он соблазнил обещанием жениться, но обманул и бросил. Более подробных сведений о матери Боккаччо нет. Звали ее Жанна, кое-кто из биографов говорит, что происходила она из дворянской семьи. Вскоре она якобы умерла с горя, и отец впоследствии взял мальчика к Флоренции.

Это традиционная версия, повторяющаяся на протяжении веков и основана преимущественно на расшифровке автобиографических намеков, разбросанных в произведениях самого Боккаччо. В последнее время она вызвала возражения некоторых исследователей (как, например, Д. Білланович), что отвергают ее как ни на чем не основанную легенду позднейшего происхождения и считают, что писатель родился близ Флоренции, возможно, в том же Чертальдо.

Детство Джованни проходило во Флоренции, там он начал посещать школу, там с детства в него оказались поэтические наклонности. Отец хотел иметь в нем помощника и преемника, значит, отдал его изучать торговое дело, но торговля вызвала у парня сразу. Поэтому после нескольких потерянных лет отец решил с незадачливого купца сделать юриста, и будущий писатель начал изучать каноническое право, к которому не относился с большей симпатией, чем к торговле. Юриста из него не получилось так же, как и негоцианта. Но следствием одного из этих воспитательных мер было то, что отец послал сына в Неаполь. Не знать, когда именно это произошло: старинная традиция считает, что парню тогда было не больше 10 лет, более поздние биографы отодвигают эту дату на 1327 или даже 1330 год. Во всяком случае, еще с детства Боккаччо с деловой, торговой, республиканской Флоренции попал в Неаполь, значительного феодального центра, с пышным двором короля Роберта Анжуйского, с аристократической средой. Рыцарские обычаи и традиции здесь были совмещены с определенной атмосферой научных и художественных интересов: сам король проявлял какую-то заинтересованность наукой, покровительствовал ученым, много веса оказывал и собственной репутации ученого. Причудливая мешанина средневековой схоластики с взглядами, присущими гуманизму новых времен, царила при этом дворе. Пребывание в Неаполе оставило значительный след в жизни и деятельности Боккаччо. Здесь он глубже познакомился с произведениями античных, точнее говоря, древнеримских писателей. Усвоил он и некоторые образцы средневековой, куртуазно-рыцарской литературы. Здесь он по-настоящему начал и собственную литературную работу, установил связи с учеными, сосредоточенными в Неаполе, подступил и к королевскому двору, даже вместе с королем обработал карту Италии, едва ли не первую в истории итальянской картографии. С пребыванием Боккаччо в Неаполе связывают и любовное увлечение, объектом которого была Мария Аквіно, нешлюбна дочь короля Роберта. Впервые увидел ее Боккаччо в церкви в Пасхальную субботу 1336 года. (Это только одна из дат, ибо каждый исследователь отстаивает свою, от 1331 до 1338 года включительно.) Любовь охватила его внезапно, впоследствии он достиг и взаимности, подолуючи сословное неравенство имеющимися у него преимуществами, - литературным талантом, силой ума, искренностью чувства. Он воспевал Марию под убранным именем Ф'ямметти (в переводе - «огнинка»), и когда она вскоре отдала предпочтение кому-то другому, то воспоминания об этой любви долго еще продолжали жить, неожиданно и по-разному возникая в позднее написанных произведениях.

Так рассказывает устоявшаяся биографическая традиция, которую новейшие исследователи также готовы объявить легенде позднего происхождения на том основании, что древние источники, подавая обильные сведения даже о незначительных представителей Анжуйской династии, совсем не знают Марии Аквіно. Итак, согласно этим взглядам, получается, что Мария Аквіно - литературная выдумка, что ее образ (как в средневековых жизнеописаниях трубадуров) был произвольно вычитанный из произведений Боккаччо.

Трудно сказать, правда на стороне старой доверчивой биографической школы, или на стороне новейшего зверхкритичного направлении. Одно, пожалуй, не вызовет сомнения: в ранних произведениях Боккаччо под корой литературной моды, сквозь ил условностей и шаблонов, можно заметить и личные переживания, глубинную течение очень интенсивной внутренней жизни.

Первое большое произведение, над которым Боккаччо начал работать в Неаполе (очевидно, с 1338 года), - прозаический роман «Філоколо». [4] Это обработка известной в средневековой литературе истории любви язычника Флорио и христианки Б'янчіфйоре. Закончил этот роман Боккаччо позже, уже выехав из Неаполя и значительно охладев, по утверждению академика В. Веселовского, к замыслу, что так его захватил некогда. Во времени между началом и завершением «Філоколо» Боккаччо написал две поэмы октавами. Это «Філострато» - обработка эпизода, заимствованного из «Романа о Трое» французского поэта Бенуа де Сент-Мора, и «Тезеїда», поэма, написанная на античный сюжет. Как и в предыдущих произведениях Боккаччо, любовная тематика преобладает в этих поэмах.

Ранние произведения Боккаччо - это подготовительный этап, будто вступление, что предвещает следующий расцвет творчества писателя. Исследователи находят здесь не одну интересную деталь, не один зародыш того, что потом получило более глубокое выражение в зрелых произведениях Боккаччо. Историки литературы в заслугу молодому писателю ставят, к примеру, то, что он первый ввел в «большой литературы» октаву - строфу, которая до этого встречалась только в итальянских народных певцов, а начиная от поэм Боккаччо, триумфально прошла по всех европейских литературах и до сих пор еще не вышла из поэтического обихода (в том числе и в украинской поэзии). Отмечают и то, что своей «Тезеїдою» Боккаччо начал длинный ряд эпопей на классический образец, с использованием Вергілієвої «Энеиды». Это все так. Однако ранние произведения Боккаччо не пережили своего времени, и обычный читатель не обращается к ним уже даже на родине писателя.

Около 1340 года Джованни Боккаччо оставил Неаполь и вернулся во Флоренцию, куда его вызвал отец. Причиной этого, возможно, было грандиозное банкротство, что постигло, в числе других, торгово-банкірську семью Барди и, отразившись на всей Флоренции, разрушило и благосостояние письменникового отца, который тем временем еще и овдовел.

Боккаччо не без боли расставался со всем тем, к чему он привык в течение более десяти лет. Ведь это была не просто смена места, но и изменение обстоятельств, вырвала писателя с того литературной среды, в котором он уже начал занимать заметное место, оторвала его от того, что было дорого его сердцу. Кое-кто из биографов высказывает предположение, что Боккаччо еще несколько раз на короткое время возвращался в Неаполь. Произведения, написанные уже в Флоренции, долго еще продолжают питаться воспоминаниями и настроениями неаполитанского периода.

Первый из произведений, написанных во Флоренции, - «Амето» (1341); пастушья идиллия, смесь прозы со стихами, ее тема - сила любви, которая возвышает, облагораживает даже грубую, животную натуру. Впоследствии мы встретимся с этой темой в «Декамероне» (первое повествование пятого дня). Следующим, 1342 годом датируется аллегорическая поэма «Любовное видение». Как и «Божественная комедия» Данте, [5] творчеством которого так восхищался Боккаччо, она написана терцинами. Но в отличие от своего предшественника, Боккаччо далек от аскетических идеалов. Как говорит С. Мокульський, может, даже «вопреки субъективным намерениям Боккаччо, его поэма превращается в настоящий гимн земному миру, земной красоте, чувственном любви»(1).

Следующее произведение Боккаччо, поэма в октавах «Ф'єзоланські нимфы» (1344-1345)(2) - трагическая история любви пастуха Афріко до нимфы Мензоли. Боккаччо здесь достигает наибольшей простоты в рассказе, наибольшего мастерства во владении стихом. По общему мнению, эта поэма - наивысшее достижение Боккаччо-поэта, единственный поэтический его произведение, до которого порой обращаются и нынешние читатели. Не установлена дата написания небольшой повести «Элегия донны Ф'ямметти», чаще называемой «Ф'ямметта». Скорее всего, она возникла где-то около 1346 ли 1348 года. Это произведение, отмеченная печатью творческой дозрілості. Почти лишена сюжета, эта повесть является исповедью женщины, которую бросил любовник. В этом произведении (как, впрочем, и в некоторых предыдущих) историки литературы выискивают автобиографические мотивы, только здесь автобиографический материал дан, так сказать, в перелицьованому виде: писатель якобы об'єктивізує то, что он пережил сам, когда его покинула Мария Аквіно. В произведении собственный жизненный опыт приписано Ф'ямметті (вспомним, что именно под этим именем в произведениях Боккаччо воспетая Мария). Конечно, новые исследователи (например, М. Брамер в предисловии к польскому изданию «Декамерона» 1957 года) считают, что это слишком квапливе, ни на чем не основано отождествление.

(1) «История зарубежной литературн. Раннее средневековье и Возрождение» (ред. В. Жирмунского). М., 1959, стр. 245.

(2) Дата приблизительная. Некоторые исследователи передвигают ее на 1345-1346 гг.

Историки литературы единодушно признают, что «Ф'ямметта» - первый образец того жанра, которому в будущем предстоит такой блестящий развитие, - психологического романа. Вот что говорит акад. О. Веселовский в своем классическом исследовании «Боккаччо, его среда и современники»: «Перед тем литература эпоса обрабатывала канву внешних событий с типичными характеристиками героев, а мотивы личной жизни находили свое выражение в лирике, но откладывались здесь в формах, ограниченных условиями рыцарских отношений; человека не вичерпувано до дна, чувство анализировались под известными, немногими углами зрения, под призмой условного платонизма; отсюда нищета психологических ситуаций, которые поражают нас своей односторонностью...»

Ясно, что на фоне этой литературы «Ф'ямметта» казалась открытием, новым словом в развитии литературы. Нынешнему читателю, что обращается к повести Боккаччо, учитывая позднейшие достижения психологического жанра, конечно, повесть покажется [6] при скудости действия слишком розтягненою, а в признаннях героини (рассказ идет от первого лица) он найдет слишком много риторики и классической учености. И мифологические заимствования, и риторический характер рассказа подсказал Овидий, «Героїди» которого имели несомненное влияние на автора «Ф'ямметти». Однако новый жанр сделал свой первый шаг: личные человеческие переживания стдли объектом анализа, литературного отображения. Дальнейшее развитие психологического жанра не был прямолинеен: современники Боккаччо, читая «Ф'ямметту», как замечает Веселовский, «выносили оттуда не столько уроки психологии, сколько очарования риторичности и фразы, что пленила слух. Такой отпечаток ее («Ф'ямметти») в новелістів, что пришли после Боккаччо... Живой ручей надолго теряется в песках, чтобы пробиться в другом месте - в «Принцессе Клевской» мадам Лафайет».

Постепенно Боккаччо вбувався в жизни родного города, все пронимался его интересами, делался заметной фигурой в Флоренции. Он был записан в одной из городских цехов, неоднократно исполнял поручения (преимущественно дипломатические) правительства республики.

Здесь уместно будет коротко остановиться на политических взглядах писателя, в той мере, в какой они нашли отражение в его произведениях. Конечно, надо иметь в виду, что он не был ни политическим деятелем, ни политическим мыслителем с четко сформированной, стройной системой взглядов. Его высказывания порой не лишены противоречивости. Иногда можно проследить определенные изменения в способе решения той или иной проблемы, - например, в отношении Боккаччо к власти монархической и республиканской власти. Вот что он пишет в «Амето» о своем республиканское город: «Флоренция мощнее, чем любой когда. ее границы пролегли далеко. Подчиняясь народному закону капризную спесь грандов и соседние города, она находится в славе, готова к еще большему возвышению, если пылкие зависть, жажда выгоды и неудержимые гордость, которые в ней царят, не станут ей помехой, - а этого можно опасаться».

Интересно сопоставить эту апологию Флоренции (апологию, не лишенную, как видим, немало оговорок) с одним уступом позже написанной «Ф'ямметти», где героиня говорит своему любовнику, что собирается, покинув Неаполь, вернуться во Флоренцию: «Ведь ты сам говоришь, что в твоем городе полно заздрих, жадных, высокомерных людей, что там без счета заботы; это все тебе не к сердцу. И тем не менее ты хочешь покинуть Неаполь, веселое, нежное, роскошное, полное благосостояния город, который к тому же еще находится под властью одного короля. Я же знаю, что тебе это нравится».

Конечно, не всегда и не каждое слово героя литературного произведения следует приписывать автору этого произведения. Но именно здесь чувствуется [7] какая-то личная интонация, отпечаток передуманого и прочувствованного. Вполне справедливо замечает А. Дживелегов в предисловии к русскому переводу «Ф'єзоланських нимф», что между робкой хвалой «народному закону» и прославлением режима, который подлежит «одному королю», вряд ли можно уловить большую разницу. «Боккаччо еще не сжился с республикой. Его продолжали манить воспоминания о «веселый и ласковый» Неаполь. А нерасположение к Флоренции поддерживали в нем еще и другие, видимо, причине: его все сильней и сильней пленяла творчество Дайте, и Дантові проклятия в адрес Флоренции в таких меняющихся политических настроениях не могли не восхищать его своим огнем».

В этих словах Дживелегова - указание на одну весьма существенную черту: на книжное источник некоторых взглядов не только самого Боккаччо, но и его современников, - так и республиканизм Петрарки, который время мирно сочетался с службой при каком-то дворе, питался источниками по античной литературы.

Но с течением времени республиканские настроения Боккаччо углублялись, формулюючись в таких высказываниях, как, к примеру, широкоизвестный отрывок из латинского трактата «О несчастной судьбе замечательных людей»: «Почему я должен тирана зовут королем или князем и сохранять доверие к нему, как к своего властелина? Нет, потому что он же враг общества. Против него я имею право бороться оружием, заговорами, шпигуванням, засадами и коварством. Это дело святое и необходимое. Нет жертвы, милішої Богу, чем кровь тиранов». К этому можно добавить и «протитиранські» медитации в отдельных рассказах «Декамерона» (хотя бы окончания седьмой рассказы десятого дня или слова Натана с третьей рассказы того же дня: «Знаменитые цари и великие короли распространяли свои царства и славу свою ничем иным, как тем, что убивали (да и не одного, как ты хотел, а множество многом), пускали пожаром целые края и разоряли города».

Интересно сопоставить с этой «антитиранською» направленностью Боккаччо некоторые его личные черты: житель города, в котором еще декретом 1289 года было ликвидировано крепостное право, он отличался обостренным чувством собственного достоинства и стремлением к независимости. Довольно обычное для того времени положение бедного, лишенного средств существования литератора - пребывание при дворе какого властелина: это хоть и ставило его в зависимое положение и частенько заставляло сносить унижения, однако давало какое-то досуг и возможность существовать. Смолоду частично столкнулся с такой жизнью и Боккаччо. Нельзя уверять, что и позже он избегал этого соблазна: несколько подобных попыток делал и он. Но там, где другие, невибагливіші и покірніші, готовы были уступить, он не шел ни на какие уступки: едва ему казалось, что к нему относятся без должного уважения, едва он замечал малейший намек на унижение, как сразу с возмущением покидал [8] дом, куда его запрошувано. Он предпочитал жить в убозтві (которое он, правда, уж слишком преувеличивает в своих письмах), чем потерять независимость. Узнав о том, что его друг Петрарка принял предложение миланского тирана Висконти и поселился при его дворе, скромный Боккаччо, смотрел на Петрарку снизу вверх, уважая в нем своего учителя, видя в нем недосягаемый образец для себя, уважительно, но с большой настойчивостью и неумолимостью допытывается у него причин такого поступка.

Однако «муниципальные интересы» Боккаччо имели свои пределы. Он стоял в стороне от напряженной социальной борьбы, что шла во Флоренции: ведь здесь 1343 и 1345 года состоялись раньше, чем где-либо в Италии, выступления наемных рабочих. До движения городских низов Боккаччо относился неблагосклонно.

Коснувшись вопроса о политических взглядах Боккаччо, хочется продолжить эти рассуждения и показать мировоззренческие искания писателя на широком фоне как составную часть идейного движения целой эпохи, той эпохи, которая позже получила название Возрождения.

Эта эпоха настолько всесторонне изучена и много раз схарактеризована, что нет необходимости подробно рассматривать ее в этой статье: можно ограничиться кратким пересказом главных, общепризнанных утверждений и выводов.

Итак, общеизвестно, что Возрождение тесно связано с рождением капиталистического общества, с возникновением буржуазного уклада в недрах феодализма. Это переход от средневековья к новому времени, переход, который сопровождался победой централизованной власти над феодальной раздробленностью и образованием национальных государств, развитием мануфактуры, которая пришла на смену ремеслу; ростом торговых отношений, особенно в связи с великими географическими открытиями, которые способствовали развитию мировой торговли: усилением свободомыслия, развитием еретических движений (особенно в свободных городах-государствах), что расшатали авторитет католической церкви и в будущем привели к потере ее гегемонии.

Углубляется интерес к античности - античной истории, философии, искусства. В античности деятели той эпохи ищут опоры в борьбе против средневековой схоластики, против аскетизма, в ней находят поддержку в своих научных интересов - стремление глубже познать тайны природы. Человеческая индивидуальность приобретает больший вес, визволяючись от нівеляційного бремени церковного или феодального мировоззрения. Интенсивнее, чем ранее, развитие естественных наук и большая, чем ранее, внимание к человеку, к человеческой личности, ее внутреннего мира - это то, что французский историк Ж. Мишле, а за ним швейцарский [9] исследователь Я. Буркгардт когда-то определили как «открытие мира и человека». Это внимание к человеку объясняет и то название, которое часто присвоювано культурным деятелям того времени, - гуманисты (от лат. humanus - человеческий).

Обращение к античности воспринималось как возрождение античности, интенсивное развитие естественных наук - как возрождение науки и искусства после средневекового упадка. Отсюда берет начало название целой эпохи. Срок этот - возрождения (итальянское rinascimento) - встречается еще в XVI веке в Дж. Вазари, который им характеризует расцвет итальянских изобразительных искусств. Но широкое применение термина «Возрождение» (время в французской форме - Ренессанс) как названия исторической эпохи - это уже дело XIX века. Однако и в предыдущем, в XVIII веке устанавливается взгляд на Возрождение как эпоху, с которой начинаются новые времена. Это впоследствии сформулировал Гегель, определив Возрождения как рассвет новой культуры. Исследователи XIX века иногда механически противопоставили Возрождение средневековью, без учета тех тенденций в средневековом жизни, что подготовили движение Возрождения и легли в его основу. Впоследствии, уже в XX веке, особенно в западных исследователей, появились противоположные тенденции, которые остроумно охарактеризовал Мечислав Брамер в предисловии к польской перевода книги Я. Буркгардта «Культура Возрождения в Италии»: «Подавляющее большинство трудов пыталась в средневековье найти побольше Возрождения, в Возрождении - больше средневековья». Итак, недіалектичне противопоставление спричинилось к не менее механического объединения, попытки стереть те новые качества, что внесла в развитие культуры эпоха Возрождения. Но и для многих особенно вдумчивых старых исследователей, не склонных к торопливых выводов и эффектных упрощений, эта связь между средневековьем и Возрождением был ясен. О. Веселовский, к примеру, отмечая то новое, что внесли в развитие литературы Петрарка и Боккаччо, рассматривает их как гуманистов, однако снимает с них «обузу начинателей», указывая, что «они только формулировали ярче то, к чему направлялись поколения и что, никогда не умирая, постепенно выходило на свет дневной». Веселовский отчетливо видит различия Боккаччо в сравнении с предшественниками. Вот как он сопоставляет «Новая жизнь» Дайте и «Любовное видение» Боккаччо:

«Дайте и Беатриче просятся в обстанову старого католического собора, среди мелодий и вечернего свет, что льется из разноцветных окон; Ф'ямметту и Панфіла не оторвешь от пейзажа байського берега и пряной атмосферы неаполитанского салона. Там - юношескую любовь, возвышенное чистыми воспоминаниями до значения мирового факта, здесь - повесть пылкой страсти, что занимает дыхание, а на самом деле очень будничной, с ее реальными увлечениями и спадами, с ее мольбой обычного человеческого счастья». [10]

Веселовському хорошо известные противоречия Возрождения, страстные искания, которые поглощали все существо человека. Он не характеризует Возрождение (по примеру современных ему, а порой и более поздних исследователей) как радостного мировосприятия вопреки хмуром аскетизму средневековья. Для него показатели движения - это прежде всего «расписание видимой, успокаивающей целостности мировоззрения, критическая расстроенность мысли, страстное искание новых путей, стремление узасаднити это новое взглядами классиков».

И Петрарка, и Боккаччо - первые выдающиеся представители гуманизма не только в итальянской, но и во всей европейской литературе. Да и вообще новая эпоха берет свое начало в Италии, и на то есть, конечно, свои причины. В Италии феодальные традиции не были такие крепкие, как в некоторых других странах Европы, а ранний расцвет свободных городов-государств значительно способствовал возникновению и развитию новых идейных тенденций. Да и античность была для Италии наглядной реальностью, а связь с римским миром - еще не прерванной традиции.

Принадлежностью Боккаччо до гуманистического движения определяются не только черты его творчества, не только характер его деятельности, но и некоторые факты и особенности его жизни.

Уже было упомянуто, как внимательно он читал древних римских поэтов, влияние которых сказалось на его творчестве. Этот интерес к античности остался неизменным у Боккаччо на всю жизнь. Как и Петрарка, как и более поздние гуманисты, он - неутомимый читатель античных авторов, собиратель произведений. В одном из своих писем он с возмущением рассказывает приятелю о посещении какого-то монастыря. Он попросил монаха отпереть ему библиотеку. Оказалось, что она відімкнута. На рукописях - толстый слой пыли. Просматривая рукописи, Боккаччо заметил, что многие из них повреждены: повиривані страницы, пообтинані берега. «Грусть понял меня, - пишет он, - что произведения высокого ума оказались в руках таких невежд».

Не имея достаточно средств, чтобы заказывать рукописи писцам (как то делал Петрарка), Боккаччо списывал сам, достигнув в этом искусстве, по свидетельству современников, большого совершенства. Он собрал ценную библиотеку, немало рукописей получил от него в подарок Петрарка.

Боккаччо имеет еще одну заслугу в истории европейского гуманизма: он не первый в Западной Европе начал знакомиться в оригинале с греческими текстами. До тех пор, хоть имена Гомера, Платона, Аристотеля были среди гуманистов в большом почете, их произведения оставались неприступны. Греческого языка не знал никто, следовательно, приходилось ограничиваться лишь переводами или цитатами. Античный мир в основном оставался римским миром. У Петрарки был экземпляр поэм Гомера, он берег его как святыню, но жаловался, что Гомер ничего ему не говорит, остается для него немой. Боккаччо с помощью какого калабрийского [11] грека Леонтия Пилата научился читать по-древнегреческом и с помощью того же грека сделал перевод «Илиады» на латинский. Знание греческого языка у Боккаччо было недостаточное, то и перевод был далек от совершенства, но первый шаг был сделан - европейский гуманизм начал освоение еще одной культурной участка.

Яркой страницей не только биографии Боккаччо, но и всей истории итальянского гуманизма является приязнь между Боккаччо и Петраркой. На девять лет старше Боккаччо, признанный не только в Италии, но и за ее пределами, писатель, стоявший во главе целого гуманистического движения, Петрарка был для скромного и искреннего Боккаччо учителем, примером для подражания, недостижимым образцом. Он обращается к Петрарки в критические минуты, ища поддержки, советы, надеясь наставления. Тон его обращений всегда почтительный, захвачен, и то это риторика, а выражение настоящих чувств. Только раз его кумир и образец не оправдал его сподіванок (об этом уже была речь), когда предал идеал независимого, хоть и убогого жизни и пошел на службу к Висконти. Боккаччо - деятельный и неутомимый друг, он каждый раз то присылает своему приятелю некий ценный дар, то хлопочет в его делах. Личная встреча их состоялась довольно поздно, 1350 года, после того Боккаччо еще несколько раз навещал своего друга, а листовні отношения поддерживались между ними непрерывно. Переписка тех времен не было простым делом, - письма передавали или «с оказией», или присылали со специальными городскими гонцами - как раз тогда в Италии и возникла эта первая почтовая организация. Письма Петрарки имели очень большую популярность как материал к чтению, - следовательно, на них охотились, их списывали, распространяли, поэтому время письмо и не доходил до адресата. На это, правда, бывали и другие причины, которые живописно освещает Петрарка в одном из последних писем к Боккаччо: «Узнал я, что два мои подробные письма не дошли до тебя не дойдет и этот: их распечатывает пограничная стража; так предписывают ее господа, которых осознание собственной тирании заставляет непрестанно беспокоиться и собирать слухи. Если когда-то они списывали то, что было интересно их ослиным ушам, то теперь упростили дело и отпускают гонца совсем без листьев».

Боккаччо набожно перечитывал и списывал все произведения своего друга, восхищался ими, даже сжег значительную часть своих ранних итальянских стихов, считая, что они ничего не стоят в сравнении с лирикой Петрарки. Петрарка, осознающий свое значение, эгоистичный и самовлюбленный, позволяет собой восхищаться, воспринимает это как должное, но сам, несмотря на пышную риторику своих фраз о дружбе (да и несмотря на несомненную искреннюю приязнь к Боккаччо), относится к нему не без чувства превосходства. Показательно, что с «Декамероном» он познакомился [12] довольно поздно, через много лет после его написания. «Как-то попала мне в руки книга, которую ты написал на народном языке, видимо, в юности, - пишет он к Боккаччо. - Не буду уверять, что я ее прочитал, это была бы неправда. Я просмотрел книгу, как мандрівець, что наскоро, не останавливаясь, осматривает путь». Он похвалил начало «Декамерона». А особенно последняя сказка так пришлась ему по нраву, что он перевел ее на латинский язык, внеся в нее более риторики и общим местам «в ущерб реализму», как замечает Веселовский. Однако именно этот перевод на международный язык гуманистов способствовал ранней и широкой популярности произведения за пределами Италии.

Умирая, Петрарка не забыл в завещании и своего друга, отписав ему 50 золотых флоринов на теплую одежду, чтобы тот не мерз, сидя над книгой по ночам. Смерть Петрарки была тяжелым ударом для Боккаччо, что в письме к зятю Петрарки писал: «Твое письмо восстановил мое горе, и я снова проплакал всю ночь; не за ним, потому что знаю, что его жизнь, его посты и молитвы, его любовь к Богу и ближнему сподобили его вечного блаженства; я оплакивал нас, тех, кого он покинул, что остались, как корабль без стерничого в бурю».

Обратимся теперь к «Декамерону», до того произведения, на котором, собственно, и основана в первую очередь мировая слава Боккаччо.

Написан он был где-то, видимо, в 1350-1353 годах. Его возникновение связано с трагическим событием - эпидемией чумы, охватившей многие города Европы, а 1348 года дошла и до Флоренции. Между прочим, именно в то время умер писателей отец, и кое-кто из историков литературы считает, что он также стал жертвой эпидемии. Описанием чумы и начинается «Декамерон», поветрие - это как отправной пункт в композиционном замысле писателя. Композиция «Декамерона» хорошо известна всем.

Дав подробную и искусную картину эпидемии (картину, что вызвало недоумение уже современников, начиная с Петрарки), зупинившися на том, как поветрие влияла на разных людей, которые вызвала настроения и стремления, писатель тем самым подготовил и оправдал то, что произошло дальше.

Десять молодых людей, - семь женщин и три юноши, - встретившись случайно в церкви, решили временно оставить город, поселиться в загородных имениях, в стороне от очага эпидемии, и прожить это время, пока свирепствует эпидемия, как можно спокойнее, в развлечениях, пении, особенно в рассказах. Намерение выполнено, рассказчиков десять, за городом они остаются десять дней, каждый из них ежедневно рассказывает по одной рассказке, следовательно, с помощью этого композиционного принципа объединены сто рассказов. Название произведения находит свое объяснение именно здесь. Декамерон - произвольное, как это и раньше бывало в Боккаччо, греческое словообразования, значение которого - десятиденник. Исследователи заметили и вполне [13] средневековую числовую символику (правда, очевидно, без особого значения, лишь дань традиции). И три, и семь, и десять - это как раз цифры, в которых усматривали особую, тайную силу. В частности десять - выражение совершенства в числе, и в «Божественной комедии» Данте столько песен, сколько рассказов в «Декамероне».

Примерно такой способ нанизывания рассказов на один стержень, как в «Декамероне», также существовал и ранее, например в восточной литературе. Достаточно вспомнить хотя бы сказки 1001 ночи.

Несколько слов о жанре новеллы (рассказы). Боккаччо считают создателем этого жанра. До какой степени это так и есть, хотя такое утверждение требует определенного ограничения и объяснения. И самый жанр, и название существовали ранее, перед Боккаччо. Слово «новелла» имеет в итальянском языке значение «новости». Очевидно, перевод какого-то случая из жизни, бытовой анекдот был одним (не единственным) из источников возникновения этого литературного жанра. В Италии где-то в конце XIII или в начале XIV века была предпринята и попытка объединить и записать самые популярные образцы рассказов. Так возник сборник «Новеліно, или Сто древних повествований». Итак, получается, будто Боккаччо не начинает, а продолжает эту новелістичну традицию, завися от предыдущей сборки даже количеством своих новелл.

Не был он (по крайней мере в подавляющем большинстве случаев) и создателем сюжетов своих новелл. Опыты над источниками «Декамерона» проводило много представителей сравнительного литературоведения, и не только итальянских. Суммируя последствия многолетних исследований, французский исследователь Анри Оветт установил, что уже известные источники 85 рассказов, а неизвестны только для 15-ти. В ходе исследований возникали дискуссии, выдвигались разные предположения, порой довольно одностороннего и крайнего характера. Дело в том, что многие сюжеты «Декамерона» имеет блуждающий характер, встречается в разных интерпретациях в различных литературных памятниках, и не можно, конечно, установить, какая именно из этих памятников была известна Боккаччо, или, может, он не знал ни одной, которая дошла до нас, а взамен пользовался какой-либо утраченной или позаимствовал сюжет из какой устного рассказа. Тем исследователи заходили довольно далеко в этой охоте по источникам «Декамерона», наталкиваясь на такие, которых явно не мог знать Боккаччо. Следовательно, в таких случаях речь шла уже не о влиянии или использования, а о параллельном существовании двух произведений, которые имеют, возможно, общий источник. Так говорит, например, Веселовский, перечислив украинскую народную легенду о царе Соломоне, что напоминает девятую рассказ девятого дня «Декамерона». Даже для знаменитого описания чумы в начале «Декамерона» было найдено источник: греческий историк Фукидид описал чуму в Афинах. Фукидида Боккаччо не знал. С Фукідідового описания пользовался римский поэт Лукреций, что дал подобную же картину в своей поэме. Поэма Лукреция во времена Боккаччо не [14] была еще известна также. Но перевод этого места из Лукреция был у римского писателя IV в. н. есть. Макробия - вот его уже, говорят исследователи, Боккаччо знал бесспорно. Возможно, и так. Даже и сомнения не вызывает, что если бы нашему писателю случилось нечто подобное к его собственной теме, то он бы перечитал то место особенно внимательно, и, может, это и дало бы ему какие-то стимулы. Не исключено и впечатление от Макробия, особенно если при том не забывать, что описание чумы в «Декамероне» имеет еще один источник - саму болезнь и собственные непосредственные наблюдения писателя.

Итак, опыты над источниками сюжетов «Декамерона» накопили огромное количество литературных памятников: тут и восточная литература (восточная течение заметна в «Декамероне», доказывают и имена героев или героинь некоторых рассказов - Алибек, Алатісль и т. д.), и некоторые произведения античной литературы, а слишком античный роман (из «Золотого осла» Апулея заимствовано два сюжета - десятая повествование пятого и вторая - седьмого дня, в нескольких рассказов - схема греческого романа); здесь, наконец, и средневековая литература, в том числе и новелістична: французские стихотворные образцы городской литературы, так называемые фабльо, ну, и, конечно, итальянская новелістична продукция.

Далеко не всегда эти поиски источников имели характер бесполезной эрудиции, - исследователь доказал общность или заимствования, и на том можно успокоиться. Чаще всего речь шла о том, чтобы установить степень самостоятельности Боккаччо в пользовании материалом: что именно он берет, что исключает из распространенных версий, это могло не в одном случайные помочь в изучении идейного содержания произведения Боккаччо; которая его личное участие в художественной обработке заимствованного сюжета, - ведь этим устанавливается и мера его писательского дарования, и его роль в создании или, по крайней мере, развития новеллы. Именно такую работу, которая обобщила разнообразные и длительные опыты частичного характера, и выполнил итальянский литературовед Луиджи Руссо.

Одно сопоставление, по крайней мере коротенькое, стоит сделать и в этой статье.

Материалом для сопоставления будет семнадцатая повествование упомянутого уже сборника «Новеліно». Вот она:

«У одного царя родился сын. И мудрецы-астрологи провістили, что как не пробудет он десять лет, не видя солнца, то ослепнет. Поэтому царь приказал стеречь его, а когда прошло десять лет, приказал показать ему землю и небо, море, злато и серебро, и животных, и людей; среди всего прочего приказал показать ему и красивых женщин. Юноша спросил, кто это, а царь приказал сказать ему, что это демоны. Тогда юноша сказал: «Демонов я полюбил превыше всего». И царь сказал: «Отсюда видно, какая странная вещь женская красота».

Читатель узнал в только что рассказанном ту вставную новеллу (так сказать, сто первую новеллу «Декамерона»), которую сам Боккаччо [15] рассказывает во вступлении к четвертому дню своей книги. «Новеліно» не самая давняя памятка, где эта история встречается. Нет, конечно, у нас никакой уверенности, что именно оттуда ее взял Боккаччо. Но, во всяком случае, перед нами типичный образец новеллы добоккаччівського времени. Различие между ним и тем, что мы находим в Боккаччо, уж слишком разительна. Рассказ в «Новеліно» очень несложная, немного неуклюжая и нескладная со всеми этими «и сказал» и «приказал сказать». Это, собственно, притча, пример, единственная цель которого - иллюстрировать утверждение, помещенное в конце в словах царя. Это, говоря словами Веселовского, даже не коротенькое повествование, а схема повествования.

Совсем иное находим в Боккаччо. Он прирожденный рассказчик, это не самая сильная черта его таланта, недаром в ранних его произведениях исследователи видели зародыш некоторых рассказов «Декамерона». Он умеет подобрать детали, создать картину, оживить ситуацию, - будто это его стихия.

Интересно, что Боккаччо выбросил абстрактного «одного царя», перенес действие в Италию, даже в «наш город». Это сделано не только в этой рассказке. Литературоведы подсчитали, что в 87 рассказах его книги действие происходит в Италии, причем здесь он вмещает часть заимствованных сюжетов, но существует и целая группа рассказов коренного, местного происхождения, в основе которых, возможно, были и действительные случаи, и жизненные наблюдения.

Небольшое сопоставление показало, разница в стилистическом оформлении существует между предыдущей версией и обработкой того самого сюжета в Боккаччо. Можно было бы продолжить подобные параллели, и тогда мы увидели бы еще много того, что следует считать индивидуальным вкладом Боккаччо: перед нами выступил бы и Боккаччо-психолог, стремится мотивировать поступки людей и как-то обозначить черты их характера, тогда как этого нет в предыдущей традиции. Мы увидели бы умение наблюдать и находить бытовые детали. Очень интересное явление, наконец, составляет язык «Декамерона», - достаточно сложный конгломерат нескольких разных тенденций. Одна из них - это народная стихия, живая тогдашняя речь пересыпана пословицами, прибаутками, чисто разговорными оборотами. В этом направлении, в направлении демократизации литературного языка, Боккаччо пошел значительно дальше своих великих предшественников, - ни Данте, ни Петрарка не приближались такой степени к разговорной речи. Правда, и тематика их произведений требовала совершенно иного стилистического наряд. Выдающийся итальянский поэт и литературовед Дж. Кардуччи в своем очерке «Развитие национальной литературы в Италии» говорит о трех ее элементы - церковный, рыцарский и народный, отмечая, что преимущество народного элемента больше всего ощутима в творчестве Боккаччо. Это замечание Кардуччи можно в равной степени распространить не только на тематику и идейное направление, но и на язык Боккаччо. [16] Но обиходно-разговорный элемент - не единственная составляющая доля в языке «Декамерона», может, даже не она в первую очередь бросается в глаза. Очень прочная в языке «Декамерона» риторическая течение. И сами рассказчики, и герои каждый раз прибегают к средствам ораторского языка, наследуя лучшие примеры античного красноречия. От скудной, простоватой, убогой повествовательной манеры «Новеліно» в «Декамероне» не остается ничего. Складывается такое впечатление, что Боккаччо, взяв «ниже», простонародный и языком, и тематикой литературный жанр, прозаическую новеллу, пытается вознести его до уровня высокой литературы всеми средствами - в том числе и языковым оформлением, - подражая высшие литературные примеры, античную ораторскую прозу. Надо, однако, иметь в виду, что риторическая стихия очень прочная и в античных образцах повествовательной литературы - достаточно вспомнить греческий роман или того же Алулея. Не везде и не всегда риторика уместна в речи героев «Декамерона». Историки литературы давно уже отметили, как искусственно выглядит, когда, например, в первой рассказке четвертого дня взволнованная Гізмонда в трагической ситуации обращается к отцу с длинной речью, построенной по всем предписаниям ораторского искусства. Или, скажем, в семь рассказке восьмого дня бакаляр, заманив с целью мести вдову на башню, стоя внизу, упрекает ее. Здесь, как говорит Веселовский, «ритор подсказывает психологу», писатель «выходит за пределы психологического момента», он «забывает критическое положение своих героев», заставляя их произносить обвинительные и защитные речи, не минуя ни одного аргумента, придерживаясь всех норм риторики.

На нынешнего читателя от всего этого попахивает какой-то архаичностью, так же как и от слишком подробных описаний, от однообразных повторений в вступлениях - перед началом и после окончания каждого дня. Но есть в этом и печать своеобразного стилистического очарование.

Я пытался показать, насколько усовершенствовал Боккаччо рассказ в сравнении со своими предшественниками. С примитивно-простой, неуклюжей рассказы (образец его приведен выше) предыдущих, преимущественно анонимных авторов он берет разве что сюжетную схему. Художественная обработка целиком принадлежит ему. В этом смысле его действительно, не преувеличивая, можно назвать создателем жанра новеллы.

Давно уже вошло в обиход противопоставление «Декамерона» Дантовій «Божественной комедии», и выдающиеся историки итальянской литературы - де Санктис, Кардуччи - охотно повторяют в применении к «Декамерону» формулу «человеческая комедия». И действительно, все разнообразие человеческой жизни, суета и мешанина фигур, ситуаций поражает читателя «Декамерона». Кажется, впервые в мировой литературе такой калейдоскоп жизни перешел перед читателем на страницах произведения. Автор пытается как-то уподкувати[17] пестроту своих картин, группируя их более-менее по смыслу: каждый день посвящен рассказами какой-то одной тематики. Основное настроение «Декамерона» - смех, безудержный, немного даже намеренно беспечный (не забудем психологической основы этих веселья - это все же своеобразный «пир в чуму», определенный выход за нормы повседневного поведения). Итак, поэтому здесь столько рассказов, где жизнь воспринято в его комическом аспекте, - веселые выходки, обман, остроумные ответы, торжество хитрости и изобретательности - все то, что отдельными дрібочками было рассыпано во французских фабльо, в провансальских «новас» итальянских новеллах, все, чем питались рассказчики и слушатели устных рассказов, - все это плещется и переливается через край, сконденсоване в книге Боккаччо.

Но хватает здесь и рассказов уважаемого, даже трагического содержания, причем этот почтенный элемент особенно возрастает в конце книги.

Существенно ощущается в «Декамероне» и дидактический, поучительный момент. Вопреки легкомысленной беспечности многих сюжетов и сам автор, и его герои морализируют, произносят сентенции, делают выводы. О. Веселовский, который в своей книге разделительные о «Декамерон» дал название «Художественные и этические задачи «Декамерона», вполне справедливо подчеркивает, что поиски мировоззрения, невпокійна атмосфера идейных поисков нашла свое отражение и в «Декамероне». И то там, то здесь сквозь легкомысленную ткань жизни, времени достаточно свободного, проступает серьезная мысль, если не решена, то по крайней мере поставлена важная проблема. Достаточно среди других многочисленных примеров выбрать хотя бы знаменитые рассуждения Гізмонди с уже упомянутой первой повествования четвертого дня о том, что ни высокий род, ни богатство, а личные качества человека дают право на благородство.

И вот здесь уместно будет остановиться на одном моменте: несколько рассказов эротического характера, достаточно откровенных, вызвали негодование суровых моралистов еще при жизни Боккаччо. Это от их нападений боролась против он во вступлении к четвертому дню, и именно об этом эпизоде вспоминает Петрарка, писал своему другу о его книге: «Заметил я, что на тебя напали псы. Но ты нагукав на них и отбился палкой». И в более поздние времена «Декамерон» не раз был объектом разнообразных преследований. Уже в 1497 году среди кипы книг, которые жгли фанатичные сторонники Савонаролы, были и произведения Боккаччо. Эти «свободные» и еще антидухівницькі мотивы «Декамерона» вызвали подозрение и нерасположение цензуры во все времена, начиная от вмешательства папской курии, что в 1572 году приказала выдать «Декамерон» в соответствии «очищенном» виде, и кончая царской цензурой, что в 1891-1892 годах позволила издать перевод Веселовского только с крупными купюрами, а полностью была напечатана очень ограниченное количество экземпляров [18] , так сказать, «для научных библиотек». Да и вне цензурными вмешательствами время еще мелькнет среди читателей взгляд на произведение Боккаччо, как на «легкое», легкомысленное, чуть ли не порнографическое чтения.

Не Боккаччо изобрел такие сюжеты. То, что есть в образцах средневековой литературы, он пересказывает время с большей сдержанностью, да и то пытается психологически мотивировать наличие такой тематики в «Декамероне»: эпидемия вызвала этот чрезмерный, немного конвульсійний взрыв жизнерадостности, заставила говорить (в том числе дам) такое, чего бы они не сказали и не скажут в обычной каждодневной ситуации.

Надо еще учесть и то, что тогдашние представления о приличное, о границах дозволенного в разговоре не совсем совпадали с позднейшими, в том числе и нашими представлениями. Следовательно, нужно воспринять эту сторону «Декамерона» как она есть, без лишнего, чаще всего фальшивого, ханжеского пуризма и переживания, но, конечно, и без лишних апологий и попыток всячески защитить и оправдать классика. Образцом здесь может быть хотя бы позиция академика Веселовского, который писал: «Я пытался избежать предвзятости, следуя исторической точки зрения, что исключает чрезмерное увлечение и чрезмерные нарекания, а тем более оббілювання, часто лицемерное, которого автор «Декамерона» так же не нуждается, как и защитников, особенно неумелых».

А попытки обвинить, и, особенно, защитить были, и время действительно ущербны. У Боккаччо видели то какую-то «здоровую эротику», которую нужно обязательно следовать, противопоставляя «занепадній», то приписывали ему, как изобретение, «реабилитацию плоти, продиктованную жизнерадостным духом Возрождения», будто эта «плоть» не достаточно фигурирует в средневековых произведениях, которые были образцами для Боккаччо. А с другой стороны - вульгарно-социологическое обвинения, что, мол, «сексуальная этика «Декамерона» - это прикрытый изысканными формами светского обращения анархизм, свойственный буржуазной интеллигенции в моменты идеологических сдвигов». Еще и до сих пор временами промелькнет где-нибудь неуклюжая попытка защиты Боккаччо. Вспомнит, например, автор предисловия к русскому изданию «Декамерона» вторую рассказ третьего дня о том, как конюху повезло переспать с королевой, и умиляется, доказывает, прибегая к высокому стилю, как конюх у Боккаччо ничем не уступает перед королем, как он, благодаря уму и ловкости, «сумел добиться осуществления своих любовных целей». Несоответствие между легкомысленным сюжетом и его торжественной интерпретацией в критика производит чуть аж комическое впечатление.

Несколькими словами надо еще вспомнить многочисленные рассказы про попов и монахов. В этих сюжетах, что ими вплоть изобиловала средневековая городская литература, вполне справедливо видят как отражение действительного положения вещей, так и проявление свободомыслия, антикатолицьких, [19] или даже шире, антицерковных настроений. Такое же звучание имеют эти мотивы и в «Декамероне». И антиклерикальной направленности «Декамерона», что распространяется и на папскую курию (см. вторую рассказ первого дня), не следует и преувеличивать. Боккаччо не только остается на почве католицизма, у него даже в мыслях не было отрицать существования института монашества. То уже другое дело, что объективные последствия «значительно превысили субъективные намерения Боккаччо, - «сатира «Декамерона» в сознании следующих поколений получила внятного антирелигиозной направленности» (С. Мокульський).

Единое художественное произведение, которое Боккаччо написал после «Декамерона» (если не брать во внимание латинских еклог и нескольких стихотворений, написанных незадолго до смерти), - это аллегория «Корбаччо, или Лабиринт любви» (1354-1355) - чрезвычайно резкий памфлет на женщин, немного даже неожиданный на первый взгляд для автора «Декамерона». Исследователи видят в этом произведении автобиографические, личные мотивы: Боккаччо ухаживал за какой-то флорентийским вдовой, на этот раз его залеты не имели успеха, он оказался в положении бакаляра с той повествования (седьмой восьмого дня), о которой уже говорилось. Как и герой этого повествования, Боккаччо замыслил месть, поэтому памфлет был осуществлением этой мести. Будто Дайте в начале «Божественной комедии», Боккаччо заблудился в страшном, диком лабиринте, в дебрях, где полно хищников. Вместо Вергилия спасти его появляется старый величественного вида. Это покойник, муж той самой вдовы, он проходит муки чистилища за позорную терпимость, с которой при жизни относился к женин легкомысленного поведения. Именно он и произносит пылкие обвинения против женщин, обвинения, которые заставляют вспомнить шестую сатиру Ювенала. И не только Ювенала. Средневековье знало большое количество разнообразных произведений такого же направления.

Надо, однако, сказать, что возникновение «Корбаччо» нельзя объяснить только упомянутым эпизодом в биографии Боккаччо. К этому периоду его жизни относится начало определенного перелома в настроениях, определенного кризиса, которую он переживал со свойственной ему остротой и страстью. Сомнения, неуверенность в себе, приступы болезненного самоотрицание - все это было присуще писателю и раньше. Теперь эти настроения усиливаются. Всю свою дотеперішню литературную деятельность Боккаччо склонен расценивать как сплошную ошибку, как следования ложным путем, как что-то легкомысленное.

К этому приводили его соображения этического содержания, и тогдашние взгляды на место отдельных жанров в литературной иерархии. Содержание подавляющего большинства произведений и их язык (народная, то есть итальянская вместо латинской) - в глазах современников накладывало на творчество Боккаччо отчетливую печать литературы второго сорта. [20]

Ведь и Петрарка считал, что право на вечность ему дадут не итальянские стихи, посвященные Лауре, а почтенные произведения, подлинные образцы «высокой литературы», как героическая поэма «Африка». Но, придерживаясь такого взгляда, афишируя пренебрежение к своим «мелочей», Петрарка продолжал упрямо работать над ними до последних дней жизни - заключил эти стихи в сборник, заказал переписувачеві новую копию с чистыми страницами для возможных приложений, вносил исправления и варианты. Что им руководило: обычная самоуважение, которая заставляла его ценить каждое свое слово, или, может, какой-то инстинкт, бессознательно восстает против взглядов эпохи? Трудно сказать.

Не то в Боккаччо. Уверовав в суете и греховность своего литературного творчества, он готов был бы уничтожить все, что до сих пор написал, отзывается о свои произведения с преувеличенной резкостью и пренебрежением. Сначала он попытался перейти к «серьезной», латинской поэзии, следствием чего было шестнадцать еклог, а впоследствии и вовсе оставил поэзию.

Биографы говорят еще об одном более поздний эпизод, что сыграл свою роль в «возвращении» Боккаччо, - 1361 года к нему явился с наущению какой-то монах Джоакино Чане. Он убедил Боккаччо, его поэтические произведения - большой грех перед Богом. Те сомнения и колебания, что их переживал Боккаччо, еще усилились после этой проповеди. В состоянии крайней растерянности Боккаччо решает не только отказаться от поэтического труда, а даже продать свою библиотеку.

Невольно вспоминается другой эпизод, - история Гоголя, который пережил нечто подобное и с такими же трагическими последствиями для своей деятельности.

Интересная достопримечательность настроений старого Боккаччо - письмо к Майнардо Кавальканти (1374), в котором он отрекается от «Декамерона» как неморального произведения.

Последние годы своей жизни Боккаччо посвящает исключительно научным трудам, что писаны на латинском языке. Крупнейший из этих произведений, следствие более чем двадцатилетней работы, - «Генеалогия богов» - огромный трактат по античной мифологии. Одновременно Боккаччо работал еще над несколькими небольшими трактатами: сборниками биографий «О несчастной судьбе знаменитых людей», «О знаменитых женщинах», «О названия гор, озер, рек, болот и морей» - нечто вроде географического словаря.

В свое время эти трактаты имели достаточно широкую популярность, их ценили, а теперь они интересны только исследователям эпохи и литературоведам, изучающим Боккаччо, как свидетельство его трудолюбию и эрудиции, как показатель его наклонностей ученого-собирателя, каталогизатора событий и фактов.

Особое место в наследии Боккаччо принадлежит его трудам, посвященным Дайте. Боккаччо - один из ранних биографов великого поэта. Над биографией Дайте он работал еще в 1363-1364 годах. [21] В 1373 году во Флоренции было основано кафедру для объяснения творчества Данте. Лектором пригласили Боккаччо, который успел прокомментировать только часть «Божественной комедии». Лекции прекратила недуг.

Умер Боккаччо 21 декабря 1375 года в Чертальдо. Свои книги он завещал в «доживотне» владение одному ученому монаху. Особым пунктом в завещании были отписаны определенному монастырю все мощи, которые Боккаччо «собирал везде в течение долгого времени и с большими трудностями».

Читателей рассказы о брате Лук, который морочит нехитрых крестьян в Чертальдо, показывая им святые мощи, этот пункт в завещании Боккаччо не должен поражать неожиданностью. О настроении Боккаччо последних лет уже была речь, как и о степень и характер антицерковной направленности «Декамерона».

Для первых биографов Боккаччо - прежде всего автор ученых трактатов. Одни совсем не упоминают его художественных произведений на итальянском языке, некоторые, как, скажем, Филиппо Виллани, его преемник в комментировании Данте, вспоминает, но как? Перечислив все его латинские ученые труды, он добавляет: «Существует еще много священного писания на народном языке, рифмованные, а которые и прозой, где за развратность молодого возраста он шутит слишком откровенно».

И постепенно центр внимания перемещался именно на эту попранную долю наследства Боккаччо, на его художественные произведения, в частности на рассказы. За столетия, прошедшие с его смерти, можно уже было найти такую полную захвата оценку его «Декамерона» в примечаниях флорентийского государственного деятеля и поэта Лоренцо Медичи до своих стихов: «Кто читал Боккаччо, человека найученішу и найкрасномовнішу в мире, тот наверняка скажет, что он не имеет равных не только вычурностью, но и словесным богатством. Кто задумается над разнообразием сюжетов «Декамерона», то высоких, то будничных, то низких, которые охватывают все, что только способно волновать человека, - любовь и ненависть, страх и надежду; кто обратит внимание на все эти баснословные уловки и хитрости, на отображение всех возможных характеров и страстей, которые только бывают на свете, тот, без сомнения, придет к выводу, что ни один язык в состоянии выразить этого лучше, как наша!»

Как видим, апология Боккаччо одновременно является и прославлением возможностей итальянского литературного языка, что все больше и больше приобретает права, вытесняя из обихода латинскую. Так постепенно вырисовывается образ Боккаччо как одного из великих основоположников национальной итальянской литературы, создателей итальянского литературного языка.

Надо добавить, что влияние Боккаччо на развитие литературы определился довольно рано и очень заметно, и прежде всего в области его любимого жанра - повествования. Количество новелістів, [22] шла по следам Боккаччо, в итальянской литературе XV-XVII веков очень значительная. Порой это рабские подражания, - такая, например, новелістична продукция Серкамбі. Иногда скромные литературные данные отвергают этих подражателей далеко в прошлое, - недаром об одном из них, о Саккеті, исследователь говорит, что вопреки хронологии Саккеті выдается предшественником Боккаччо.

Самый значительный из новелістів XV века - Мазуччо - в своих рассказах усиливает антицерковні мотивы. Возрождается и жанр фацеції, коротенького анекдота, будто рассказы в зародыше. Классический представитель этого жанра Поджо Браччоліні написал свою сборку на латинском языке. В новелістів XVI века Банделло, Джіральді Чінтіо - начинают преобладать трагические мотивы. Нашел этот жанр своих представителей и в других европейских литературах. Часто связь с «Декамероном» чувствуется то в композиционной схеме (обязательное обрамление), то по крайней мере в названии («Гептамерон» французской писательницы Маргариты Наваррской, «Пентамерон» Джамбаттиста Базиле, писателя XVIII века, тематически имел уже мало общего с Боккаччо).

Широкое развитие новеллистики в последующие века - доказательство жизненности жанра, введенного в обиход «Декамероном» Боккаччо.

В нескольких словах надо еще коснуться вопроса о реализме Боккаччо.

До недавнего времени в нашем литературоведении случались довольно-таки неисторические взгляды в этом вопросе. Реализм считали какой-то надісторичною категорией, свойственной всем литературным произведениям, независимо от времени их возникновения, чтобы только там оказались хотя бы отдельные элементы правдивого отражения действительности. Этот термин постепенно терял всякий историко-литературный смысл, превращаясь в похвальную этикетку, наліплювалась на творчество каждого писателя, заслуживающего положительной оценки. Следствием известных дискуссий, посвященных проблеме реализма (начиная с 1957 года), было отрицание такого антиісторичного подхода. Получил поддержку и возобладал взгляд на реализм не как на наличие большего или меньшего количества элементов правдивости в отражении действительности, а как исторически обусловленный тип художественного мышления, который развился лишь в определенных исторических условиях. Некоторые из участников дискуссии готов был датировать начало развития реализма в литературе XIX веком. Но большинство историков литературы продолжает отстаивать тот взгляд, что начал реализма надо искать в литературе эпохи Возрождения. Следовательно, в кругу этих дискуссионных вопросов снова оказалась и творчество Боккаччо. Конечно, не произведения раннего периода. Хотя исследователи видят там не одну деталь, которая дает возможность предчувствовать более поздние достижения Боккаччо-новеллиста, но это сочетание мотивов средневековой поэзии по результатам изучения античных авторов лишает возможности говорить об этих произведениях как о зародыш реалистического искусства. [23] В рассмотрение вопроса входят, таким образом, лишь произведения зрелого периода - «Ф'ямметта» и, особенно, «Декамерон». О реализме «Декамерона» часто говорили и старые исследователи, например Веселовский, но они имели в виду лишь такие свойства, как внимание к психологии героя, точно наблюденные и сочно переданы бытовые черты. И действительно, ни у кого из итальянских (и не только итальянских) современников Боккаччо мы не найдем такой близости к быту, к истокам народного языка и, в конечном итоге, и к жанрам народной литературы. Противоречивость его положения заключалась в том, что он и сам не осознавал исторического значения своей деятельности, придерживаясь распространенного тогда мнения о превосходстве «ученого» латинской поэзии.

Не все рассказы «Декамерона» стоят на одном художественном уровне. Более бледными кажутся те, которые ему подсказывало не жизнь, а исключительно лишь литературные образцы, где бытовое фон менее внятное, а на первый план выступают условные, традиционные ситуации. Такие, в большинстве случаев, новеллы десятого дня. Еще Кардуччи отметил ту особенность Боккаччо, «добрых последствий он достигал только тогда, когда имел дело с действительностью».

Следовательно, если искать зачатки реализма в литературе Возрождения, то «Декамерон» Боккаччо как раз и принадлежит к несомненным и ярких его образцов. Но рассматривая произведение Боккаччо в такой перспективе, надо предостеречь от одного упрощенного подхода к делу. Очень легко, воспринимая «Декамерон» как этап, и притом начальный этап в развитии реализма, в свете более поздних его достижений, «отделять зерно от плевел», подсчитывая плюсы и минусы каждой рассказы Боккаччо, видя там достижения, там срывы, там приближение, а там уход от правды жизни. Но произведение искусства - не сумма таких положительных или отрицательных качеств, а органическое единство, это всегда что-то своеобразно-неповторимый. Так его и надо воспринимать. Не следует требовать от начальных шагов реалистического искусства тех глубин, которые оно постигло позже. И «Декамерон» Боккаччо не только этап на пути развития литературы, но и книга, что остается живой эстетической ценностью. Эта книга не принадлежит к числу тех «вечных спутниц», к которым хочется возвращаться часто, в которых ищешь ответы на самые жизненные вопросы. Не в ней сосредоточено наибольшее идейное богатство и наибольшее проникновение в человеческую природу. Но свои прелести есть и в ней, - и современного читателя не раз и развлечет, и наведет на уважительные мысли пестрая толпа человеческих фигур, населяющих страницы этой книги, разнообразие приключений и событий, страстей и характеров, не раз очарует и старомодная, привлекательная в своей старинной красноречия манера повествования, благовония того прошлого, что исчезло без поворота, а столькими нитями связано с современным.

Осталось сделать несколько внимание о украинские переводы «Декамерона». Первое повествование четвертого дня существует в украинской [24] версии, что относится к концу XVII или начале XVIII века. Трагическая история любви Пзмонди и Гвіскардо пересказана силабічними стихами(1). Перевіршовано эту повествование с польского, также стихотворной переработки, принадлежавшей известному поэту и дипломату Я. А. Морштину. Автор украинской переработки неизвестен, как неизвестно оставалось читателю имя Боккаччо.

(1) Опубликовал В. Науменко в журнале «Киевская старина» (1885, VI), перепечатано в «Хрестоматии древней украинской литературы» А. И. Беленького.

Самая ранняя несмелая попытка украинского перевода состоялась в 1879 году, когда во львовской «Правде» (с. 115-119) П...ый (Михаил Подолинский) напечатал начало вступления (описание чумы), предупредив свой «перевод с итальянского» коротенькой заміточкою, в которой кратко охарактеризованный «оден из старейших и найславнійших итальянских писателей» и его произведение, о котором говорится между прочим: «О некоторые из этих рассказов можно сказать, что они не годятся для девичьих пансионатів, но природный юмор всех рассказов «Декамерона», высокий комизм и правдиво гениальный способ повествования ставят их при всей щепетильности предмета несравнимо более чем многих новомодных романов и драматических образований, заправляних сладким їдом».

Одно предложение даст нам представление о этот перевод: «Говорю, следовательно, что годы от спасаючого рождества сына Божьего уже были дошли до числа 1348, когда в славнім городе Флоренции, найкраснішим между всеми итальянскими городами, появилась смертоносная зараза. Может, через влияние небесных тел, а может, за наши вины справедливым Гневом Божьим для наказаня смертельных зіслана, появилась она на всході».

Книга: Григорий Кочур Джованни Боккаччо

СОДЕРЖАНИЕ

1. Григорий Кочур Джованни Боккаччо
2. Как можно убедиться, перевод стоит на уровне тогдашней...

На предыдущую